Трансценденция

      На облезшем, но всё ещё мертвенно-бледном подоконнике стоял пожухлый кактус. Нет, дело не в том, что его не поливали. Просто он был ничей.       Ничьим был сам подоконник: слезающая краска, чьи-то рисунки восковым мелком и карандашами, залетевшая сквозь щели пыль. Между рамами были свёрнуты трубочки из пожелтевших газет, которые спасали от зимы — и совсем немного от сквозняка. От белизны за окном болели глаза, хотя свет луны не слепил так ярко, как солнце. Но этого света от зимних светильников — сугробов хватало, чтобы после отбоя сидеть на подоконнике и смотреть, как за окном плывёт темнота, как её плавно режут искры снега и как в ночной тишине ветер воет, подкидывая снежинки.       Великолепный второй план. На первом уже ни пейзаж, ни натюрморт. На первом плане всю жизнь — портрет.       На фоне чёрно-белого сумасшествия за окном огонь, приглушённый мраком, баюкает взор. Хочется протянуть руку, коснуться, завладеть. Вот только огонь — лишь часть того живого, невероятного, что в руки не шло и нагло игнорировало. — Серёж?       Рыжая макушка дёрнулась. Серёжа вынырнул из раздумий, озадачился тем, что кто-то вдруг нарушил тишину. И не повернулся, даже не ответил. От его дыхания на стекле образовалось маленькое запотевшее пятнышко, чья жизнь зависела от частоты дыхания мальчишки.       Мальчишка, рыжий чёрт, сознавал свою силу с малых лет, как и осознавал свою слабость. Слабости было больше: слишком длинные и слишком рыжие локоны, слишком сильная тяга к истине, слишком острый язык для детей, которые умело оперируют лишь матом. Силы было ничтожно мало: тяга к истине, острое словцо и лучший друг, который не давал забыться. Вон он, сидит за спиной на кровати, зовёт зачем-то по имени. Будто Серёжа сейчас не знал, что он проснулся. — Ну Серый, блин. — Я не блин.       Волков цокнул языком. Вот так всегда: можно звать, хвалить, уговаривать и не получить ни слова. Стоит только дать повод для тупой шутки — и пожалуйста, чувствуешь себя оскорблённым.       Олег Волков, тоже мальчишка, печально думает, что мог бы спать. Он спускает ноги на пол и чувствует, как за щиколотки укусил сквозняк, а ступни обжёг линолеум. Наверное, Серёже тоже холодно в одной футболке и трусах.       Без приглашений и вопросов у Серёжи с кровати воруют одеяло, чтобы следом накинуть на его сгорбленную спину, на дрогнувшие плечи и бедовую башку. И он, как положено тактильному ребёнку, кутается в тепло, — значит, обнимает и Олега. Когда их обоих затягивает звёздная зимняя ночь, они даже не сопротивляются. — Феноменально, — вдруг высказывает Серёжа, и Олег не может понять, чего это он вдруг. Тот, кажется, чувствует его потерянность кожей. — Ну смотри: всё это мы видим, оно красивое. И стихи пишут про такое вот — тоже красивые. А что оно — звёзды, снег, — зачем оно?       Вот тут Олег понимает. Даже если его друг получит ответы на все свои вопросы, он найдёт ещё больше новых. Сам Олег таким тоже был, только в детстве. Сейчас, когда они вдвоём уже не могли сидеть на подоконнике, Олега интересовали точные вещи. Он знал, что такое звёзды и что такое снег, откуда они взялись и как существуют. Ему было достаточно знать это, любоваться этим, иногда слушать стихи в исполнении Серёжи про «смертельную белизну» или «холодные звёзды».       Но Разумовский вечно искал проблемы. Как-то раз, в самом начале, Олег сказал, что хочет дружить с ним всегда. А этот взял и ответил: «Спасибо. Но что для тебя всегда?» — Вот ты же учил Лермонтова, Волче. Неужели не понимаешь, про что я? — А ты сам хоть понимаешь, про что — ты?       Олег был доволен. Рыжий засранец повернулся к нему, уставился удивлённо, будто не играл словами в том же роде. Задумался.       Ему хотелось рассказать, про что Серёжа: про бессонные ночи вдвоём на кровати, про странные рисунки в тетрадях, про звёздное небо и Персеид. Хотелось покрепче вжать в себя, завернуть в одеяло и утащить в кровать, как раньше. Спрятать от сильной грозы за своей спиной, рассказать дурацкий анекдот, украденный у ребят постарше.       Днём, конечно, они оба будут про другое. Олег — про разбитые носы, разодранные колени и тройбаны по математике (за лень и нестарание, конечно). Серёжа будет — про рвение на уроках, высокомерное фырканье и прогулы физкультуры в кабинете ИЗО. Они оба будут пересекаться, расходиться и снова встречаться в коридорах, в кабинетах и за одной партой, но чтобы так близко — никогда.       А Серёжа всё ещё думает, про что он. Перебрал, поди, кучу вариантов, устал. Оттого и так спокойно лежит на подставленном плече, позволяет Олегу нюхать свой шампунь и гладит его по руке. — Пойдём спать, Серый? — всё так же тепло, в макушку.       У Серёжи нет сил промолчать и отказать. Он согласно угукает, ощущая слабость в теле, понимает, что вопреки порядкам залезет в свою чужую кровать. Даже не против, чтобы его снова взяли на руки. Вот только взрослые же оба. Скоро выпускной класс.       Напротив окна в мир сказки — неприглядная изнанка, в которой существует чей-то храп. Белеют простыни и подушки — против белоснежного карнавала за окном. Чернеет всё остальное.       На тот белый островок, что ближе всего к окну, они вдвоём и забираются. С двумя одеялами и одной подушкой. Воспитательница, смешно представить, будет отчитывать их опять, как будто они забыли прошлый раз две недели назад.       Олег не забыл точно. Но ему приятно, что его нежно гладят по взъерошенным волосам, тепло сопят куда-то в висок и так близко лежат под одеялом. — Олеж, а я ведь про тебя, — шепчут. — Ты не понял. — Цыц. Молчи уже. Я спать хочу.       Олег не верит, конечно, что сонный Серёжа смог его понять. Только тихо качает, баюкая горе луковое, словно малое дитя.       За окном крепчает метель. Ветер пронзительно воет, добирается даже до их уютного пододеялья. В комнате темнеет. Весь свет, который щедро дарила луна, застилают сотни, тысячи снежинок. Они слипаются в хлопья, как сейчас слиплись двое на постели, и лезут в окно, разбиваются о стекло — и липнут, и гибнут.       А Серёжа улыбается — Олегу в висок — и виду не кажет, что прекрасно понимает всё. Даже понимает, что Олег — про него.