Звезда пленительного счастья

В большинстве случаев люди, даже злодеи, гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем.

Ф. М. Достоевский

С окончания их заграничного похода проходит шесть лет, и каждый год проносится, как мимолётный сон. Разумовский даже не успевает толком их отследить — он слишком занят то службой, то приёмами, то сборищами его верных товарищей. И тем не менее, несмотря на наполненность, его жизнь кажется ему пустой и бессмысленной. В ней есть почти всё, но нет главного — Великой идеи, ради которой не жалко будет умереть, и которая, по убеждениям Сергея, обязана быть в каждой жизни. Иначе жизнь эта просто не будет иметь никакого значения. Он пытается писать стихи, но почти сразу бросает; пытается забыться в книгах, но не помогает и это. У Сергея Разумовского, у которого есть всё, одновременно с этим нет ничего, и он ничего не может с этим поделать. Единственная отдушина в этих душевных муках — Олег Волков. Сергей любит его нежно, тоскует по нему, когда того нет рядом, и захлёбывается хорошо скрытой радостью, когда тот возвращается. Иногда ему интересно, смотрит ли он на Олега так же, как Игорь смотрит на Пчёлкину, с которой Гром за минувшие годы успел обручиться. Наверно, нет; иначе в обществе неминуемо поползли бы слухи. Чему они хорошо научились — так это прятаться. И всё же Волков не в состоянии полностью забить дыру в душе Сергея. Тот не находит себе места, тяготится своей бессмысленностью, как он сам считает, и отчаянно ищет ту самую Великую идею, без которой просто не может жить. Великая идея приходит неожиданно. Однажды он видит, как у двуколки один из дворян замахивается на мужика из своей дворни, и его поражает, словно молнией. Сергей ловит дворянина за руку, чем провоцирует жуткий скандал, но этот случай все равно не идет у него из головы до самого вечера. До самого вечера у него перед глазами стоит забитый, полный благодарности взгляд несчастного мужичка.  Тем же вечером к нему приходит Волков, и это как нельзя кстати. Разумовскому очень нужно поговорить с ним о случившимся, и, хотя первое время им не до разговоров, с мысли его не сбивают даже шершавые губы Олега на его шее и плечах.  — Олег, — говорит Разумовский, глядя в потолок, когда оба лежат на его широкой кровати. — Ты никогда не думал, что уклад несправедлив?  — Чего вдруг ты задумался об этом? — лениво спрашивает Олег, которого после плотских утех всегда ощутимо клонит в сон.  — Просто задумался, — уклончиво отвечает Разумовский и поворачивается на бок. — Так думал или нет?  Его пальцы скользят по Олеговой скуле, ближе к губам, но стоит Волкову попытаться поймать ими подушечки, как Сергей цепко ловит его за подбородок и заставляет смотреть себе в глаза.  — Послушай, — жарко шепчет он, склоняясь навстречу. — Ведь у людей, простых людей, практически нет прав в нашей стране. Помещик вправе передаривать своих крепостных, словно какие-то вещи, может запретить крестьянину жениться по своему желанию, может даже убить его, и ему за это почти ничего не будет. Разве это справедливо?  Олегу явно сложно размышлять о судьбах родины, когда Сергей настолько близко, но он честно пытается. В конце концов хмурит брови, и лаконично, как и всегда, оброняет:  — Несправедливо.  — О том я и толкую, — удовлетворённо резюмирует Сергей и убирает руку, но его запястье тут же перехватывают.  Волков гладит большим пальцем тонкую кожу на его кисти, с непомерной нежностью скользит им выше, к плечу, и в конце концов обхватывает рукой чужую шею. Разумовский стряхивает его руку почти раздражённо.  — Олег, я ведь говорю о серьёзных вещах. — в его голосе сквозит едва заметное недовольство. — В нашей с тобой стране ежедневно чинится произвол господ над слугами. И это только вершина беды, если подумать.  — Хорошо, Сережа, — в конце концов сдаётся Олег. — Давай поговорим, коли уж тебе неймётся. И что ты собираешься с этим делать?  К затеям своего старого друга он привык относиться с лёгким, добрым снисхождением. Он точно знает: если Сергей что-то задумал, заставить его бросить эту затею решительно невозможно. Только вот в этот раз Разумовский явно прыгнул выше головы; тот хоть и любил разглагольствовать о несправедливости, на уклад целой империи пока не замахивался. Ровно до этого дня.  Разумовский молчит, задумавшись. Олег придвигается к нему ближе, почти невесомо поддевает его сгибом пальцев под подбородок и вынуждает приподнять голову, заглядывая в голубые, как небо, глаза.  — Твои мысли безоговорочно правильны, — негромко говорит он. — Да разве мы можем с этим что-нибудь сделать?  Сергей сжимает губы в плотную линию. Он явно недоволен тем, что Волков сходу не загорелся его стремлениями к лучшему, но не говорит об этом вслух. Только отводит глаза в сторону и едва слышно отвечает:  — Что-нибудь да можем.  Олег вздыхает, а потом берёт его за затылок и затыкает Сергею рот крепким поцелуем. Разумовский хочет было возмутиться, но Волков держит крепко, так, чтобы он не вырвался, и продолжает целовать его, настойчиво, напористо, будто хочет доказать, что Сергей принадлежит только ему. И тот сдаётся — обвивает руками чужую шею, зарывается пальцами в жесткие волосы на коротко стриженом затылке. Олегу в такие моменты почти невозможно сопротивляться. Волков подминает его под себя, вжимая спиной в мягкую перину, и скользит мозолистой ладонью от плеча к боку, от бока к бедру, и у Разумовского вырывается непроизвольный хриплый вздох. Он уже чувствует, как начинает гореть — жар расходится от низа живота вверх, к плечам и шее, и наконец горячим костром зажигает щёки. Его белая кожа всегда легко краснеет. Настолько легко, что иногда это почти стыдно.  Они больше не разговаривают. После этого дня всё идёт, как и раньше, но Сергея это больше не тяготит. Теперь ему есть, о чём размышлять — есть, чем гореть. Он много думает об укладах своей родины, и всё больше приходит, к выводу, что ей нужны перемены. Эти мысли окрыляют его, как окрыляют людей любые смелые размышления, и его жизнь, впервые после победы над Наполеоном, обретает тот великий смысл, к которому он так стремился. Чем больше Разумовский думает об этом, тем больше ему нужно делиться своими мыслями; тем сильнее необходимо нести пламя души своей окружающим. Поэтому на следующем же сборище своих товарищей он осторожно касается этой темы.  Они не выдадут его — Разумовский об этом знает. Они все слишком трепещут перед ним, слишком привыкли заглядывать ему в рот, ловить каждое его слово, и сейчас ему это как никогда на руку. Да и не говорит он ничего такого, за что можно было бы выдавать; его слова воодушевляющи, но во многом непосредственны и наивны, полны самых смелых надежд на то, что император и сам поймёт всё это. Сергей много говорит о том, какое светлое будущее их ждёт, если Российская империя последует за Европой — если создаст конституционную монархию, откажется от душащего ее крепостного права, введет суды присяжных. Все внимают ему с большим вниманием, время от времени поддерживая, как и всегда, и только Вадим стоит в стороне, непривычно молчаливый, и лениво пожёвывает зубочистку из гусиного пера.  Когда все начинают расходиться, Вадим подходит к нему, и, не выпуская изо рта зубочистки, оброняет тихое, едва уловимо насмешливое:  — Ваше сиятельство, позвольте на пару слов.  Сергей замирает и медленно опускается обратно на стул, кивая Вадиму на соседний. Тот садится и вальяжно закидывает руку на спинку. В столовой, кроме них, уже никого не осталось. Драгомиров молчит, выдерживая почти театральную паузу, и Разумовский молчит следом. В конце концов он не выдерживает.  — О чём же вы хотели поговорить? Считаете, я не прав?  Вадим усмехается уголком губ.  — Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, — отвечает он. — Не мне судить, правы вы, или нет. Но я знаю, что в Петербурге есть общество, которое разделяет ваши взгляды. Вам лучше бы изложить свои размышления им, а не вашим верным подпевалам, которые забудут обо всём этом, едва выйдя за пределы вашей усадьбы.  Сергей молчит. Вадим, если подумать, прав: тот хоть и кажется простым солдафоном, на самом деле далеко не так прост.  — Подумайте об этом на досуге. — Драгомиров поднимается с места, коротко склоняет светлую голову и направляется к дверям.  — Постойте. — Сергей запоздало поворачивается ему вслед. — Откуда же вы знаете об этом обществе?  Вадим на это только улыбается во все зубы.  — Я предпочту оставить это своим козырем, — говорит он. — Моё глубочайшее почтение.  Сергей остается сидеть в столовой в полном одиночестве, и в его голове роятся самые разные мысли. В Петербурге существует некое тайное общество, разделяющее его взгляды — от этой вести у него будто появляются крылья. Он не одинок в своих размышлениях; не одинок в желании изменить страну к лучшему. Вопрос о том, откуда об этом обществе знает Вадим, кажущийся бесконечно далёким от всех политических вопросов, Разумовский решает оставить на потом. Сейчас важно не это — только то, что существуют в мире люди, мыслящие так же и о том же, как он сам.  Он встаёт с места, только когда в столовой появляется прислуга, чтобы убрать со стола; поднимается к себе в кабинет и садится за дубовый стол, сразу взявшись за перо. Олег отсутствовал сегодня по службе, а значит, Сергей не может рассказать ему о случившемся лично; тем не менее, он слишком воодушевлён, чтобы ждать следующей встречи.  Слова скачут галопом пущенной в карьер лошади, стремясь обогнать и перебить друг друга: Разумовскому приходится приложить усилия, чтобы писать складно.  «Mon loup*, — пишет он. — Я узнал сегодня потрясающую весть…» «..существуют на свете люди, разделяющие те же взгляды, что и мы с тобой. Не буду говорить, откуда я узнал о них; скажу только, что собираюсь разыскать их в кратчайшие сроки и, если сказанное мне окажется правдой, примкнуть к ним. Глубочайше надеюсь, что и ты будешь при этом присутствовать.  Ах, mon loup, не описать словами, как я счастлив сейчас, пока пишу тебе эти строки. Счастье это похоже на птицу, бьющуюся крыльями о мои рёбра — она почему-то представляется мне белоснежной сияющей вороной, эта птица. Я, пожалуй, сроду не чувствовал ничего подобного. Даже радость от победы над Наполеоном не в силах тягаться с этим чувством — оттого, быть может, что она уже успела померкнуть под беспощадной ржавчиной минувших лет.  Только подумай, мой дорогой приятель, сколько хорошего, сколько безоговорочно правильного мы с тобой сможем совершить. Я уверен, что, чем бы ни кончилась эта затея, это будут поистине великие свершения. История, как известно, творится в Петербурге; и мы с тобой, мой преданный волк, отныне можем её изменить.  В ожидании нашей скорейшей встречи,  Ton renard**.» Наконец письмо дописано. Разумовский запечатывает конверт сургутной печатью, не подписывая его, и передаёт посыльному. Мальчишка знает, куда и кому его нужно доставить. Сам Сергей направляется в свою спальню и долго, бесконечно долго лежит на кровати без сна, глядя сквозь большие окна на сонный сад.  Заснуть ему удаётся только к рассвету.