В народе.

      Непроглядное, цвета знакомых и давно забытых чернил небо, скрип шагов, снег – белый порошок, холод, мелкими острыми камушками впивающийся в пятки и тонкими иглами пронизывающий все тело, и далекий свет в конце – огонь, рожденный однажды в полубредовом сне, в мечтах, и сейчас мерцающий на горизонте, словно мираж. Реальность или очередная иллюзия? Погонишься ли ты за ней, Куромоясу? Долгие раздумья прекратятся, обрежутся, как канал связи, коротким и торопливым «да», часто глупым и в высшей степени иррациональным. Но рациональность рано или поздно превратит жизнь в болото, из которого выбраться всеми логичными и нелогичными способами станет конечной целью. Однажды на один глупый и неудобный вопрос она ответила так же глупо и неудобно: «Да». Каким был этот вопрос? Кто его задал? Чего он хотел? Она уже не вспомнит или не пожелает вспоминать. Ведь теперь ее желание имеет цену и вес. Возможно, она совершила ошибку, возможно, вся ее жизнь была ошибкой. Но она хотя бы попыталась что-то исправить. И вот она здесь. Где? Не знает. Откуда? Из прошлой жизни, ныне похожей на бледные картинки и ненароком задающей вопрос: а ее ли это была жизнь? С кем? Одна, как, впрочем, и всегда. Зачем?.. Возможно, с этого вопроса всё и началось. Возможно, этим всё и закончится.       — Можно?       Небольшой костер-островок, вокруг которого подтаяли мириады снежинок, дряхлый котелок и не менее дряхлая скамейка. Сложно сказать, из чего она сделана и скамейка ли это, но сидеть можно… Потрепанный, пугающий своей неизведанностью мир, но ей и цепляющий, манящий, как мотылька на свет. Не обожгись, Куромоясу, зажгись!.. И выбивающийся своей темнотой вокруг спящего, присыпанного снегом мирка силуэт, особенный, потому что живой, но спящий, как и всё, что попадалось на ее глаза.       — А?.. Да, садитесь.       Она села. Рядом, но не настолько, чтобы видеть его лицо, далеко, но не настолько, чтобы не слышать его дыхания. Силуэт вздрогнул, вздрогнул и костер, загорелся ярче, заплясал вместе с тенями, отбрасываемыми им, будто очнулся.       Очнулся и силуэт, украдкой посматривающий то на котелок, то на незнакомку.       Тишина. Говорят, вечно можно смотреть только на 3 вещи: на то, как горит огонь, на то, как течет вода и работает человек. Кажется, в этой маленькой картине объединились все 3 сюжета.       Котелок забурчал, заворчал, противясь тишине и требуя ее нарушить. Силуэт снял его с костра, ойкнул, обжегшись, и поставил на снег, испаряющийся прямо под ним, доставая 2 миски, мелкие копии котелка.       — Бунтует… Будете?       Куромоясу кивнула и потянулась за тарелкой, в которой плескалась густая жидкость, похлебка.       Огонь осветил черты лица незнакомки, заплясал в линзах очков, отражая свет. Незнакомец поежился то ли от холода, то ли от собственных мыслей, воспоминаний. Незнакомец, заядлый путешественник, никогда не мечтавший о странствиях, научился различать иноземцев по цвету радужки глаза. Но очки в любой их ипостаси были его извечной проблемой, зародившейся с ним вместе, но никогда не функционирующей с ним заодно. И сейчас единственным волновавшим его вопрос был ответ на загадку:       — Откуда Вы?       Куромоясу поперхнулась похлебкой. Ни здравствуйте, ни до свидания. Ни давайте познакомимся, ни как Вас зовут. Но пусть так. Может, из этого выйдет что-то стоящее.       — Куроград.       Незнакомец покачал головой, ничего этим не выражая, ведь в голове насчет этого вопроса было целое – а может, и не целое – ничего. О таком месте он еще не слышал.       Присмотревшись в ее глаза, ему показалось с первых секунд, что ее зрачки серые. Может, в ее доме все ходят с серыми глазами и в серых одеждах? Хотя, кто знает. Может, ему просто показалось. В темноте все предметы теряют свои цвета, оставаясь в одних черных и серых оттенках. Даже снег казался серым в эту темную ночь. Но в нем была и своя красота, как и в незнакомке из Курограда. Ему бы хотелось это зарисовать…       Он снова поморщился от старых воспоминаний, когда мир непризнанного художника состоял из бесконечных оттенков зеленого цвета. Несложно догадаться, что сейчас он просто ненавидит этот цвет и бежал туда, где этого цвета и в помине нет – в страну белых снегов и голубых башен.       — А Вы откуда?       Он поежился и спустя несколько мгновений протянул:       — Из ниоткуда.       Куромоясу этот настрой никак не устроил. Обмен информации и знаний без информации и знаний? Отличное начало! Можно перемотать сразу к концу?       — А зовут Вас как? Никак?       Силуэт усмехнулся. А что, отличное имя. Звучит! Как жаль, что это имя не его.       — Зовите меня Вору.       — Как, еще раз? Воду?       — Вору, — раздраженно повторил он, пытаясь скрыть улыбку, вечно лезущую на его лицо. – А Вас?       — Куромоясу.       — Странное имя…       — У Вас тоже.       — Как Вас зовут? Еще раз не повторите?       — Нет, не повторю.       Отличное начало знакомства. На своем пути она встречала немногих, но запоминающихся и приветливых, уважающих ее и себя. А этот явно был человеком не лучших знаний, манер, повадок, а, следовательно, и мест. Имя дает знать, откуда он родом. Но его нахождение здесь очень странно и непонятно. Хотя теперь узнавать что-то о нем не было никакого желания.       Куромоясу достала из рюкзака потрепанную книжку. Можно сказать, она очень подходила этому месту и этой атмосфере. Книга – да, но не Куромоясу. Хотя, если так подумать… Это лучшее место из всех, где она когда-либо побывала. Со своими минусами и недостатками, как, впрочем, и все места. Но оно было лучшим из всего, что она знала. И даже лучше ее «дома» - места, откуда она пришла, откуда она родом. Здесь она поистине свободна и независима, от нее ничего не ждут и ничего не требуют, и она ничего не ждет. И здесь она поистине одинока. Кажется, это была константа ее жизни. Но, раз получилось изменить ее жизнь, получится изменить и это?       — Что это у тебя… Куромоясу?       — Не помню, чтобы мы переходили на ты.       — Что это у Вас, Куромоясу?       — Ничего.       Дневник открылся на одной из первых страниц. О, вот здесь она закончила один из своих первых чертежей, тут ее похвалили, а здесь перевели в новый отдел… Ох, точно. Она вспомнила, почему никогда не открывала его на первых страницах и не перечитывала старые записи. Работа. Все записи в дневнике о ее личной жизни посвящены работе. Вся ее жизнь была работой. И об этом лучше было бы забыть и никогда к этому не возвращаться. Но как ты убежишь от своего прошлого, если оно часть тебя? Как ты можешь убежать от собственного хвоста? И не решишь же ты его отрезать, чтобы он больше не следовал за тобой попятам, как лишний груз? И не вспомнишь, что у хвоста были свои функции, и он не всегда виноват в то, что обременяет тебя…       Странная запись. Не о работе. А о чем тогда?.. О письме. Письме от незнакомца из другого государства с другими взглядами и ценностями. Однажды он написал – нет, не ей, - просто написал, будто крикнул в пустоту, готовясь навсегда замолкнуть и больше никогда ничего не говорить. Но Куромоясу ответила, и у них завязался диалог в несколько длинных писем, диалог ни о чем и обо всем, разговор с далеким и невидимым собеседником, в существовании которого иногда начинаешь сомневаться, диалог, который изменил ее и подтолкнул к изменениям ее жизни. Она ведь так и не успела отправить ему то письмо… Она даже не удосужилась узнать, откуда он, чтобы и после писать ему. Интересно, где он теперь? Кажется, ему было, что еще сказать. Но она перебила его, прервала переписку и все связи, как никогда не делала, сожгла все мосты и перерубила все канаты, отправляясь в самое долгое, странное, интересное и, наверное, главное путешествие в своей жизни – на поиски новой жизни, новой себя и нового дома. Интересно, найдет ли она его здесь, и то ли это, что она действительно ищет?       Она вспомнила те слова, что хотела в последний раз ему сказать, точнее, написать, но так и не сказала, так и не написала, так и не отправила. Она открыла последнюю страницу своего дневника, вырвала листок и начала что-то сосредоточенно писать.       — Не пиши при тусклом свете, глаза испортишь.       Куромоясу даже не шелохнулась и продолжила выводить мало кому понятные буквы корявым почерком.       — Дашь посмотреть?       Куромоясу только успела поднять глаза, как перед ней вырос этот силуэт в грязном, явно ему не принадлежащим пальто, дырявой шляпе, созданной явно не для того, чтобы согревать голову, и единственным сохранившимся в более-менее нормальном состоянии шарфе. Из-под шляпы, сползающей на уперто решительные глаза, зеленые искорки, выбивались короткие волнистые локоны зеленого цвета и красовался задранный острый нос, наделяя все лицо надменной насмешкой. Всё в нем было явно и понятно, кроме его целей и мотивации.       Вору улыбнулся сквозь шарф и вырвал листок из ее рук, на котором ничего не было. Он еще раз посмотрел, приблизил листок к глазам и отдалил, наклонился над костром и встал в обратное положение.       — Ты так и будешь кривляться?.. Там ничего нет.       — Мхм… Я вижу… Вижу! Тут что-то есть!       Куромоясу выглядела удивлённой. Похоже, у Вору получилось открыть у нее новую эмоцию кроме «безразличия» и «раздраженности».       — Здесь написано: «Дорогой друг, искренне прошу простить меня за все неудобства, причиненные во время нашего общения. Дело во мне и только во мне, произошло небольшое недоразумение, ошибка, которую мне следует исправить. Это я и собираюсь сделать… И, покуда все мои силы будут брошены на исправление этой ошибки, у меня не останется времени на переписку с тобой. Прошу извинить меня, отпустить и забыть. Твой безымянный друг…» Куромоясу.       Она смотрела не на него, а сквозь него, в свое прошлое и будущее, такое туманное и непредсказуемое. Кто-то однажды сказал, что наша жизнь зависит только от нас. Но ведь, связывая свою жизнь с кем-то, мы сможем достичь большего. Как жаль, что действия другого непредопределимы и неуправляемы. Или не жаль?       Это было ее письмо, незаконченное, скомканное и забытое где-то в бесконечных чертежах и отчетах. Но все это время оно было здесь, на последней странице ее дневника, с обратной стороны, наполовину пустое, но, кажется, полностью целостное и готовое к отправке. Она хотела еще многое отметить, многое припомнить и сказать, чтобы всё было совершенно. Но времени с каждым днем становилось все меньше и меньше, выход близился, а нужные слова так и не подбирались, письмо было брошено и забыто. Лишь в последний момент она решилась взять с собой дневник – так, на память, но и вести записи о других народах, государствах и жителях. Начать новую историю и главу ее жизни. Красиво звучит. Красиво, глупо и бесполезно. Но что теперь поделаешь, ведь записи все-таки есть, и от них никак не избавиться. «Что написано пером, то не вырубишь и топором». А кто-то говорил, что из любой ситуации можно найти выход.       Вору снова вчитался в лист, перевернул, но не смог разобрать каракули на обратной стороне. Отдаленно это напоминало рисунок чего-то, чего он не мог понять или вспомнить. Он улыбнулся своим неприятным мыслям и, еще раз взглянув на Куромоясу и листок, бросил его в огонь. Костер потянулся к нему навстречу и радостно поглотил, разгораясь всё ярче. Куромоясу уставилась на огонь, смотря, как несказанные ей слова навсегда исчезают.       — И что ты сделал?       Гнев испарялся быстрее воды, недавно кипящей в котелке, быстрее слов и мыслей, остывал и застывал в воздухе, как маленькая, незаметная слеза у нее на щеке. А после оставалась знакомая пустота, появившаяся с первого дня, как она покинула свой родной мир, и неизвестно было, что с ней делать. Может, жить?       — Высказал давно забытые слова.       Вору сел на свое прежнее место, доедая похлебку и как-то по-другому смотря на Куромоясу. Кажется, эти очки были ему знакомы. Кажется, откуда-то он ее знал. Куромоясу доела похлебку и отдала миску Вору, держа под мышкой свой дневник. Стоя, она открыла его, пролистала несколько страниц, сделала последнюю запись и, вздохнув, кинула его в огонь, навсегда прощаясь со словами и днями, к которым она больше не собиралась возвращаться. Костер разгорелся с большей силой, обдав жаром рядом сидящих жителей, рожденных в разных мирах и сведенных здесь судьбой. Вору выронил миску и чуть не свалился со «скамейки», отчаянно пытаясь найти равновесие и еще больше раззадоривая огонек.       Этот жар ударил ему в голову воспоминаниями. Однажды он уже чувствовал этот огонь, это тепло, взрывной волной окутывающее все тело и сбивая с ног. Но тогда под его ногами не было земли, он парил, буквально летал, каждую секунду готовясь рухнуть вниз, вниз на несколько метров – 5 или 15? Он не знал, но был уверен, что это последнее, что он испытает в своей жизни – тепло, наполняющее каждую клетку его тела, и свободу, отрывающую от земли и не дающую более жить на земле спокойно. В тот день ему повезло, повезло умереть и родиться заново. Может, именно поэтому его никто не ищет. Потому что все, кому он когда-либо был дорог, забыли его или оставили статуей-раритетом в памяти, будто очень «нужную», но так никогда и не пригодившуюся вещей на полке.       — Что ты сделала?       — Отправила давно высказанные слова в небытие.       Тишина. Воздух стал теплее, снежинки рассеивались на миллионы невидимых кристалликов, не достигая земли, а горизонт менял свою окраску, заставляя краснеть всё оставшееся небо. У костра затянулся странный разговор двух незнакомых, только что повстречавшихся людей, которые знали друг друга, кажется, всю свою жизнь.       — Так что же все-таки было в той книге?       — Самая скучная история в моей жизни, но с хорошим концом.       Загорался рассвет, догорал костер, догорала и последняя запись, концовка ее истории: «Я нашла то, что искала.»       А, может, это всё только начало?