Луч света

Чимин как мамочка, окружил меня заботой. Он резко подскочил на месте, схватил какой-то плед и, укутав меня, посадил на диван. Затем вытащил из своего чемодана бутылку вина, плюхнулся рядом со мной и включил телевизор. - Ну что давай выпьем за ужасное знакомство! Чимин посмотрел на меня улыбаясь так, что глаза превратились в полумесяцы. И добавил. - Только не много, завтра перед бабушкой ты не должен светить синяками под глазами и бледной кожей, из-за какого-то придурка! И не вздумай воспринимать его слова всерьез, он лишь деревенский неандерталец! Слышишь?! Конечно я все слышал потому и кивнул, в знак согласия. Но в голове все ещё крутились те слова и обжигали сердце виной, словно кнутом. А вдруг он прав? А вдруг он был близок с бабушкой и знает о всей ситуации? Вдруг это действительно моя вина? Последнее время было очень насыщенным на неприятные события, поэтому после нескольких бокалов вина и бессмысленного разговора с Чимином я уснул. Причем уснул так "как будто сон - это омут: легко провалиться, но трудно выбраться". Ближе к вечеру меня разбудил Чима, и мы пошли на похороны. Прощание с бабушкой проходило в местной церквушке. Снаружи на церкви отваливалась краска, а вокруг расположились сухие деревья и кусты. Вообще вся атмосфера навевала ужас, и это так отличалось от того что мы увидели внутри. Содержание данной развалины просто поражало: белые с золотым стены были украшены обилием икон и росписей, а потолок украшала огромная, витиеватая люстра. Казалось, что она вот-вот упадет, но это не пугало, а завораживало. Мы бы так и остались стоять в центре, если бы не помнили цель визита. Речь священника тянулась очень медленно и мучительно, но уйти я не мог. Я слишком люблю бабушку, чтобы так грубо с ней поступать. Вот когда все уже прощаются с ней, я подхожу к гробу и целую его. Я уже не плакал, но говорить было все ещё тяжело. - Прости меня за все... Я тебя очень сильно люблю, бабушка. Я положил ее любимые ромашки и ушел. Просто не мог больше находится там, было невыносимо больно. Так как я уходил переполненным чувствами и эмоциями, то не заметил одного взгляда. Взгляд этот был направлен прямо на меня и содержал в себе, не ожидаемое презрение, а сочувствие и понимание.