Talk about l(us)t

Холодно. Очень. Живот болит даже сильнее, чем всегда. Дождь. Снова стучит так громко, что сердце не слышно. А оно же всегда тебя успокаивает своим «тудум». Мама не любила зиму, а папа обожал. А ты просто родился зимой, поэтому и выбора как такого не было — всегда ждал. А вот зима эта совсем как осень. Ужасно холодно и дожди, влажность воздуха слишком высокая. Заболеть легко. Умереть ещё легче, если не быть осторожным. Сидишь возле небольшого костра, а вокруг тишина, лес и ночь. Тебе не страшно. Рядом любимая бита. Две недели уже бродишь после нового года. Ты считаешь дни, знаешь, что сегодня 15 января и дождь сильнее, чем вчера. Влажно и неудобно. Пропитанная влагой одежда сущий ад. Волосы слипаются. Они у тебя светлые, песок напоминают. А в начале всего этого были черными. Ты спрятать себя пытаешься, понимаешь же, что бежишь от… Не думай о… Не смей! Холодно. Очень. Ты устал. Медленно закрываешь глаза и слушаешь. У мамы колыбельные самые красивые, самые лучшие… Ты на неё совсем непохож. Она любила цветы, море и тепло. Играть на гитаре и петь песни о любви. Она сама как цветок. Красные губы. Яркая улыбка. А в глазах звезды сверкают. Папа же был хмурый и вечно молчал. Слабости и чувства свои никогда не показывал. Ты на него похож. Но глаза твои все равно как у бабушки. Ты и рисовать умеешь красиво только из-за её «это твой талант, развивай», а ты и послушал. У тебя даже её фотографии не осталось, только память рисует ту солнечную женщину, которая вечно ругала папу и любила баловать своих внуков. Хруст веток. Слышишь шагов звуки. Так мёртвые не ходят, но и живых здесь не найти — слишком опасно. А ты дурак, но не трус. Сжал биту. Глаза свои шоколадные открываешь, а напротив стоит тот, чью улыбку видишь во сне вместо любимого родного городка Тэгу. — Ты не вернулся. Тебе снится эта улыбка мягкая и милая, потому что внутри совесть сестрёнки голосом просит вернуться. — А я ждал. Ты ничего не говорил, молчал так грустно, ты же совсем один, поэтому тебе и грустно, но… Я подумал, что ты вернёшься. Мне же тоже одиноко. И дышать вдруг становится нечем. — Я вот воды принёс. Ты её забыл, когда уходил. Я правда думал… Что вернёшься… И вот видишь, Тэхён, и мёртвые плакать могут. Чёрные слезы стекают по бледным щекам. А ты не можешь понять, что ж этот мертвый такой… Такой… — Я… Я не вернусь. Он снова мягко улыбается. Ты заговорил. Ему приятно. Любит твой голос. Живой, глубокий и бархатный. Ты ему не нужен, а все равно ждал, надеялся, что вернёшься, а ты… не вернулся. Голодный сидишь под деревом, чтоб дождь не испортил костёр твой убогий. Между бёдрами бита, а на дне глаз грусть. — Мне одиноко. А тебе тоже. Очень. Мёртвый совсем нестрашный, но так нельзя. Подпускать его к себе это же ошибка, глупость и… Мертвый устало, нет, именно обречённо стирает слезы и поднимает руку к небу. Дождь продолжает падать. Этот весь уже мокрый. Печально так улыбается и: — Я люблю своего друга и вспоминать его тоже. Он мне подарил столько всего, а я ему — только сердце. Грустно как-то. Он умер. Мне было семнадцать, ему тоже, мы сидели в палате, он обещал, что операция поможет. Не помогла. Знаешь, я поэтому и больницы ненавижу даже больше, чем своего отчима. Он мою маму все время бил и меня тоже. Я слабый был и не понимал, что так нельзя. А мама терпела. Он пил очень много и на вкус был ужасный. Но я его всего съел. Ничего не оставил. Ты ошибся. Снова. Этот мертвый такой же, как и все остальные. Он и тебя съесть может. Биту крепко сжимаешь и смотришь в эти мутные омуты. Молчит и ты тоже. Вечно так много говорит. Делится стольким. Так просто и легко. Как будто сказку рассказывает. И для чего только все это делает? Ты же не позволишь сломать между вами стену. Ты ещё в своём уме. Веришь даже в что-то. Ждёшь, что найдёшь тех, кто верил в тебя всегда. — Молчишь? Хоть воду возьми. Смотришь на бутылку в руках мёртвого и замечаешь тату. Много. Целые рукава забиты. Чёрные, как кровь мёртвых людей, но красивые. Рисунки твои напоминают чем-то. А мертвый был и живым таким… Таким. Таким… Ногти чёрные тоже. Сломанные. Отвратительно выглядят, какими и должны быть в таких, как вот этот. — Ты забыл? Не вкусный ты совсем! И как ты можешь подойти к тому, кто сам и рассказал минуту назад о том, что съел отчима. — Откуда знаете? Вы меня даже не пробовали. Что за глупости ты несёшь, Тэхён?! А в ответ звонкий смех, как колокольчик, и яркая, как у мамы, улыбка. Садится прямо на мокрую землю напротив тебя, а между вами едва живой костёр. Холодно. У мёртвого в уголках губ — швы, между пальцами — бутылка воды, в волосах — листья. — У меня подруга была. Она сладости не любила, но ради своего парня научилась их так вкусно готовить. Она, кстати, меня и пыталась убить, так отчаянно над трупом своего этого мужчины плакала, на меня даже не смотрела, а я и убежал. Далеко. Это в начале ещё было. Давно, а воспоминания яркие. Ее парня случайно убили, когда меня пытались подстрелить. Грустно то как. Хорошо, что хоть не она. Надеюсь, она до сих пор живая. Красивая была и добрая очень. Вечно меня пугала своими линзами разноцветными! И вместе ездили утром в свои универы, все время ждала меня на остановке, мы недалеко жили друг от друга. Ты не замечаешь, как внимательно слушаешь и биту больше не сжимаешь. А мертвый замечает. Воду протянул, а ты как-то и не понял как, но рука твоя уже вместо биты бутылку сжимает. Видишь, что мертвый хочет сказать, но молчит. Не портит момент своими «а я говорил, что не страшный и не опасный». Ты обречённо закрываешь глаза и просишь: — Расскажите ещё что-то. И не видишь, как мутные, будто то озеро с детства, глаза мертвого сверкают и это не костёр виноват, нет! Губы все шире и шире, что уже заметить можно зубы, как у кролика, в крови. Красная, помаду мамы твоей напоминает. Твой мертвый аккуратно снимает с себя влажную кожанку, но знает, что внутри та сухая. Поднимается. Переступает костёр так легко, как будто лужу, и трепетно, так же альбом листал, тебя накрывает ей. А ты глаза не открываешь. Крепче к себе прижимаешь кожанку, хоть та и холодная, но почему-то греет. Ты даже: — Спасибо. Позволил себе одну лишь слабость, а уже слышишь, как в стене между вами трещина появилась. Мертвый твой возвращается назад по ту сторону костра. Там холодно очень. Ветки туда не достают — не защищают от дождя. А тебе тепло. И голода не чувствуешь уже. Стыдно тоже. Он под дождём, в тьме, в одной футболке, а ты… Но позволить себе ещё одну слабость не посмеешь. Нельзя. — У меня мечта была. Хотел уехать куда-то далеко. Я же с Пусана, как-то смог попасть в Сеул, танцевал красиво и пел тоже, поэтому и смог пробиться. А потом я встретил одну волшебную женщину, ей тридцать было, я ей понравился, хотя моё личико всем нравилось. Она меня захотела. А я подумал, что попробовать можно. Меня ещё никто так не любил. Она брала меня везде с собой. Париж, Мадрид, Лондон, Нью-Йорк, Пекин и Токио. Хотел далеко, хотел убежать? Получилось. Мне с ней было уютно, тепло днем и горячо ночью. Она меня столько всего научила, а главное, как жить, поэтому я до сих пор продолжаю жить так, как она советовала. Я только потом понял, когда приехал домой к маме, что мечта моя была глупой и детской. Я даже лица уже той женщины не помню, а вот мамы в тот момент, когда я вернулся — даже сейчас. Она плакала. Очень долго. Отчим исчез, приходили люди за деньгами и… денег не было же. Она вся была в синяках, испуганная, бледная и жутко худая. Моя мама не умела жить счастливо, ошибалась все время и в итоге всегда ломалась. Но я её люблю. Она вечно сквозь боль и слезы мне улыбалась и просила… Жить. И в тот момент у меня появилась новая мечта. Ты долго молчишь. Твой мертвый даже подумал, что ты уснул, но: — Какая? И он, ты не видишь! , счастливо улыбается, все шире и шире, швы так и треснуть хотят. Ты внимательно слушаешь и тот приятно удивлён. Он же делится своими драгоценными воспоминаниями, а от тебя и не ожидал такого интереса и любопытства. Что ты такой слушатель прекрасный. — Не пить алкоголь и никогда не убегать. Ты глаза открываешь. Смотришь в эти туманные омуты, сердце «тудумтудумтудум» громче, чем всегда, а в голове колыбельная мамы тихотихотихо. — А если все же сбежал? Твой вот этот снова мягко улыбается. Нарисовать даже его эту улыбку захотелось. А в голове «вечно сквозь боль и слезы мне улыбалась» стучит громче сестрёнки «нельзя!». — Не возвращаться. Если ты кому-то нужен, он обязательно тебя найдет. Глупое, наверное, у тебя сейчас лицо. Но ты и правда очень удивлён. Не ожидал от этого мёртвого таких слов. Думал, что скажет совсем другое, а тут… даже сердце замерло. Костёр умирает, но продолжает держаться до последней искры. Этот твой совсем уже молчит. Пальцами обводит свои татуировки и хмуриться почему-то начинает. Весь промок, но даже на дождь не обращает внимания. Мёртвые ничего совсем не чувствуют, но тебе… Тебе больно смотреть на такого мёртвого. А дождь и не собирается останавливаться. Открываешь бутылку с водой. Нюхаешь. Не испортилась почему-то ещё. Или это… новая? Этот твой мертвый…неужели… Сердце разума не слушает. Тудум. Глоток. Тудум. Глоток. Тудум… Поднимаешься на ноги. Протягивая руку тому, кто удивлённо бровь левую вздёрнул, слышишь только мамы колыбельную тихотихотихо. — Я же ничего не чувствую. Не нужно… А ты знаешь! Но все равно хватаешь, сам! , его, этого твоего мёртвого, руку с жуткими ногтями и заставляешь сесть на твоё место под ветками дерева. Смотришь на него сверху вниз и видишь, как звезды в глазах его сверкают. Рядом не садишься. Оставляешь с ним бутылку воды и папин рюкзак, что все время выручает. Там и все твои запасы еды и воды, и одежда, и зажигалка, и телефон, который просто напоминает о том, как было до, и рисунки твои. Рюкзак зелёный, поэтому сразу его и не заметишь, да и не большой, чтоб было удобно передвигаться. Оставляешь. А мертвый этот твой даже не подозревает, что за драгоценность ты с ним оставил. Смотрит на тебя, изучает — вы теперь ближе, намного ближе. А тебе хватает и звёзд в его мутных глазах, на что-то другое и времени нет. Натягиваешь на голову кожанку и монашку начинаешь напоминать, мертвый бы засмеялся, честно, но боится! , что ты его сейчас оставить хочешь навсегда и не вернуться. Не спрашивает «куда», «почему», «а мне можно», просто: — Вернёшься? А ты… А что ты? — Вернусь. Ты же не сбегаешь, а если все же да, то… этот твой мёртвый обязательно тебя найдёт. Ты ему почему-то нужен. Как маме папа, что с помощью сладостей вкусных и горячего чая с сахаром превращать умел зимние вечера в самые лучшие. Создавал какое-то настоящее волшебство, хоть и пытался не хохотать очень громко, когда видел мамы лицо все в крошках и шоколаде. Она сладкоежкой была. А папа свой цветок, что зиму не переносит совсем, очень сильно любил. Ты же обожал наблюдать за тем, как он на кухне за готовкой страдал, вечно бабушке звонил, просил новые рецепты и учился их готовить сквозь пот, боль, муку белую и сахар сладкий. Папа твой хоть весь и хмурый, все время серьёзный, а рядом с мамой твоей улыбался, смеялся и дарил ей столько любви и внимания, что странно, как в неё так много влезало, она его слабостью была, да. Любимой слабостью. А ещё ты и твоя сестрёнка. Помнишь его «сразу же, сынок, сразу же» и боль такую, что словами и не описать, во взгляде. Они не вернулись, а папа внутри продолжает напоминать «живых нужно бояться, а не мёртвых». А ты и верить начинаешь, что и правда…рядом со своим мёртвым не так уж и страшно.