Talk about l(us)t

Чего молчишь? Ни слова, в тишине кровавой сидишь и смотришь туда, где мечты уже не мечты и никогда не сбываются, только разбиваются или разбившегося осколки иногда сердца находят там, где выхода нет. Кровь. Рассвет. Вкус нового года пресный, испортился, пока ты спал. Но такие, как ты, даже спят как-то не так. Одиноко как-то, да? Сидишь, возле ног голова мёртвого человека, ты так зомби называешь, не можешь смотреть им в глаза и видеть нечеловека. Лучше уж мёртвым называть, чем так грубо и просто — з-о-м-б-и. Между пальцами стальная бита, зубами — нож, бёдрами — бутылка воды. Прячется твоя тень во тьме лесной, рядом домик небольшой, кого-то дача, наверное. Была. Ты там ночью спишь, если получается, из-за голода живот все время болит и сложно дышать иногда даже. А ты что? Обычный художник из Тэгу, который хочется каждую ночь видеть во сне. Но сегодня ты снова один, ну, ещё труп какой-то тоже очень голодной женщины, которой захотелось попробовать плоти твоей. Но ты совсем невкусный. Совсем. Серьёзно. Тебе один мертвый так и сказал: «невкусный ты совсем». А ты человек и человеком будешь, поэтому и чувствуешь чувство какое-то, хоть вокруг мертвая тишина и мёртвые люди. Скучаешь. Помнишь, как гулял вместе с друзьями. Весело было. Пьяные танцевали что-то странное и пели о любви к жизни, людям и… Сложно теперь. Без живых людей. Но ты пытаешься верить. Держишься за какой-то «не волнуйся, Тэ, мы вернёмся, сестру только в бункер отведем…». — И за мной вернётесь? — Сразу же, сынок, сразу же. Не вернулись, а ты сильный, смог убежать, спрятаться, как и обещал маме и сестрёнке — живёшь ради того, чтобы жить, чтобы оставаться живым. Уже новый год, два года прошло, как вся эта новая жизнь началась. Кто-то мертвым живёт, а ты, Тэхён, живым живешь. И если честно, разницы не понимаешь между собой и этой вот женщиной, чей труп начинает смрадом отвлекать от мыслей о… Многом. Папа попросил верить — веришь, мама обещала вернуться — ждёшь, сестрёнка улыбалась — пытаешься бороться. Ради её улыбки. Ты обычный, но и тебе одиноко. Очень одиноко. Иногда больно то как внутри, а ты молчишь, смотришь в небо, тёмное такое, незнакомое совсем и продолжаешь жить. Хоть как-то. Вчера дождь. Сегодня ещё хуже. Холодно очень. Сидишь возле окна, тихо очень тоже. Наблюдаешь. За окном трое мертвых завтракают, какой кстати сейчас час? , той женщиной, которой ты голову оторвал как-то. Не помнишь уже как. В голове хруст и отвратительное клацклацклац возле уха. Немного страшно. Боишься, что заметят и тебя. Тобой им завтракать хочется, не той, кто сейчас, кажется, мертвее всех мертвых. Ты ни дрожать, ни бояться себя заставляешь. А мама в воспоминаниях мягко и нежно улыбается, просит к обеду вернуться с прогулки, просит быть осторожным, просит купить апельсинов сестрёнке. Она же болеет! И летом угораздило её заболеть! Как так?! Сидишь, наблюдаешь, не дрожишь. Ты рисовать хочешь. Не кровью, нет, красками, обычными такими… Не много же хочешь, а в твоём взгляде столько всего: боль, отчаяние, скука, одиночество, но веришь! Поднимаешь биту, поднимаешь себя и свое тело с пола и шаг за шагом идёшь к людям, что живыми когда-то и любили, и верили тоже, как и ты. Может кто-то их ищет? Как ты, ждёт их возвращения. Но не вернётся уже никто. Только в могилу и то не свою. Сегодня могила твоя это неосторожный шаг и глупость обыкновенная. Везде они, эти могилы. Не нападаешь. Спрятать себя хочешь. Но открываешь шкаф просто и находишь то, что принадлежит хозяину этого домика. Топор и альбом со старыми, как мир, фотографиями. А там люди, разные, но все живые и это, наверное, главное. Мёртвым быть совсем же не весело, да? Топор тяжёлый, как и голос папы в голове, что продолжает звучать каждый раз, когда ты мёртвого убить хочешь. Спасти, говоришь, но кого именно и для чего? Спаси себя сначала. А папа «живых нужно бояться, а не мёртвых», когда ты сквозь слезы сжимаешь его большую теплую ладонь в своих крохотных, смотря на бабушку, что спряталась под землёй глубоко-глубоко. Ты смерти боишься, смерти людей и живых, и мёртвых. Ты пытаешься не бояться, но это жутко сложно. Больно очень смотреть на тех, кто когда-то дышали воздухом и смеялись громко, потому что жизнь внутри человека заставляет каждого из нас жить, а теперь внутри только смерть, что заставляет людей существовать, даря другим людям, что ещё живы, тот же подарок, который они получили от госпожи с косой. Или все же мёртвые пытаются вернуть себе тепло, чувства и жизнь, поедая живых? Тэхён, ты не знаешь, но почему-то жалеешь их, тех, кто не виноват в том, кем они стали. Топор напоминает тебе о том, что сколько бы ты не пытался, у тебя выбора нет. Или ты, твоя жизнь, или они, твоя плоть между их зубами. Но вот те трое идут медленно к домику, смотрят в окна взглядом мутным и своими челюстями клацклацклац. Чувствуют тепло, чувства и жизнь, жизнь твою, тебя! Живого мёртвые учуяли. Топор, как ладонь папы, в руках твоих уже не крохотных немного дрожит. Тихотихотихо. Мёртвых бояться не нужно, живых бойся! И замечаешь лестницу за углом, совсем забыл о ней, об этаже втором. Шаг. Шаг. Шаг. Мама всегда рядом. Под сердцем. Стучит громко (плачет) и говорит, что любит тебя, что вернётся. Не вернулась. Шаг. Шаг. Шаг… Дверь открывается. А ты в окно не смотришь. Не видишь, что трое мёртвых мертвы. Наконец упокоились и спят рядом с той, кого ты «спас», чтоб тебя не съела. Дверь открывается! Но мёртвые не умеют открывать, они только ломают. И ты это хорошо знаешь. Замираешь рядом с лестницей, смотришь, как заходит вовнутрь гость. Ты его не ждал, но и не ты хозяин, чтобы против быть. Живых ты не видел и не хочешь видеть. Они дикие стали, всех убивают, даже съесть тебя могут от голода страшного, а изнасиловать независимо от того, кто ты, главное — живой, это уже само собой. Хуже животных, хуже мёртвых, поэтому ты соседом будешь лучше вторым, чем тем, кто живым теперь себя называет. Но убить живого не сможешь. Совесть до сих пор рядом, тоже под сердцем, голосом сестрёнки говорит «нельзя». Поэтому и думаешь о том, чтобы топор опустить, выдохнуть даже немного. Но глаза в гостя мутные. Мутные. Мутные. Мутные… Как озеро, в котором ты плавал с друзьями летом. Вы тогда с мамой и сестрёнкой к бабушке в деревню уехали. Папа поссорился с мамой, а она обиделась сильно и уехала с вами к его матери в гости. К тебе тоже гость пришёл. Стоит, смотрит на тебя глазами своими, как то озеро, и молчит, как и ты. А ты замечаешь и швы в уголках губ бледных, синих немного даже. Весь этот гость… мертвый. В крови черной и футболка, и брюки, а вокруг шеи красная лента что-то прячет от глаз твоих. Ты помнишь, что дверь закрыта была очень хорошо, задержала бы тех троих на день или два даже, домик все же крепкий, от животных диких защитить должен был. А тут мёртвый просто открыл дверь и зашёл. Бежать вверх? Топор использовать? Побеседовать? Спросить «как дела» и «завтракал уже», а ещё «не вкусный я». Ты не трус. Уверенно смотришь в глаза мутные и крепче сжимаешь топор. — Утречка. Вот так и мертвый с тобой, Тэхён, поздоровался. А ты что? — Утро доброе. Он, этот мертвый, мягко как-то улыбается и просто: — Ты вкусный? А тебе только остаётся истерично хохотнуть. Но молчишь. Глаз не отводишь, топор сжимаешьсжимаешьсжимаешь. — Не думаю. А вы голодный? Этот странный говорящий мертвый удивлённо бровь левую поднимает (ого, мышцы ещё работают так хорошо! наверное, недавно только умер и стал… таким), а улыбка все шире и шире. Этот мертвый красивым был. Глаза большие, как будто и не кореец, волосы чернее даже крови на его одежде, а взгляд хоть и туманный, но глубокий какой-то. Как омут. — Голодный. Накормить меня не хочешь? Сразу так дерзко и на «ты». Что за наглый мертвый?! Ты таких ещё не встречал, смотришь, смотришь и смотришь. Любопытно очень. И внезапно взгляд цепляется за тех троих, что за окном. Потрясенно возвращаешь его к мутным омутам мёртвого. Своих убил! Мертвых! Мертвый! Убил! — Они тебя съесть хотели, а я делиться не люблю. Утречка мозгу Тэхёна, ты на минутку даже начал надеяться, что такого вот неожиданно не такого мёртвого твоя плоть не интересует. Ошибся ты. Топор поднимаешь и жутко нервничаешь. Этот может тебя с лёгкостью убить. Он другой и ты это понимаешь. — Шучу. Они бы мне домик такой хороший испортили. А я наконец отдохнуть хочу. Что? Подождите, о чем этот мертвый говорит? Отдых? Где? В домике? Ты уже ничего не понимаешь. — Ты чего молчишь? Не нужно быть таким… холодным, да? Ты мне вот понравился, я бы даже тебя поцеловал, но у меня ужасный аромат во рту и немного, чуть-чуть осталось завтрака на зубах, поэтому… Ты ошибся. Этот мертвый сумасшедший! Медленно делаешь шаг назад и ещё один, ещё, ещё, вот бы убежать через окно… — Ты альбом здесь нигде не видел? Красивый такой… Красная обложка… Это дедушки моего друга, я тут рядом гулял, кстати, дождь ужасно освежает, не хочешь со мной? Прогулка это очень хорошо для организма, воздух, движение мышц и мыслей много можно пропустить с помощью фильтра. Поэтому я и вспомнил, как мы с моим другом тут однажды ночь вместе провели. И хоть после этого он меня другом называть хотел, я же понимал, что… После такого друзьями нам не быть. Я ж его любил, а это, кстати, очень больно, когда не взаимно! Ты, Тэхён, снова остановился. Пальцем на шкаф указал и почему-то даже сам открыл его, а за спиной мертвый! До сих пор возле двери открытой стоит и наблюдает. Ты вытягивать спешишь альбом и быстро кладёшь его возле лестницы, а сам медленно к окну двигаться начал. На всякий случай даже биту спрятал за спиной. — Спасибо, там много всяких разных фотографий, и моя где-то должна быть. Я там с мамой и отчимом, это день рождения был у дедушки моего друга. Мы пришли, мне двенадцать было, другу тоже, пить нам не разрешили, но мы тайно украли бутылку вина и в саду сидели, пробовали и не понимали, что ж так кисло! А всем взрослым так нравится! Не понимаю и теперь. Алкоголь совсем невкусный. А что ж тогда для мёртвого вкусным считается? Ты наблюдаешь, как тот уверенно шагает к лестнице, альбом аккуратно поднимает и страницы листает трепетно. Могут ли мёртвые так? Ты даже отвлекаешься от мыслей о том, что он съесть тебя может. Смотришь и поверить не можешь. Мертвый, а так живого напоминает… — Ты так грустно и одиноко молчишь… Хочешь я тебя обниму? Я хоть и влажный, и прохладный, и отвратительно пахнет от меня тоже, но… Ах, да, забыл, я же для тебя опасный… Ты, Тэхён, совсем растерян. Доверять кому-то это опасно, да, приближаться к кому-то это очень опасно, а что уж говорить о такой вот близости, это просто за гранью безопасности. И не забывай, что этот вот человек мертвый! — Я тебе ни капли не понравился, да? Я такой никому не нравлюсь, а я себе очень даже завидую. Глаза теперь такие красивые и совсем не больно, когда что-то сломаю, например, руку или ногу. А ещё… Тебе же не интересно, да? Тебе страшно даже представить меня близко-близко, я понимаю тебя, знаешь, я тоже боюсь вас, живых людей, вы такие жестокие! Но я тоже человек! Я до сих пор человек и им буду всегда! Топор падает на деревянный пол. Громкое «стук». Бита за спиной, но ты её даже не чувствуешь. Смотришь на этого мёртвого, а в голове папа громко орёт «живых нужно бояться, а не мёртвых». — И да, невкусный ты совсем… Добавляет между прочим. А ты молчишь и смотришь в эти туманные омуты. Вспоминаешь то озеро, смех бабушки, её тёплые родные глаза такого же, как и у тебя, цвета шоколадного и маму, что собирает яблока в саду, а рядом сестрёнка бегает, не больная уже. Ты же едва дотянул тот пакет с апельсинами и улыбаешься радостно — бабушка любимый пирог испекла. С клубникой.