Лето в четыре дня

Гром думал, и думал много. Питер встретил, как обычно после редких командировок: серо, но по-родному, как старого друга, которого давно не видел. Мужчина погрузился в работу, всё так же шутил с Цветковым, ходил по вечерам к Фёдору Иванычу лепить пельмени и выслушивать чужие монологи о надобности найти ему девушку, улыбался, а после бежал домой под летним дождём и торопился, потому что был всегда без зонта. Читал Медузу и проводил допросы с тем же отсутствием энтузиазма. Уже с прежним удовольствием ходил по вечерам в клубы и знакомился с кем-то, кого вскоре не мог припомнить. Небрежно целовался, но вместо человека видел лишь тень, боялся только того, что увидит знакомое весёлое лицо с еле заметными веснушками и очками. Боялся, что встретит где-нибудь в Питере Юлю, потому что был уверен, что та всё знает. Удивлялся своей удаче, что Егор так ничего и не понял, а если и понял, то не лез к нему с вопросами. Всё быстро вернулось в прежний ритм, когда не было ни деревни, ни особенно тёплого солнца. В телефоне была одна-единственная фотография — куст сирени рядом с их домом. Если присмотреться, можно было заметить уголок соседского дома. Того самого, с огненным балконом. Удалять фотографию иногда хотелось, но Игорь не мог. Потом жалеть будет. А он не хотел. Пройдёт какой-нибудь месяц, и Дима, казалось ему, забудется и покроется пылью, но изредка будет вспоминаться с лёгкой улыбкой по вечерами за чтением старой газеты. Но прошло больше месяца, наступило настоящее лето, а в памяти всё было ясно. Словно ещё вчера он щурился и разглядывал на залитом солнце балконе светловолосого мальчишку, а пару часов назад пробовал на вкус его губы, после ощущая страх, но в то же время спокойствие — получилось. Странный курортный роман какой-то вышел. Хотелось рассказывать всем свои мысли, но никто, даже Фёдор Иваныч, не понял бы. Дома говорить было не с кем. Руки стачивались в кровь, а боксёрская груша, не выдержав, свалилась на пол, и там так и осталась. С грустью глядела на хозяина, но уже ничем не могла помочь. Гром смотрел на неё в ответ и заливал в рот новую порцию взбитых сливок. Воспоминания были страшны, но постоянно проскальзывали в сознание с новой волной сомнений. Хотелось говорить, и Гром говорил сам с собой. Тихо шептал и прислонялся головой к стенке, сползая по ней на пол. И о чём было вообще говорить? Разве он любил тогда? Вечером однажды, когда солнце особенно жарко светило, что хотелось заколотить все окна, на диван упал Игорь и начал тереть глаза. Как будто пытался убедиться в том, что это не сон, что все его поступки сейчас реальны. На стол упал билет в оба конца. Страшно. Но Игорю хотелось его увидеть, иначе с ума сойдёт. Хотя бы краем глаза. Завтра он уезжал. Но мысль эта не уже вызывала грусть. В груди чувствовались страх и предвкушение. Дима уже не просил приехать да и не мог, но Игорю оно было и не надо — он уже готов был кинуться и судорожно ждать отъезд, чтобы потом довольствоваться хотя бы тем, что он увидит его макушку и улыбку, которая докажет, что он всё Игоря забыл. Значит, было что-то. А Гром пытался убедить себя в обратном всё это время. В тот самый момент, как он это понял, Игорь тихо застонал и впервые по-настоящему пожалел, что привык сначала думать, а не делать. * В электричке сидел Игорь и смотрел в окно. Фёдор Иванович возмущался, но уже не по телефону — сидел напротив и пытался поймать чужой взгляд. В окне тот же пейзаж, что полтора месяца назад: поля, леса, реки, чистое небо и цветы. Много цветов. Фёдор Иваныч не спрашивал — уже всё знал. Увидел билет на столе и сообщил, что сегодня в отделе его можно не ждать. — Игорёк? Может, скажешь всё-таки? Гром головой мотнул и уставился в окно с новой силой. Сердце колотилось, хотя было ещё ехать и ехать. Полковник пожал плечами и потрепал мужчину по коленке. — Возьмём мы его, не переживай ты так. Точно зайти не хочешь? — Он не захочет этого, — слышится тихий вздох, и Прокопенко поджимает губы. — Без него не уедем, я тебе обещаю. Смотрел искренне, и Гром заплакать был готов. Отец. Самый настоящий. — Спасибо, Фёдор Иваныч. * Лопухинка всё такая же, как месяц назад. Всё здесь ярко и живо, Игорь помнит. Картинки всплывают в голове и заставляют побледнеть вновь. Настолько ничего не изменилось, словно Гром и не приезжал сюда никогда. Хо-ро-шо. В дрожь бросает, потому что Гром не привык так нервничать. Не по-громовски это. Но ничего с этим поделать нельзя. Поменялся он за месяц. Фёдор Иваныч ковыляет рядом, смотрит на лопухи по обеим сторонам дороги и говорит-говорит-говорит. Что-то подбадривающее, как будто перед экзаменом его наставляет. Игорь слушает вполуха, потому что совсем о другом думает. Изменился? Забыл? Пережил? Прокопенко замолкает, потому что замечает, что Гром вовсе не здесь. Поправляет кофту и спрашивает, когда сворачивать надо. Понимает без слов, что страшно Грому. Обещает про себя, что поможет. Дом стоит такой же. Тихо и светло. Утро совсем, а солнце в зените. Стучит в дверь Фёдор Иванович, потому что Гром не может. Стоит и смотрит перед собой без силы что-либо сказать, а сделать — тем более. Прикрывает глаза на миг, но, когда слышит лёгкий стук чьих-то шагов, распахивает их и застывает. Когда дверь открывается, Игорь бросается по лестнице вниз и прячется за другой стеной. Дышит. Так, что слышно на всю округу, но это ему только так кажется. — Здравствуйте! Я могу вам чем-то помочь? — знакомый голос. Немного сонный, но приветливый. Сердце болезненно сжимается, но заставить себя выглянуть и посмотреть на него Гром не может. Слишком страшно. Прокопенко, Гром как будто чувствует из-за угла, улыбается. — Ты же Димка Дубин? Резюме твоё принято заранее. Характеристика поступила, берут тебя в академию-то. Я вот даже лично приехал, чтобы передать. Молодчина! Пропустишь-то? Слышится тихий вдох, и Димка, Игорь знает, начинает светиться от счастья. — Да, простите, заходите, конечно! Вы даже приехали… Я не ожидал, простите, что не убрано! Я вам сейчас чай налью, вы садитесь, пожалуйста. Гром улыбается. Его мальчик. * В окне были видны светлая макушка и силуэт Фёдора Иваныча. Гром впился взглядом в Диму и приложил голову к стенке, любуясь чужим профилем. Старался не моргать, чтобы ничего не пропустить. Стоял так, чтобы никто его присутствие не заметил, иначе пропало всё, а ему и этого хватит. На большее не надеялся. — Как тебе дело-то? Сложное было? — Да нет, вы знаете, я же только помогал, расследование не по моей части было. Я рассказал всё, что знал, указал на тех, кого подозреваю, да и всё, думаю. Потом ещё ходил на задержание, прав оказался, — улыбается краешком губ и отпил чай. — Всё равно молодец, как помог! Нам такие и нужны, ты мне верь-не верь, а нужны. Мой-то такой же был, скромный, только… — Фёдор Иваныч осекается и виновато опускает взгляд. — … Ты только документы приготовь, родителей предупреди и вещи начни собирать. Сегодня уедем на пару деньков, чтобы оформиться, познакомиться с кем-то. Там при академии общежитие есть для иногородних, я позабочусь, чтобы тебе хороший сосед попался. — Спасибо вам, — Дима благодарно смотрит и улыбается широко-широко. Счастлив, наконец-то. Гром смотрит и бледнеет. Рад, но понимает, что не из-за него Димка так счастлив. Бьёт ножом по сердцу, но Игорь знает, что так и должно быть правильно. То и есть судьба, значит. Тишина возникает сразу после благодарности. Дима ещё стесняется, молчит и чай пьёт, кидает взгляды на полковника и вздыхает. В кармашке кофты у него теплится номер отдела полиции. — Фёдор Иваныч, только честно скажите… Откуда у вас характеристика? — Дима щурится, но не подозрительно, и из любопытства спрашивает. Прокопенко молчит, потому что думает: говорить или нет, но после сдаётся и смотрит честно-честно прямо в глаза. — Игорёк написал. Гром который. Про тебя говорил, отметил, что ты способный. Хвалил, ну, а я ему верю, как сыну. Решился взять тебя, зачем, называется, талант такой упускать? Он, в общем, позаботился. Дима бледнеет, но старается взять себя в руки. Кажется, что догадывался об этом, но не позволял себе в это поверить. Собирается с мыслями, как ответить, потому что всё потеряно будет, если не решится. — Он ничего больше не передавал? — голос дрожит, потому что страшно. Визитка жжёт кожу прямо в районе сердца. — Да он… — Прокопенко осекается и переводит взгляд на чашку чая. — Ты злишься на него, Дим? — Очень. — Зато честно. Ты прости его. Не знаю, что здесь было, не моё это дело, сам знаешь. Но ты прости его. Не привык он привязываться к людям, а тут ты… Он сам возился с резюме твоим-то, да так, что умереть на месте можно. Никому не позволял помогать, всё сам, всё сам. Так хотел помочь, я огонь в его глазах видел. Он про тебя не говорил, ты уж прости, что я так прямо, потому что боялся. Но он к тебе так привязался, Дим. Дима кивает и краснеет. Через окно видно его алеющие щеки, и Гром стискивает губы. Красивый. — Он от тебя не отказался, ни в жизни. Но наговорил тебе, бог знает чего, я его знаю. Дима с улыбкой кивает, но через миг впивается внимательно в Прокопенко, боясь пропустить его слова. — Сам пришёл, за тебя просил. Ты не жалей его, потому что я тебе это говорю. Просто пойми, что он не камень бессердечный. Ты хороший, Дим, и в академии нужен будешь. Но с обидой тяжело будет. И не думай, что он бы тебе такое не сказал, поэтому я здесь вместо него сижу и за него говорю. Боится он до чёртиков тебя ещё сильнее расстроить. Дима медленно кивает и силится то ли не засмеяться, то ли не заплакать. — Я мог бы его увидеть? Может, просто мельком? — Мельком, говоришь. Этот дуралей то же самое просил, — улыбается мягко, не хитро, и глядит в окно, но только миг. Дверь скрипит, и Дима прикрывает ладонью рот. — Привет, Дим. — Здравствуйте, — Дима смотрит странно, остается на месте. Гром останавливается в дверях и боится сделать ещё шаг, чтобы не вспугнуть. Смотрит преданно-преданно. Первым не выдерживает Дима: вскакивает с места, мчится к Игорю и обхватывает его в объятиях. Злиться не может. Игорь застывает, но в тот же миг обхватывает парня в ответ и зарывается рукой ему в светлые волосы. — Можно я тебя поцелую? Дима кивает, но сначала позволяет смахнуть с щеки слезу. Фёдор Иваныч божится не подсматривать. * Документы принимают сразу. Учёба через неделю — время ещё есть. Дима светится и строит планы на будущее. Игорь нерешительно пытается тоже. — Не хочешь съехаться? Дима смотрит серьёзно, но соглашается. Постепенно подпускает ближе. Порыв с поцелуем в деревне не может вспоминать без алых щёк. * Поцелуи следуют чередой каждое утро. Дима готов просыпаться по утрам только ради этого. Игоревы руки держат несильно, но крепко, заставляя Диму плавиться под осторожными касаниями. Гром исследует территорию слишком дотошно — боится спугнуть. Но теперь не отпустит точно. Он уже всё решил, пора действовать. Дима в последнее время только улыбается и считает в поцелуях количество родинок на игоревом теле. — Люблю тебя, — шепчет Игорь куда-то в шею и улыбается, когда слышит тихое ворчание. Не боится говорить такие слова, потому что правда. Чистая правда. — Я тебя тоже люблю, — улыбается в поцелуй и наваливается на Грома. Слышится тихий скрип кровати и смех. — На работу, кстати, опоздаете, Игорь Константинович. — У меня есть дело поважнее, рядовой Дубин.