Сахар со стеклом

      Следователь постукивал пальцами по дешёвому лакированному столу. Казалось, он был сделан не из дерева, а из плотного пластика. Иначе не объяснить такие странные звуки от соприкосновения пальцев со столешницей. Адель глядел на движения руки мужчины, молчал, ждал новых вопросов, которые в очередной раз заденут что-то болезненное. На этот случай рядом посадили психолога, который должен был консультировать полицейского и успокаивать ребёнка. Но получалось плохо. Женщина, видимо, не имела должного опыта работы с детьми или подростками, никак не могла предугадать, какое слово вызовет очередную истерику. Собственно, поэтому допрос и растянулся. Они ждали, когда подействует успокоительное: его ввели после одной из истерик, которую устроил мальчишка. Сейчас было поспокойнее. Ру сидел смирно, слегка болтал ногами, шаркая по полу носками кед, смотрел на всё с неким безразличием и отрешённостью. С таким было говорить легче, чем с истеричным, бьющим ногами и руками стол, пол, стены и приближающихся людей.       — Итак, Адель, — вздохнул следователь. — Повторю ещё раз. Что случилось между тобой и Уильямом Андерсоном?       — Я не знаю. Сам не понимаю, как это произошло, — шептал Ру себе под нос. — Я очнулся, когда Уилл упал на пол. Потом попытался закрыть раны, хотел помочь… Но так и не вышло, я позвал на помощь.       — В подвале были найдены трупы. Как полагает следствие, Уильям нашёл их и попытался вызвать полицию. Эти трупы…       — Родители, — продолжил фразу Адель. — Я этого не хотел. Не хотел убивать их. Я хотел перевоспитать. Чтобы они любили меня. Это было наказание, я лишил их еды и… они умерли. Я совершенно забыл, что они вообще там. Я бы никогда не позволил такому случиться, но так вышло…       — Ты сам расчленил их и положил в ящики?       — Да. Хотел спрятать, а потом избавиться. Периодически заливал химикатами и моющими средствами, чтобы запах не распространялся.       — Почему не сообщил в полицию?       — Я хотел скрыть это, чтобы жить нормально. Меня бы отправили в тюрьму, а я хотел продолжить встречаться с Уиллом. Он бы не стал любить преступника…       — А почему не сообщил раньше? Почему не рассказал об избиениях? На твоём теле множество доказательств тирании. Было бы очень легко доказать вину твоего отца…       — Даже если бы захотел, у отца слишком сильное влияние. Он бы смог замять дело, я бы получил ещё больше, — объяснил Ру. — К тому же, я не хотел жаловаться на него. Я его любил, хотел, чтобы и он полюбил меня.       Женщина, сидевшая рядом, вздохнула. Психолог из неё, конечно, такой себе, но сочувствия ей не занимать. Она с сожалением смотрела на ребёнка, словно хотела протянуть руку и помочь, но никак не решалась. Долг обязывал сидеть на месте. Но сопереживание чувствовалось и немного успокаивало. Говорило о том, что перед ним сидят не чёрствые сухари, а настоящие живые люди, ещё не утратившие эмоции под давлением профессионализма.       — Какой умный мальчик, — прошептала психолог. — Мог бы вырасти в замечательного человека. Жаль, но три убийства…       — Три? — внезапно воскликнул Адель, удивлённо подняв брови. — Почему три?       Женщина затихла, прикрыв рот ладонью. Полицейский сглотнул ком, внезапно возникший в горле. Мальчишка выглядел беспокойно и взволнованно. Ещё секунду назад он был совершенно спокоен, а сейчас действие лекарства словно испарилось. Юнец дрожал, смотрел на этих двоих перед собой, ждал ответа, который никто не хотел давать. Дыхание учащалось, здраво мыслить становилось трудней. Адель даже логически не мог подумать, расставить все точки над «ё» самостоятельно, понять, что произошло. А ведь всё так просто, стоило лишь задуматься, но Ру не хотел думать, не хотел понимать то страшное, что от него хотели утаить.       Следователь кашлянул в кулак, сказал монотонно и без эмоций:       — Уильяма не удалось спасти. Были задеты важные органы. Он умер в больнице.       Весь мир обрушился в одночасье. Глаза за мгновение наполнили слёзы. Всё началось опять. Крики, истерика, успокоительное. Только на этот раз не сработало. Если раньше оно давало хотя бы временный эффект, то сейчас вовсе не действовало. Мальчишка продолжал кричать и биться. Сам не осознавал, что творил. Увеличить ещё дозировку — подписаться под смертным приговором ребёнка. Пришлось давать снотворное. Ещё пару минут истерики, и Ру просто вырубился. Полицейский уложил его на одном из диванчиков в зале ожидания. Рядом посадили психолога. Она перебирала его светлые волосы и постоянно причитала, что малец такой участи не достоин. Насчёт побега никто не переживал. Вокруг куча полиции, да и ребёнок не настолько силён, чтобы убежать. Когда проснётся, будет слабость из-за препаратов. Сейчас ему стоило отдохнуть перед тем, как начнутся долгие и ещё более травмирующие заседания суда.       Никто не мог предугадать, как будет вести себя Адель. Что с его психикой случится там, перед судьёй, адвокатами и родителями человека, которого он убил. Наверное, стоило бы провести заседание вообще без обвиняемого по причине шаткости психологического состояния, но судья идею отклонила. Нужно было выслушать мальца вживую.       На удивление, Ру был спокоен. В момент пробуждения, в камере, в зале суда — Адель был совершенно безразличен. Смотрел на всё и всех без какой-либо эмоции. Он был абсолютно пустым, уставшим, словно его загоняли на стадионе — не иначе. Мальчишка видел всё, прекрасно понимал, но не реагировал. Не на крики Юлианы, ни на угрозы Патрика. Отвечал только на вопросы судьи. Говорил правду, что совершенно не помнит, как убил, не знает зачем. Что родители его били и принижали. Что он не хотел идти в полицию, потому что любил отца. Что Уилл просил его обратиться, куда следует, но было уже поздно. Что парень был ему дороже всего на свете, и он никогда бы не сделал ему больно умышленно. Андерсоны пытались возразить, их адвокат требовал наказания по всей строгости. Судья вздохнула, осмотрела зал и снова обратилась к Аделю:       — Как думаешь, что было бы справедливо?       Мальчишка поднял взгляд на женщину в мантии. Глаза словно стеклянные, ненастоящие. Но где-то за этим напускным безразличием ясно проглядывались слёзы. Судья их видела. Обвинять мальца во лжи — глупо. Это даже на актёрскую игру не похоже. Не мог столь юный мальчишка так играть, притворяться. Он по-настоящему травмирован произошедшим. Сомнений в этом не было.       — Справедливо? — повторил Адель. — Я хочу, чтобы моим наказанием была смерть. Я считаю, что это было бы справедливо.       Женщина сглотнула. Не такого она ожидала от ребёнка. Мольб о прощении или просьб о смягчении наказания — да. Но не это. Не так. Можно было уверенно сказать, что Ру полностью признаёт свою вину. Что психика его пошатнулась от произошедших событий, что ему просто необходима помощь, но никак не наказание.       — Я убийца, — продолжил Адель. — И я не смогу с этим жить. Я любил его. Я убил того, кто был мне дорог. Я не смогу жить, зная о том, что на моих руках его кровь.       Всё затихло. Вокруг воцарилась тишина. Казалось, никто не смел и слова сказать. Судья откашлялась и удалилась, для вынесения приговора. Зал оживился, Патрик со злобой и ненавистью взглянул на мальчишку за решёткой. Кажется, он одними глазами хотел его испепелить, уничтожить. Его можно было понять. Как и рыдающую Юлиану и их адвоката, который просто делал свою работу. Всех можно было понять. Ру считал, что только он сам не заслуживал понимания. Убийца. Псих. Монстр. Так много эпитетов можно было поставить рядом с ним. Адель уже смирился с участью. Даже хотел, чтобы его наказали по всей строгости. Ему не хотелось жалеть себя. Хотелось сгинуть и больше никогда не появляться в этом мире. Адель думал, что не заслуживал отныне счастья, которое так хотел подарить ему Уильям. Зачем ему счастье без возлюбленного?        Женщина в мантии вернулась и, глядя исключительно в бумагу, начала зачитывать:       — По решению суда убийство Аделем Ру Дэмиана Ру и Барбары Ру считать убийством по неосторожности в целях самообороны. Убийство Уильяма Андерсона считать убийством в состоянии аффекта. Аделя Ру признать невменяемым. Суд вынес приговор: назначить Аделю Ру условный срок. Аделю Ру присуждается бессрочное пребывание в лечебнице для душевнобольных. На этом заседание суда объявляется закрытым.       — Я протестую! — крикнул Патрик. — Он должен сидеть! Он должен гореть в адских муках! Этот грязный пидарас убил моего сына! Он не может остаться безнаказанным!       — Решение суда окончательное, — холодно произнесла женщина и удалилась.       Мужчина снова пытался возразить. Кричал и бился, хотел добраться до Ру, которого выводили из камеры, но его сдерживали адвокат и полицейские. Юлиана лишь плакала и просила мужа остановиться. В ней ещё осталось что-то человеческое. Патрик же озверел окончательно. Он бросался оскорблениями и угрозами в сторону Аделя:       — Я убью тебя собственными руками! Ты будешь мучиться также, как мой сын! Я не позволю тебе жить спокойно!       — Вы говорите под камерами, — напоминал ему адвокат, пытаясь успокоить. — Вас же самого за такие слова упекут… Прекратите.       Аделю не удалось узнать, чем закончилась эта перепалка: его увели. Мальчишка оставался в полном шоке. Не мог поверить, что так произошло. Что ему скосили срок настолько, насколько и быть не может. Признали невменяемым, отправили в лечебницу… Почему не электрический стул? К чему проявлять столько гуманности по отношению к убийце?       — Это несправедливо, — сказал Ру, подняв голову на одного из полицейских, который раньше проводил допрос.       — Почему?       — Патрик прав. Я должен сидеть в тюрьме. Должен умереть за то, что сделал. Почему наказание такое мягкое?       — Потому что так решил суд, — ровным тоном ответил мужчина. — Тебе нужно принять это решение и не перечить.       Адель затих. Не произносил ни слова. У него в мыслях не было ничего, кроме несправедливости наказания. Говорить о чём-то другом малец не хотел, потому молчал. Даже не отвечал на периодически поступающие вопросы полицейских, психолога и приехавших за ним врачей. Смотрел, хлопал глазами и не произносил ни слова. Словно и не живой. Ру сам себя похоронил ещё тогда, в допросной, когда ему сообщили о смерти Уилла. На этом его жизнь кончилась. К чему рвения, слова, движения и действия, если больше не для кого стараться и рваться. Не для кого жить. Смысл жизни утерян. Его уже не вернуть. Тогда зачем вообще жить?       — На лицо апатия, — вздохнул доктор. — Ладно, отвезём в клинику, а там… Посмотрим, может заговорит.       Так и поступили. Лечебница для душевнобольных находилась где-то на краю города, в отдалении. Вокруг трёхметровый забор, колючая проволока под напряжением. Видимо, чтобы особо буйные пациенты не сбежали. Здание довольно большое в два этажа, а внутри такая стерильность и белизна, что глаза слепит. Будто вышел зимним утром и ещё немного стоишь, потирая глаза, дабы привыкнуть к солнцу, отражающемуся от снега, как от зеркала. Высокие потолки, длинные коридоры, гуляющие туда-сюда медсёстры в розовых халатиках и больные в белых робах: футболка, шорты или штаны, тапочки. Это было отделение для спокойных. Видимо, сюда приводили всех, чтобы узнать, насколько человек опасен, и на первое время оставляли в одиночной палате с шумоизоляцией и мягкими стенами. По крайней мере, так поступили с новоприбывшим мальчишкой.       Посадили в эту камеру, выдали белую форму и заставили переодеться под присмотром медсестры, чтобы точно ничего себе лишнего не оставил. Адель спокойно снял джинсы, надел шорты, которые держались на бёдрах только за счёт довольно тугой резинки. Самый маленький размер, а всё равно висит… Стоило мальцу поднять свитер, и он услышал, как медсестра подавилась воздухом. К чему такая реакция? Неужели обезображенных тел не видела? У людей могут быть и не такие уродства, а она шрамов пугается… Ру постарался сделать вид, что не обратил внимания. Он переоделся в футболку и хмыкнул. Были видны руки. Не менее изрезаны, чем спина или торс. Смотреть противно… Мальчишка быстро сложил свою одежду в стопку и оставил на кровати, взглянув на медсестру. Девушка кивнула, забрала одежду и, оглядев Аделя, удалилась. Автоматический дверной замок щёлкнул и настала полная тишина. Юнец осмотрелся. Небольшая комнатка, обитые чем-то мягким стены и потолок, отсутствие окон и естественного освещения. Лампы такие яркие, что смотреть больно… Из мебели — кровать. И всё. Больше ничего не полагалось, видимо. Ру лёг на постель и закрыл глаза. Даже через закрытые веки был виден свет. Пришлось скрутиться в невероятную позу, чтобы отгородиться от такого яркого освещения. Юнец не знал, сколько так пролежал. Наверное, долго, ведь тело начало затекать от такой позиции. Правда, ничего поделать Адель не мог. Знал, что если изменит положение, то свет снова будет бить в глаза.       Замок щёлкнул, дверь скрипнула, послышались шаги к кровати. Адель наконец-то вышел из кокона собственных рук и взглянул на вошедшего. Сначала было сложно различить силуэт, приходилось ориентироваться на цветовые пятна. Определённо не медсестра, ведь розового нет. Только белый. Но руки закрыты, а значит это не больной. Незнакомец сел на край кровати, и Адель начал тереть глаза, чтобы нормально осмотреть.       — Ты спал? — задал вопрос мужчина.       — Нет, — ответил Ру, привыкая к яркому освещению.       — Заговорил… Хоть что-то.       Это был тот доктор, который приходил ещё в полицейский участок, чтобы забрать мальца в это учреждение. Невысокий, полный, лысый дядька с густыми чёрными бровями. Никакой особенности в его лице Адель запомнить не мог. Вероятно, всё из-за того же света, который продолжал его ослеплять. Ру сел на кровать, сложив ноги по-турецки, и закрыл лицо руками.       — Что такое? — задал вопрос доктор.       — Здесь слишком ярко…       — Я попрошу настроить освещение, чтобы было тусклее, — пообещал мужчина.       Судя по шелестящим звукам, он перебирал какие-то бумаги в руках. Ру так и не открывал лица. Сидел, как вкопанный, и только слушал.       — Мне сказали, что у тебя случаются приступы паники и истерики. Как думаешь, стоит ли давать тебе успокоительные?       — Мне неважно.       — Вот как… Ты не хочешь выздороветь?       — Я не болен.       — Я так не считаю, — покачал головой мужчина. — Мне ещё предстоит понять, что с тобой, но твоё состояние ненормально. Нам предстоит долгое лечение. Пока что ты будешь находиться здесь, потом, когда мы поймём, что с тобой, тебя переведут в другую палату.       Объяснения казались долгими и бессмысленными. Зачем столько информации и без того покалеченному сознанию? Чтобы ещё больше забить в угол? Адель повалился набок, продолжая закрывать лицо от света. Доктор практически никак не отреагировал на резкие движения. Только что-то писал в бумажках. Видимо, заполнял какую-то анкету.       — Мне на тебя смотреть больно. Ещё такой юный, а уже себя хоронишь… Жизнь не закончилась, — меланхолично протягивал слова доктор.       Адель не слушал. Ему эти слова были безразличны. Сейчас, когда он всё ещё не отошёл от шока, ему нужно было уединение. Подумать, осмыслить… К чему сейчас подбадривающие речи? Они ни к чему не привели бы в данный момент. Мужчина, осознав, что его не слышат, просто встал и ушёл. Видимо, закончил заполнять бланки. Ру не шевелился. Здесь было нечем заняться, только лежать и стоять. Третьего не дано. Адель выбрал первое. Так было проще думать, наверное. Искренне хотелось очистить разум, больше не вспоминать ни о чём. Не видеть перед глазами расслабленного лица Уилла, разъярённого Патрика и плачущей Юлианы, бледные и мёртвые лица родителей. Эти образы всплывали в голове, пугали. Было лишь одно желание: избавиться от этих поглощающих мыслей, подумать о чём-то другом. Но сейчас разум занимали лишь они… Интересно, Джесс, Олли и Райан в курсе произошедшего? Горюют ли? Или обвиняют Ру во всех смертных грехах, как Патрик? Для кого из них образ светловолосого и робкого мальца теперь ассоциируется со смертью и жестокостью? Насколько способно измениться мнение из-за одной новости и сопутствующих сплетен? Наверняка, Аделю уже успели приписать те зверства, которых и в помине не было… А как же по-другому? По-другому и никак. Новостная сводка должна быть интересной. А правда, обычна, скучна. Кому она нужна.       Малец не знал, сколько прошло времени, когда дверь снова открылась. Он убрал руки и взглянул на посетителя. Освещение и в правду стало тусклее, поэтому удалось хорошо рассмотреть медсестру. Она принесла ужин. Передала поднос с тарелками Аделю и встала неподалёку. Видимо, есть Ру тоже должен под присмотром. Боятся, что он ложкой вытащит себе глаз? В принципе, их нельзя винить в излишней осторожности. Это первый день, они проверяют, как Адель себя ведёт, как на что реагирует. Выясняют, какие у него раздражители, какие слабости… Скоро соберут целую сводку. Юнец, стараясь не замечать медсестры, начал есть. Мальчишка почти не чувствовал вкуса. Какой-то пресный суп, макароны и куски мяса. Будто посолить забыли. Выбирать не приходилось, жаловаться бессмысленно. Да и сил на это не было. Хотелось поскорее доесть и снова остаться в одиночестве. Тарелки опустели, девушка подошла, забрала поднос и улыбнувшись, протянула руку к голове ребёнка.       — Молодец, малыш…       Она хотела погладить его, но мальчишка резко отпрянул, забившись в угол кровати. Медсестра вздрогнула и шагнула назад. Такой реакции девушка явно не ожидала. Адель смотрел с непониманием, испугом и странной неприязнью. Он не хотел, чтобы его сейчас трогали и как-либо касались. Тем более, так знакомо и ласково. Это пробуждало приятные ассоциации, но ужасные мысли и воспоминания. Девушка сглотнула и ушла, оставив юнца одного. Как ему и хотелось. Что же запишут в его досье? Что нельзя прикасаться? Или припишут агрессивность? Пугливость? Необоснованный страх? Ру не знал, что являлось целью врачей и всего медперсонала. Может и вовсе припишут ему галлюцинации, объявят опасным для общества и закроют здесь на пожизненный срок, превратив таблетками в овоща… Легче сразу прикончить, разве нет?       Ориентироваться во времени в камере без окон было сложно. Полное отключение света ознаменовало время сна. Адель ещё некоторое время сидел на месте, привыкая к темноте. Рассматривать, конечно, нечего, но так было куда спокойнее. Когда глаза стали различать силуэт спинки кровати, мальчишка спрятался под одеяло и закрыл глаза. Долго не удавалось уснуть. Полная тишина давила. Слышен был только странный писк. Казалось, что это и вовсе пищит в голове. Неужели Ру начал с ума сходить? Или так звучит автоматический электронный замок? А может камеры? Наверняка они здесь есть. Нужно же следить за пациентом, чтобы прибежать, если начнётся что-то странное. Вскоре Адель привык к этому назойливому писку и наконец-то уснул.       Даже первая ночь не могла пройти спокойно. Юнец проснулся, когда начал задыхаться. Словно на грудь кто-то со всей силы давил. Только никого рядом не было. Сердцебиение зашкаливало, пульс подскочил. Мальчишка начал плакать. Безудержно и громко, словно криком хотел прогнать того, кто сейчас хотел его задушить. Но он был абсолютно один, а вредил ему собственный организм, больное сознание, которое представило ему в качестве сна настоящий кошмар. Кровь, смерть, убийства… Какой ребёнок бы не разрыдался после таких сновидений. Адель чувствовал себя совсем беззащитным и слабым, пытался сжаться, чтобы казаться меньше, спрятаться. Не прошло и нескольких минут, как дверь раскрылась, и в палату вбежали доктор и санитары. На пороге остановилась девушка, придерживая дверь. В комнату проникал свет из коридора, давая пришедшим чёткую картину происходящего. Однако, только внешнюю, ведь никто не понимал, почему мальчишка разрыдался посреди ночи.       — Адель! Адель! — позвал его доктор, но юнец никак не реагировал, лишь продолжал кричать.       Настолько громко, что в какой-то момент сорвал голос. Только Ру не прекратил. Теперь его крик был больше похож на хрип в предсмертной агонии. Все в комнате заволновались. Доктор приказал принести ампулу успокоительного. И пока двое мужчин держали разбушевавшегося мальца, доктор быстро вколол препарат. Ещё несколько минут ожидания, и Адель прекратил истерить. Он совсем расслабился, его отпустили.       Доктор хотел поговорить с ним, но мальчишка практически мгновенно отключился, как только его голова коснулась подушки. Неясно, от лекарства или по собственному желанию. Выяснять никто не стал. Работники клиники вышли, оставив Аделя спать до самого утра. Даже не до утра, а до завтрака. Его разбудила медсестра, которая принесла еду. Правда, не сказать, что малец этого хотел. Проснулся нехотя, кое-как открыв сонные глаза. Не выспался. Ничего другого ожидать и не стоило после ночной истерики. Девушка вновь наблюдала за всем процессом потребления пищи. Ру практически ничего не съел и после «завтрака» поспешил снова под одеяло, желая ещё немного поспать. Медсестра хмыкнула и унесла поднос с практически нетронутой едой. Всё равно мальчишке не позволил долго спать визит доктора. Мужчина негромко хлопнул дверь, но этого хватило, чтобы Адель проснулся. Мальчишка недовольно фыркнул и вылез из-под одеяла, взглянув на вошедшего.       — Прости, что разбудил, — с добродушной улыбкой произнёс доктор.       Ру в ответ ничего не сказал, встал на ноги и заправил кровать. Мужчина в это время стоял и наблюдал. Малец был не обязан убирать за собой после сна, но, тем не менее, делал это. Странный ребёнок. Сонный, а всё равно стремился к порядку. Адель сел на застеленную кровать, доктор расположился на краю, глядя на мальца. Выглядел вполне нормально, хоть и не выспался. Видимо, повлиял ночной инцидент.       — Ты помнишь, что было ночью?       — Нет, я спал, — пожал плечами юнец.       — Ты же просыпался, — попытался напомнить доктор.       — Не помню.       Мужчина хмыкнул и, достав из кармана халата блокнот, записал туда что-то. Ру никак на это не реагировал и записями не интересовался. Любопытство отсутствовало напрочь.       — Скажи, а что с твоими руками? — он увёл диалог в другое русло.       — Когда папа злился, то вымещал злость на мне, — ровным тоном произнёс Адель. — Некоторые шрамы добавила мачеха. Ничего страшного, уже не болит.       — Ты же понимаешь, что это неправильно?       — Понимаю. Но я уже ничего не могу изменить. Попытался, но…       — Ты не смог бы их изменить, — покачал головой мужчина. — Если они поступали так, то им нужна была помощь специалиста. Ты бы не смог ничего сделать. Ты не виноват в том, что тебя били. И не виноват в том, что у тебя такие родители. Ты это понимаешь?       — Понимаю, — кивнул Адель. — Но я виноват в их смерти. Всё могло бы быть по-другому…       Доктор вздохнул и снова что-то записал. Ру в это время молчал. Видимо, должен был поступить ещё какой-то вопрос, и он его ждал.       — Наверное, тебе скучно в этой палате… Могу ли я принести тебе что-то?       — Разве что плиту и ингредиенты для пирога. Но это развлечение часа на два, не больше, — Адель пожал плечами.       — Что насчёт книг?       — Я читал только учебники.       — Краски?       — Я не умею рисовать.       Мужчина замолчал и задумался, на пару минут остановив опрос. Что вообще такого интересного можно предложить ребёнку? На чтении и рисовании фантазия заканчивалась. А нужно было что-то всё-таки выдать. Иначе можно было лишь сильнее развить апатию, запустить её до невероятного состояния. Просто необходимо мальчишку чем-то занять. А то может и зачахнуть в четырёх стенах.       — Что если я предложу тебе принести одну вещь из дома? — возобновил диалог доктор. — Только одну. Что это будет?       — Одежду нельзя?       — Нет. Нужно что-то, что тебе важно. Без определённой одежды можно прожить, а это будет то, что невероятно важно конкретно тебе.       Адель молчал, покусывал губы и водил глазами из одного угла в другой. Размышлял над вопросом. Действительно, что такого есть дома, без чего сейчас не обойтись? Кухонные принадлежности? Нет, ему приносят уже готовую еду. Смартфон? А что с ним делать, если общаться не с кем и в интернет ему вряд ли позволят выйти? Может быть платье, подаренное Уиллом? Нет, одежду нельзя… Что же тогда?       — Я хотел бы забрать Ханса.       — Кто такой Ханс? — с какой-то настороженностью уточнил доктор.       Интересно, что он подумал? Ещё один труп?       — Это игрушка. Плюшевая обезьянка. Он сидит на столе в моей комнате, — объяснил Ру. — Я с ним спал какое-то время.       — А потом что?       — Потом со мной ночевал Уилл.       — Понятно, — кивнул мужчина, вновь записывая что-то в блокнот. — Я попытаюсь, что-нибудь с этим сделать. Помни, мы здесь не тираны. Всё, что тебе нужно, мы постараемся исполнить. Не стесняйся и проси, если что-то нужно.       Мальчишка молча кивнул. Было не так важно, на самом деле. Адель ответил, потому что попросили. Принесут игрушку — хорошо. Не принесут — ну и ладно. Страдать из-за неё юнец не хотел. Да, это первый подарок Уилла. Но она была ему дорога именно из-за того, что её подарил Андерсон. Теперь же это всего лишь напоминание о том, что он совершил. Собственными руками разрушил свою и чужие жизни. Всего лишь пара взмахов и всё пало. Эффект домино — одно зацепило другое, и всё рухнуло. Так просто и жестоко одновременно.       Будни в клинике проходили размеренно и одинаково: пробуждение, завтрак, разговор с врачом, обед, приём лекарств, ужин, разговор с врачом и сон. Правда ночные истерики и приступы паники не останавливались. Раз за разом ночью приходили санитары и медсестра, мальчишке вкалывали успокоительное, и всё проходило. Пробовали давать таблетки перед сном, но эффекта абсолютно не было. Адель продолжал устраивать ночные концерт, будоража персонал больницы. Правда, совсем скоро это вошло в привычную жизнь. Медсёстры уже заранее приходили с нужным препаратом, знали, что истерика снова повторится. Доктор пытался понять причину, давал мальцу разного рода таблетки: от успокоительного до снотворного. Всё без толку. Ру, как кричал ночами, так и продолжал. Менялось только время пробуждения — не более. В остальном Адель вёл себя спокойно. Не перечил, ничего не просил, смиренно отвечал на вопросы и принимал лекарства. Ел мало и редко, но ничего за гранью выходящего не наблюдалось. Можно бы было перевести его в палату к таким же небуйным подросткам, но мешали ночные панические атаки. В одиночестве он мешал только себе и медперсоналу, а вне его будет будить всех своих соседей. Потому мальца оставили в той же комнате, но уже не запирали, а позволяли свободно выйти в дневное время. Только мальчишка этой возможностью пользовался редко. Лишь иногда выглядывал в коридор, а в остальное время сидел на кровати и смотрел в стены. Апатия прогрессировала, перерастая в более тяжёлую форму. Вскоре и отвечать на вопросы доктора он стал односложно, не хотя. Мужчину это состояние напрягало.       — Адель, у меня хорошая новость, — объявил доктор, входя в палату. — Небольшой сюрприз. Нам всё-таки удалось достать то, что ты просил. Гляди.       Врач вытащил из-за спины плюшевую игрушку. У Ханса по-прежнему, как и в день покупки, блестели чёрные бусинки глаз. В них отражался неяркий свет, присутствовавший в комнате. Он всё тот же. Наверное, также пах… Ру поднялся на ноги и медленно прошёл к мужчине, беря из его рук обезьянку. Словно впервые увидел, юнец трогал и щупал, подобно тому, как было в магазине. Только того восторга и радости на его лице не отражалось. Адель выглядел абсолютно пустым. Словно ему всё безразлично и неинтересно. Странно… Доктор склонил голову набок и хмыкнул.       — Ты рад? — спросил он.       — Не знаю, — пожал плечами мальчишка. — Я не могу понять, что чувствую. Мне нравится Ханс, но раньше эмоций было больше…       Мужчина вздохнул и жестом пригласил Аделя сесть на кровать. Малец послушно исполнил беззвучное указание, продолжая прижимать к себе игрушку.       — Не берусь сейчас утверждать, но я подозреваю, что у тебя развивается депрессия.       — Звучит как приговор, — хмыкнул юнец, перебирая лапками обезьянки.       — Вовсе нет. Это лечится. Я выпишу тебе препараты. Будем надеяться, что они подойдут.       Ночью медсестра уже приготовила ампулу успокоительного, заранее позвала санитаров и ждала, когда же Адель проснётся от очередной панической атаки. Но на удивление девушки, ничего не происходило. Ру продолжал лежать в кровати и спать. Это показалось странным. Обычно, он устраивал истерики каждую ночь, но сегодня спал, как младенец. Она всё-таки решила проверить, взяла с собой санитаров для страховки и вошла в палату мальчишки. Юнец тихонько посапывал, прижимая к себе игрушку. Это и было разгадкой. Видимо, ему было слишком одиноко одному после того, как он привык засыпать с кем-то рядом. Эту теорию стоило ещё проверить, но пока что успокоительное было отложено. В эту тихую ночь оно было ни к чему.