Не дай мне проснуться.

«Верните воздух… Горлу больно, слезы душат… Верните сон… Глаза хотят поспать… Но только душу мне не возвращайте… Оставьте ее там….»

Чон Иль так ничего и не сказал мне. Понял он или нет, остается лишь в моих догадках. После разговора с Юонгом, мы сели в машину и молча уехали домой. Дорогой Иль не проронил ни слова, отчего хотелось выть, дать ему пощечину и заставить выговориться. До моего дома осталось всего пару метров. Вдруг Иль тормозит, не доехав и резко развернувшись ко мне лицом, посмотрел прямо в глаза, касаясь глубины души. — Тэ, — Еле касаясь моей руки. — нам нужно подумать, о том, хотим ли мы быть вместе. — Его ладошки вспотели, и тревожный взгляд упал на мои колени. — Сегодня Гуки показал, что готов бороться за тебя, и ты не отвергал этого факта. Как бы горько не было мне сейчас, но принуждать тебя не могу. Он быстро убрал руки и отвернулся к противоположному окну машины, подавляя горечь сказанного, а возможно, и слезы. В этот момент мне было противно от самого себя. У меня есть прекрасный, любящий парень, который готов осыпать заботой и вниманием, но сердце рвется к дикарю. Который в миг разорвет его и бросит на пыльную дорогу. Как же так произошло, что я сам себе перестал принадлежать и волочусь как животное за тем, кому и вовсе не нужен. — Завтра я уезжаю за город на некоторое время. Думаю, этого будет достаточно, чтобы понять, кто мы друг другу. Не хочу затруднять тебе жизнь. Но и правда в том, что я совсем потерялся, не понимаю, что делать. Все мои слова Иль слушал, не поворачиваясь. Поэтому, посидев еще минуты две в полной тишине, я открыл скрипучую дверцу машины и вышел. Не оглядываясь уходил, будто навсегда. Меня догоняло ощущение легкости, играя прядями волос на ветру. Лицо поддавалось навстречу свежему ночному воздуху. Это чувство, такое притворное, оно обнимало и ласкало, пока не толкнула в бездну сознания, вгрызаясь в голову гнилым червем. Подло и мерзко, словно ветреная девица. Мои поступки были ужасны. И вот я лечу в пропасть, свободно расправляя руки в полете, для того, чтобы разбить тело о каменистую землю. — Мама, я так паршиво себя чувствую. — Падая на колени сидевшей на диване матери. Она не настаивала на объяснениях, а просто молча поддерживала. Ее руки всегда могли вылечить мою душу, но не теперь. — Надо навестить бабушку. Мне это так необходимо. Скучаю. — Прижимаясь сильней к родным коленям. Глаза защипало. — Ладно, я спать. И ты долго не задерживайся, а то состаришься раньше времени. — Вымученно улыбнулся и, шаркая тапочками, скрылся за дверью своей комнаты. Тут же вытащил чемодан на хрупких колёсиках. Он так похож на меня. Так много меня наполняют, но с каждым разом все тяжелее нести ответственность за все. Хочется открыться, выбрасывая все, чтобы уйти совершенно пустым, легкой поступью. Чемодан заполнен вещами, если честно, я даже не смотрел, просто закладывал все, что уместится. Приятный визг молнии и все, я на пути к самобичеванию. Как только начался новый день, чемодан уже обстукивал ступеньки дома. — Сынок, как только мне дадут выходной, я обязательно к вам приеду. Передавай бабушке привет. — Объятья на прощание. Такси. Настроения совсем нет. Мысли рвали мозг. Жалел Чон Иля и не мог оставить Чонгука. Изо дня в день тяга к последнему была сильней, а сегодня особо невыносима. Хотелось приехать к его дому и запихать того целиком в чемодан. Пусть эти хлипкие колесики отвалятся и раскрошатся по грязному асфальту, я же возьму в руки и буду тащить на себе, пока мышцы волокнами не разойдутся по телу. Но нет, я сижу один в машине и лечу на встречу с бабушкой. За окном солнце сонно смотрит на меня и пытается прикрыться облаками, чтобы не видеть кислого лица. На станции нет ни одного человека, это очень хорошо. Сейчас не тот момент, чтобы ловить на себе осуждающие и брезгливые взгляды. Визгливый голос раздаётся в граммофоне, выдергивая от мозгового штурма. Мой поезд с шумом гудков и тормозов прибыл на станцию. Лениво предъявляю билеты и меня запускают в обшарпанный вагон. До бабушки ехать четыре часа. Можно поспать. Заняв неудобное боковое сидение. Голову положил на холодную металлическую стену и со вздохом, закрыл глаза. Мое тело отключилось мгновенно, сознание улавливало еле слышимые звуки мимо проходящих людей. Проснулся от изучающего взгляда маленького мальчишки. — Он такой красивый. — Склоняя набок голову, изучал мое лицо малыш, тихо нашептывая что-то. — Не приставай к дяде, он спит. — Тут же уволокла его за руку мама. Поезд начал тормозить, оповещая повторно станцию. Тяжело вздыхая, взял чемодан и покатил его навстречу природе. Станция находится в пяти минутах от бабушкиного дома, поэтому без труда я докатил до калитки. Все слишком старое, даже дверца в заборе уже поросла зеленым мхом и грустно покосилась набок. Острая защелка висела, скучая по колечку, за которое она в былые времена цеплялась и берегла бабушки огород от бездомных животных. — Ба! — Во весь голос закричал я. Тишина, не только из моего домика, но и от всей деревни. Она вымирает. Время ничего не щадит. — Ба! — Новая попытка. — Оглохла что ли. — Уже тише, почти себе под нос. — От чего оглохла. У меня слух получше некоторых, вот только сил в ногах мало. — Ковыляя, она вышла из-за почерневшей от сырости двери и улыбаясь во весь рот, зашагала ко мне на встречу. Дойдя до калитки, остановилась и строго посмотрела на меня. — Не горе ли ты оплакивать приехал? — Бабушка умела смотреть дальше и больше, чем ее дочь. Все рассказать я не мог, потому что бабушка была старых устоев. Она до сих пор носит национальную одежду и не поймет, если я начну рассказывать про свою любовь и чувства к мужчине. Как только она разузнает об этом, то тут же сожжёт на костре и развеет над горой предков. — Ладно, проходи. — Хохотнула и проскребла углом калитки по земле. Мы зашли в дом. Он был таким же, как и все вокруг, старым. В углах залегла сырость, на деревянном полу виднелись маленькие дырочки, сделанные короедами или каким-то насекомыми. Жирный паук висел на вековой паутине в углу, до которого бабушка уже не может достать. Вокруг витала безысходность. С усталостью я опустился на табурет, опираясь локтем на высокий чемодан. — Ну, рассказывай, — Присела рядом бабушка и пододвинула ароматный чай. — что, в мужика влюбился, теперь пришел страдать? — Голосом старого деда, прокряхтела мне в душу. От заявленного, чуть не свалился с табурета. — Ба, что ты вообще говоришь! — Театрально выпученными глазами посмотрел на нее, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — «Ну все, она меня раскусила. Тут и нашел я свою смерть и спасение от мук земных». — Судорожно бились мысли в висок. — Да не прикидывайся, сопля размазанная! Я тебя уже давно рассекретила! Думаешь, пороть стану — нет. Ты таким родился и тут я не в силах исправить порок. — Махнула на меня рукой и хлопнула по столу, поднимая в воздух пылинки от засохших трав. — Ба! — Все еще не веря в происходящее. — Но как ты поняла. — Глаза опусти в пол, поочередно прокручивая кольца на пальцах. — Да ты посмотри на себя. Краше любой девки! Как что, так сразу сопли на кулак наматываешь. Разве ты можешь нести ответственность за женщину и будущих детей? Конечно нет. — Она с грустью посмотрела на меня. — Это тебя нужно холить и лелеять. Носить на руках и целовать в румяные щеки. Повезло тебе, что дед уже давно в могиле, а то бы высек, как сидорову козу. — Пнув меня своим тяжелым башмаком. — Пусть ты и позор, но ведь наш, как от такого сладенького отказаться. Я уже давно приняла тебя таким, какой ты есть и надеюсь, когда-нибудь увидеть твоего кавалера. — Ну, Ба. — Мои уши скручивались, а щеки горели адским пламенем. — Ну ладно, хватит мяться, как баба без трусов. — Хмыкнула бабушка и ушла к себе в комнату. — Располагайся, отдохни и начнем уборку, коли уж приехал. Поможешь. И с этого дня побежало мое время по узкой прямой тропинке, не спотыкаясь и не останавливаясь на полпути, чтобы отдышаться. Голова перестала болеть по блуждающим мыслям. Мое сознание излечилось, а сердце размеренно стучало. В доме стало гораздо уютнее, старые табуретки, починены, сырость, выветрена и просушена теплым воздухом. Калитка больше не грызет землю, а свободно движется до упора, и со смешливым скрипом пружины возвращается. Так давно не видевшие друг друга острый крючок и его кольцо теперь вместе коротают вечера и ночки. Бабушка довольна, что хоть какая-то польза от внука имеется. «А то ходишь и блестишь, как новогодняя елка, своими серьгами и кольцами» — Затягивала она свое брюзжание, как только видела меня без дела. За всю неделю, проведенную в глуши, к бабушке ни разу никто не зашел. Понимая это, становиться одиноко и холодно. Как она справляется с этим в одиночку и не разрушается. Привыкла. Я не хочу в старости остаться один. Я не такой сильный. Нет. От этих мыслей опять возник образ любимого сердцем. Лай собачки, маленькой, разрушил наше уютное молчание. — Что за лай? В нашей деревне нет собак. — Усмехнулась бабушка и сделала большой глоток горячего чая. — Видимо соседка от старости превратилась в оборотня. — булькая в чашке от смеха. — Ба! Я пойду проверю! — Вскочил с табуретки и на дрожащих ногах пошел к двери. Оборотни меня страшили всегда. Перебирая ноги, как дряхлый старик, я приближался к выходу. За спиной тяжелые выдохи. — Посторонись, сопляк! — Бабушка отодвинула меня в сторону и выскочила за дверь. Я не решался выглянуть следом на улицу. Проходят несколько секунд, и бабушка возвращается, прикрывая за собой тяжелую дверь. Еле-еле прошла к табурету и устало села. В руках оказалась чашка с блюдцем и идеально сложенными губами, она затянула несколько капель чая и теплого пара. — Ну и кто там — выл? — Вытаращив глаза, смотрел на нее, не дождавшись, пока она сама расскажет. — Это не соседка, а жаль. — Она загадочно посмотрела на меня и опустила взгляд обратно на чашку с клубящимся паром. Словно акула, я начал наматывать круги вокруг нее. — Может, расскажешь подробнее, кто там выл. — А чего тут рассказывать. Там пришел какой-то парень. Такой весь высокий, красивый, широкий, словно гора. В руках щенок, вот он и лает. — Пренебрежительно отмахиваясь рукой. Если бы мог, упал бы в обморок. Красивый, широкий … так похож на Чонгука. Но откуда ему знать адрес моей бабушки? Я врос в доски под ногами и не мог пошевелиться. — Эй, сопляк, соберись. Поняла уж, что твой мужик нашел тебя. Пойду к соседке, а ты пригласи его в дом, а то он там давненько стоит. И полотенце захвати, у него все лицо в собачьих слюнях. — Встала и прямо с чашкой в руках отправилась к соседке, через двор. В дверях бабушка развернулась и посмотрела на меня полными радости глазами. — Не сдерживай себя, делай, что хочется. Это твоя жизнь и время совершать ошибки пришло. Набравшись храбрости, толкнул дверь и мгновенно встретился с необъятным космосом. В нем сверкали звезды и пролетали метеоры, сгорая в моем сознании и оставляя ожоги на сердце. Я стоял в дверях дома, а он перелез через низенький забор и хотел уже сам пройти в дом. — О, Тэ, я это … — Он чешет в затылке, не найдя подходящих слов. Для чего он сюда пришел и так все было понятно, вот только выразить вслух не так просто. Людям тяжело признавать, что имеют зависимость, особенно зависимость к другому человеку. — Пошли в дом. — Не давая себе возможность оторваться от черных омутов, с каждой секундой погружаясь все глубже. Почти захлебнулся на мелководье. — Ну я не один. — Отодвинув край кожаной куртки, оттуда выглянул сырой носик. — Но бабушка не любит собак и сил ухаживать за ней у нее нет. — Было так страшно не оправдать надежды Чонгука. Он уже начал отпускать руки и с грустью смотрел мне в глаза. Звезды начали меркнуть, гаснуть и пропадать. Остался лишь мрак. — Нет, нет. Не расстраивайся. Я заберу его с собой в город. Силы найдутся. Тем более для твоего подарка. Я выставил руки вперед, ожидая своего подарка. Быстрыми, широкими шагами Чонгук оказался рядом и с детским лицом, которое излучало радость, передал щенка. — Имя придумаешь сам. — Сощурил глаза и нагнул голову в бок, трепля щенку ухо. — Где ты его взял? — Видно было, что пес уличный. Но это не остановило меня прижать его к груди и поделиться теплом своего тела. — Спас. Когда поезд остановился, то этот глупец заполз под него и испуганно глядел на всех. Видимо кто-то его запугал, и он спасался. Я его оттуда вытащил и спрятал в куртке. — Жестикулировал в воздухе Чонгук, описывая свои действия. — Так почему теперь он мой? Ты же его спас. Забирай себе. — Конечно я его уже не отдам, но все же было любопытно. Но больше всего хотелось разговаривать с Чонгуком, потому что мы никогда не оставались наедине так долго. — У Ю аллергия на шерсть. — Грустно сказал Гуки. После этого мы оба стояли молча и смотрели в глаза, не отрываясь, подвесая в вакууме. Теперь у нас есть что-то общее, это так греет сердце. Мы ведем себя как друзья, а сами сгораем от любви друг к другу. Это так опасно. Либо ты приобретёшь все и будешь счастливым. Либо обуглишься и будешь тлеть, без возможности оправиться. Но готовы ли мы броситься с головой в эту игру с чувствами, подвергая близких грусти?