Трансценденция

      Туманное утро пугает белизной среди лета. Налитые соком листья, высокие деревья, утопающие в прохладе росы. И по этой зелени — в шлёпанцах, касаясь кожей щекотных травинок. Всё вперёд и вперёд, будто из тумана зовёт что-то.       Серёжа сорвался первым. Растолкал лучшего друга и одним взглядом уговорил. Через пять минут они оба выскользнули сквозь окно, просочились сквозь ограду и очутились по ту сторону, в кишащей жизнью рощице. Тропинок не было. Да и не нужны они, когда Серёжа лучше всякого фонаря освещал путь вперёд, будто его вели сквозь заросли, всегда выбирая нужное направление, всегда обходя бурелом и кочки.       Олег, уверенный только в своих силах, беспрекословно шёл за ним. Видел, как туман окутывает их путь, но стоит Серёже подойти — водяные стены расступались. Роса с листьев шлёпала Олега по плечам, по голым коленкам. Рыжие пряди завивались от влаги, становились кудрявыми, на кончиках появлялись капельки. Хотелось протянуть руку и смахнуть росу, нежно провести по волосам и прижать к себе это чудо.       Но чудо устремилось к озеру. Руководство детского дома запрещало воспитанникам подходить к нему под угрозой серьёзного наказания, мол, после такого — им устроят! Серёжа таскал Олега к озеру уже несколько лет. И ни разу их не спалили. То ли из-за пофигизма сотрудников, то ли из-за умения Разумовского выходить сухим из воды. Олегу прилетало чаще и сильнее, чем ему. Поэтому он легко соглашался на все авантюры: если что, сможет полностью взять вину на себя, и тогда Серёже не придётся отдуваться одному.       Кажется, вековечные берёзы, которые помнили самое рождение земли, тоже прятали их двоих от мира. В кругу зелёных ветвей, сливающихся с туманом стволов, дышалось легко-легко. Влажный холод окутывал, начиная с ног, заставляя ёжиться. Впереди уже был просвет среди зелени: за небольшой полосой высокой травы ждала другая, менее живая и более холодная гладь. Олег её почти боялся. — Зябко. А ведь лето уже. Может, не полезем в воду, а?       Олег правда надеялся, что тот передумает. Серёжа болел не так часто, но если это случалось, то было личной трагедией для Волкова. Пока один глотал таблетки и не мог встать, мучаясь с температурой под сорок, другой прогуливал занятия, недоедал и всё время проводил у кровати. Сам он болеть не успевал: то Серёжа тянет его в метель, ночью — лепить каких-то чудовищ из снега и тут же их разбивать; то они снова ранним утром сбегают купаться к озеру, где постоянно кто-то тонул лет пятнадцать назад; то приходится отбивать Серёжу у местных хулиганов, которые считают за честь укоротить чью-нибудь причёску.       Конечно, в любой другой день Серёжа бы кивнул. Сел в густую траву или на грязный берег, обмочив в воде только ступни, и начал бы напевать одну из их общих песен. Но сегодня был особенный день. — С Днём рождения нас, Волче.       Так много слов существует в мире, а нужно всего пять, чтобы ощутить тепло в морозное летнее утро.       Туман над озером волшебный. Стелется слоями, льётся в воду молоком. Хочется попробовать на вкус, как в детстве облака, укусить волшебство и присвоить. Но туман — это всего лишь вода.       Поэтому Олег мягко кусает веснушчатое плечо. Ведёт губами к шее, не оставляя следов, прижимает к себе замёрзшее волшебство, которое присвоить куда проще. Серёжа голову опрокидывает на другую сторону, чтобы не мешать, берёт ладонь Волкова в свою и улыбается. — У тебя руки холодные, Волче. Только попробуй под футболку полезь.       Над озером проносится звонкий вскрик. Это Олег попробовал. И поплатился, потому что Серёжа, так сильно мёрзнущий, рухнул с берега прямо в воду. Утянул за собой и Олега.       Стеклянная гладь разбивается волнами, в которых теперь плескались двое. Один ругается, пытается дотянуться до другого, пока тот, рыжий, смеётся и отплёвывается от воды, выплывая к берегу.       А Олег думает, что заболеют они оба. Вода по-настоящему холодная, почти сводит ногу, поэтому успокаиваются они только на берегу. Оба дрожат и дышат рывками, неглубоко. Олег видит, как у Серёжи синеют губы и белеют пальцы. Значит, у него тоже.       Туман начинает рассеиваться, когда над рощицей пролегают первые проталины — розоватые облачка, на которые солнце робко наступает. Всё ещё холодно, но если посмотреть на небо, можно представить, что тепло. Можно представить, что они уже совсем взрослые и не боятся гнева воспитательницы в ответ на их синхронную болезнь. Да и бояться, на самом деле, стоило самих себя. Если бы они утонули? Если заработают что-то серьёзнее простуды? Серёжу уже хотят поднять на ноги и увести греться, чтобы под одеялом обнять горячо-горячо, дышать в шею, пахнущую болотом, дождаться подъёма и дружно сбежать в душевые под горячую воду.       Олег размечтался. Вот только Серёжа рухнул в траву, словно его резко покинули силы. Уставился своими васильковыми озёрами в другое, не менее глубокое. Олег понимает, что это всё они зря делают, но не может оторвать взгляд. Потемневшие до старого золота волосы, мраморная от холода кожа, обескровленные губы и желанное тело, под намокшей футболкой такое же идеальное, как и без. Олег не может встать, поэтому валится боком напротив. Сначала ласкает взглядом, после позволяет себе прикоснуться: мягким касанием — по скуле, к подбородку и по шее, щекоча дыханием влажные губы. По губам — горячим языком, перехватывая его дыхание, встречая его язык и проникая глубже, согреваясь перворождённым жаром.       Вроде бы холодно. Вроде бы хочется вернуться в тепло. Но Серёжа притягивает к себе Олега, увлекает этим поцелуем куда-то вглубь тех мест, о которых детям рассказывают страшилки. Серёже тоже страшно — так любить кого-то, кроме родителей. Но ведь они предали, а Олег ни разу. Он заслуживает любви друга — а получает любовь коварного искусителя, который сам, как болезнь, который заставляет простужаться.       В высокой траве их никто не видит. Птицы, что проносятся в вышине, и стрекозы, которые просыпаются от холодной ночи. Олегу же кажется, что он спит, когда налегает сверху и гасит поцелуи о кожу на груди и под рёбрами, стянув тяжёлую футболку и откинув прочь. Серёжа под ним — льнущий из-за холода к тёплому от возбуждения Олегу, начинающий разогреваться и остервенело ищущий ласки. Олег отдаёт ему всё, что есть. И любовь, которая их греет сейчас, и все поцелуи, и касания, и у кромки шорт — укусы, розовеющие на беззащитной коже.       Они проводят в зарослях травы почти два часа. Роскошь, которую подростки не могут себе позволить. — А мы не подростки, Олеж. Мы уже взрослые. — Ты щас так в тему напевал «Бяки-буки», что я прям почувствовал, что тебе тридцатник.       Солнце поднялось почти на вершину купола, под которым они валялись, когда Серёжа поднялся из травы сам. Продрогший, подсохнувший и абсолютно счастливый.       За Серёжей обратно поплёлся и Олег. Уставший, невыспавшийся, но довольный. К сожалению, идти обратно было труднее, потому что залюбленный Серёжа уже совсем забыл дорогу, по которой они пришли. Под ногами были поваленные деревья, толстые ветки и кочки, об которые легко можно сломать ноги. Так что Олег, силой воли разогнавший сонный дурман, смотрит ещё и за своим любимым дурнем, чтобы тот не запнулся, пока любуется природой. Наверняка сегодня после завтрака усядется на подоконник и будет рисовать.       В прошлом году, когда они купались, было теплее. Тогда он нарисовал блуждающие огни, странное сияние поверху трав у озера, а Олега изобразил отчего-то в пронзительных глубоких тонах: зелёный, чёрный, синий. Себя он никогда не рисовал, абстрагировался от своих картин и был лишь наблюдателем. Но Олег помнил, насколько участлив он был в те секунды, насколько сладко стонал и как больно кусался.       За спиной осталось волшебное озеро, которое каждый год ранило их здоровье, осталась и сказочная рощица, служившая переходом от мира к миру: от суеты и скованности к свободе и любви. — Если поймают, молчи, — говорит Олег, придержав его за локоть. Футболка не просохла, Серёжа всё ещё мёрз. — Чтобы тебе прилетело? — но тот разворачивается резко, хмурый и всё ещё бледный. — Олег, блин. Вместе получим. Или никто.       Волков вздыхает. Не знает, что с ним и поделать. Упрямый, сильный, талантливый. Его Серёжа такой. Каждый раз готов с ним спорить и отстаивать свои принципы. Олег восхищался им, но сейчас злился, ведь не хотел допустить, чтобы ему влетело.       Но Серёжа секундно угомонил его злобу своей улыбкой. Понимающим взглядом. Наверное, поэтому он позволял Олегу вступаться за себя, когда не мог сам. Потому что тоже хотел защитить и любил.       До кровати, однако, они добираются без поимок.       Забиваются под одно одеяло и лежат так до самого подъёма. Олег, переодевшись, чувствует себя почему-то хуже, чем в ледяной воде. И когда они расстаются на долгие часы в их день, как и в любой другой, Серёжа позволяет присвоить Олегу немного волшебства: укусы под сухой и тёплой футболкой (от трения) саднить будут несколько дней.