Верность Лиса

Века уходят неотложно, Дуэль исчезнет до конца — И это к лучшему, возможно… Но, боже мой, как будет сложно, Ах, боже мой, как будет сложно Призвать к ответу наглеца! © Фильм "Д'Артаньян и три мушкетёра" (песенка Арамиса "Хоть, право, я не дуэлянт")

17 ноября 1944 года, ранний вечер. Франция, центральные земли Лимузена.

      День был довольно холодный. Ноябрь с середины неожиданно повернул в бесснежную зиму, и ветер гнал по небу беловатые облака, шедшие пеленой и не приносящие дождя. Было около четырёх дня (или, вернее, уже вечера: темнело рано), когда Эрвин с адъютантами верхом подъехал в расположение пехотных частей СС на границе с ротами вермахта.       — Как воюется, бойцы? — окликнул он, натягивая поводья танцующему коню.       — Живём, герр фельдмаршал Роммель! — ответили солдаты. — Сегодня бритты попытались наступать, но их удалось отбросить. Пятой роте, наверное, особенно туго пришлось.       — А кто ею командует? — поинтересовался Лис.       — Унтерштурмфюрер Хубельвангер, герр фельдмаршал. О, он офицер суровый! Ни своим поблажки не даёт, ни пленным.       — Во-от как, — на выдохе протянул Роммель. — И пленных он расстреливает?       — Ну да, герр фельдмаршал, — неправильно поняли его вопрос эсэсовцы, — у нас другой казни нет. Резать как-то грязно, а вешать — верёвки надо, и…       — А вы тоже расстреливаете? — спросил Лис очень опасным тоном.       — Нет, герр фельдмаршал, — попятились эсэсовцы, вспомнив, что эта тема — тонкий лёд. По глазам, к счастью, было видно: и впрямь не лгали. — Мы помним приказ… Он просто храбрый, Хубельвангер, — добавили они, взглянув на маршала слегка обидчиво, и это ещё больше убедило его в том, что себе они действительно казней не позволяли.       — Где пятая рота?! — прорычал Роммель, и лицо его было так страшно, что эсэсовцы дружно ткнули пальцами на север.       Эрвин порывисто повернул жеребца, яростно всадил шпоры и рванулся через лес. Герман, Хельмут и Хайнц, отставая на три корпуса, понеслись следом.

***

      Сегодня был день рождения Бернарда Монтгомери. Для Джона Карвера, пасынка маршала, этот день должен был стать хоть каким-то праздником — но вместо этого молодой майор имел все основания предполагать, что следующего рассвета не увидит.       Он был в плену. У эсэсовцев. Он и пятнадцать его подчинённых.       Сегодня попытались контрнаступать. Началось успешно: невзирая на "чемоданы" чужих и плохо скорректированных своих миномётов, прошли небольшой реденький, насквозь просматриваемый в ноябре лесок на нейтральной полосе. Удалось метким выстрелом ненадолго заткнуть вражеский тяжёлый пулемёт, а затем какое-то время пресекать попытки немцев приблизиться к нему, и половину широкого голого поля пробежали спокойно — если так можно назвать атаку под непрекращающимся злым винтовочным огнём. Восьмерых потеряли. Дальше опять мерно застучал пулемёт, и пришлось пробираться ползком — но не все решились даже ползти навстречу ураганному огню. Разделились невольно — и это, видимо, было главной причиной того, что эсэсовская пехота получила численное преимущество и накинулась на добравшихся двадцать пять (из тридцати семи). Пулемётчики держали залёгших на расстоянии, не давая прийти на выручку; Джон, отбиваясь, как медведь от собак, слышал два раза звонкий крик: "За мной!" — но последующего "Ура!" не было: пулемёт мгновенно скашивал поднявшегося храбреца.       Защищались отчаянно. Девятеро пали. Оставшиеся шестнадцать, раненные не очень тяжело (как Джон, которому в голову с двадцати шагов, удачно укрывшись от возможного огня за деревом, выстрелил и чудом не задел мозга молодой офицер-блондин), были схвачены. Подгоняемый штыками, Джон шёл куда-то, куда его вместе с другими вели победители, брёл, спотыкался и думал — увы, боль не мешала думать — что, даже если бы немцы не увидели его в сознании, уцелеть бы всё равно не удалось. Не было бы смысла притворяться мёртвым, потому что атаку эсэсовцы отбили, позицию удержали, и подбирать раненых на опушке этого большого леса была возможность только у них.       Провал… Поражение… Джон почему-то не сомневался, что их где-нибудь тут и убьют, не откладывая в долгий ящик. Могли бы там убить — но ведь пафос казни!..       Она и ждала впереди. Подстреливший Джона юнец-лейтенантик (Карвер как в тумане слышал, что этого высокого, длиннолицего, с козлиным тембром блондина по-эсэсовски звали "унтерштурмфюрер Хубельвангер)", быстро отобрал тридцать добровольцев и гуртом, как баранов, погнал измученную добычу ещё куда-то. Ну зачем искать место, устало думал Джон, идя по корням почти вслепую, так как руки были заломлены за спину и кровь с лица он не мог стереть. Неужели нельзя расстрелять прямо на позициях своей роты? Хоронить не хочется, вот и ведут: пусть трупы под носом у соседей смердят. Джон представил, что его тело начнёт разлагаться, и ему стало так противно, что чуть не стошнило.       Наконец куда-то привели. Джону не нравилось, что ничего не видно, и он, отчаянно рванувшись, высвободился и успел рывком протереть глаза, прежде чем его с двух сторон ударили в рёбра и нарочно ещё круче заломили руки. Карвер высоко вскинул голову, чтобы крови в глаза попадало чуть поменьше.       Их же ремнями пленникам туго скрутили руки назад. Сорвали шарфы и шейные платки, обшарили с бесцеремонностью, которой, казалось, иной вор устыдился бы. Забрали всё, что могло пригодиться, включая записные книжки и карандаши. Унтер Хубельвангер как старший изволил лично обыскивать Джона. О, какую страстную благодарственную молитву в эти мгновения воссылал небесам Джон — за то, что не имел обыкновения, в отличие от старшего брата, носить с собой кроме фотографий матери, Дика и Дэвида ещё и фотографию отчима! Пасынок самого Монтгомери! Боже, как мог бы даже этот эсэсовец-грабитель шантажировать несчастного фельдмаршала!       Нет, нет, нет, нет. Этого не будет. Всё хорошо — да, Карвер искренне говорил себе это, хотя был приговорённым к смерти. Всё хорошо… Джон был спокоен и даже внутренне улыбался.       — А это что? Книженция? — насмешливо спросил унтерштурмфюрер, нащупав под кителем Джона предмет с характерными очертаниями и выпростав на свет. Кинул взгляд на обложку: — Ты смотри-ка! — и, вызвав у Карвера и остальных пленных возгласы возмущения, безо всякого уважения небрежно швырнул книгу назад. Развернувшись в воздухе, она прошелестела страницами и упала вниз обложкой на побурелые листья.       — Даже это тебе не поможет… выродок! — произнёс белокурый палач, с последним словом сделав молниеносный выпад кулаком. Но реакция у Джона была хорошая, и направленный в зубы удар вспорол воздух. Джон не ответил; у него во рту накопилась вязкая слюна пополам с кровью, стекавшей на губы из раны на голове. Он смачно, собрав побольше слюны, плюнул в лицо Хубельвангеру.       — Ах ты!.. — разразившись самыми грязными ругательствами, унтер замахнулся опять и, ослеплённый бешенством, вторично промазал. Он выхватил нож и уже готов был всадить его Джону под рёбра слева, но опомнился. — Нет, чаехлёбский ублюдок, — прошипел он. — Ты, наверное, ждёшь смерти побыстрее, но я разнесу твою проклятую башку на куски, когда сам решу!       Плюнуть на Джона в ответ блондин-эсэсовец, видимо, побрезговал и отошёл шагов на пять, очень тщательно вытирая перчаткой лицо и с омерзением глядя на кровавую слюну, остававшуюся на тыльной стороне ладони. Один из его подчинённых поднял книгу, посмотрел на обложку, вздрогнул, быстро взглянул с укором на унтера, пока тот не видел. В глазах солдата отчётливо отразилась борьба: не взять ли ценный трофей себе? Но, воспользовавшись тем, что Хубельвангер в очередной раз с отвращением уставился на испачканную перчатку, рядовой всё-таки суетливо впихнул книгу обратно Джону под китель. Видимо, этот более-менее совестливый парень не лучше самого Джона понимал, что после смертной казни жертве вряд ли понадобится книга.       Вдалеке послышался приближающийся топот копыт. Никто не обратил на это особого внимания.       — То-овьсь! — козлиным тенорком скомандовал унтер Хубельвангер. Ему явно казалось, что его черты сияют красотой праведного возмездия, но ухмылка злобной радости на красивом лице смотрелась лишь уродливым мазком художника-недоучки.       "Ты ещё заплатишь, сволочь…" — в бессильном гневе подумали англичане. Как же позорно умирать связанными! Не бросишься на палачей с голыми руками, не будешь убит в схватке — подыхай, как раб, как зверь на цепи!       Стук копыт нарастал, теперь его услышали все. Всадник, и не один, явно торопился к ним.       — Герр унтерштурмфюрер, — несмело подал голос один из солдат, тот самый, что трепетно относился к книгам, — сюда скачут. Наверное, новый приказ от фельдмаршала Роммеля… Не подождать ли с расстрелом?       — Тебе надо, ты и жди, Люнцер. Если я разрешу, — недобро улыбнулся молодой офицер, скаля идеально вычищенные зубы. — А я не разрешаю отвлекаться от исполнения долга! Уже не хочешь чаехлёбскую свинью резать? Сдрейфил?       — Никак нет, герр унтерштурмфюрер, — отчеканил рядовой Якоб Люнцер. Карательный пыл его действительно угас: вспомнилось, что новый командующий расправу над пленными не любит. А адъютанты обязательно донесут… Но перед Хубельвангером было боязно. Ославит на всю роту, а то и между глаз шмальнёт. Фанатичная верность лейтенанта идеям партии пугала даже его подчинённых. И ведь девятнадцать лет всего…       — Другое дело! Це-ельсь! — звонко гавкнул светловолосый саксонец, с удовольствием подавая пример.       Конники, судя по звуку, были уже в нескольких метрах от поляны.       Эсэсовцы вскинули оружие, метя кто в лоб жертве, кто в грудь. Не в живот и шею: оно надо, пулю на добивание тратить?       "Всё, — понял Джон Карвер. Сквозь заливавшую глаза кровь он смотрел в чёрное дуло лейтенантского табельного. — Прощайте, папа, Дикки, Дэвид…"       — Пл…       — А-А-АТСТАВИТЬ!!!       Громоподобный, будто львиный, рёв заставил всех подскочить. Палачи чуть не выронили пистолеты, Хубельвангер по-женски тонко взвизгнул и отшатнулся, как ошпаренный. Британцы всполошённо обернулись вправо.       Как зенитный снаряд, на поляну карьером ворвался всадник.       Разгорячённый вороной жеребец с двумя белыми звёздочками на лбу пролетел по инерции футов десять и, заржав, присел на задние ноги, врывшись ими в землю — так резко натянулись поводья. Пожилой офицер, рывком приподнявшись от лошадиной шеи, выпрямился в седле. Гнев согнал краску с его мраморно-побелевшего лица. Ноздри широко раздувались, верхняя губа судорожно подрагивала. Серо-голубые глаза излучали такую ярость, что поляну, казалось, окутал антарктический холод. Под их пронзительным взглядом эсэсовцы сбились в кучу. Белокурый унтерштурмфюрер отступил на шаг и сглотнул: именно в него, скользнув по поляне, вонзился негодующий взор прибывшего.       Первый шок через несколько мгновений прошёл. И к тому моменту, как подоспели адъютанты, все узнали в первом всаднике Роммеля. Немцы — по лицу, англичане — по венчавшим фуражку легендарным защитным очкам.       "Он… он хочет предотвратить нашу казнь! — догадались пленники. Благородство Лиса Пустыни уже давно было непоколебимой истиной. — И как догадался?! Но… удастся ли ему? С ним всего три адъютанта, а эсэсовцев тут целая свора… Лейтенантишка, гад, спит и видит, как бы нас свинцом нашпиговать!"       Маршал с достоинством спешился, опершись правой рукой на седло. Гнев на его лице непостижимо быстро сменился спокойствием с оттенком лёгкого недовольства.       — Унтерштурмфюрер Хубельвангер, — начал он, мягко поглаживая лошадь по шее, — напомните мне, когда я успел отменить свой приказ о ЗАПРЕТЕ убийства пленных?       Лейтенант, капризно поджав губы, исподлобья глянул на командующего фронтом и не ответил.       Эрвин наклонил голову к плечу. Брови его чуть приподнялись, будто в снисходительном удивлении. Он скрестил руки на груди, показывая, что удовлетвориться молчанием не намерен.       — Вы его не отменяли, — не выдержал давления Хубельвангер. В мыслях он на чём свет стоит костерил маршала, помешавшего вновь послужить на благо великого Рейха. Гуманист, м-м-мать его… И как только узнал, где казнь, лисица хитрая?!       — Спасибо, — прозвучал прохладный ответ. — Как говорил Луи Четырнадцатый, "мне чуть было не пришлось дожидаться". А если мой приказ в силе, какого чёрта вы нарушаете его, унтерштурмфюрер? Позабавиться тянет? Не настрелялись?       — Это наша добыча, герр фельдмаршал, и поэтому…       — ТАКОЙ добычей, чья бы она ни была, имею право распоряжаться только я, — резко прервал Роммель. Его голос зазвенел толедской сталью. — Самодеятельность подчинённых порой уместна в бою, после же — неприемлема. Смирите свои палаческие аппетиты.       — А как относится к этому фюрер? Он властен и над вами, а ваше вмешательство разве не самодеятельность? — запальчиво крикнул не желавший уступать эсэсовец. Его солдаты зароптали, с опаской косясь на Лиса, но тот и бровью не повёл.       — Вынужден вас расстроить: он дал мне свободу действий, — промолвил маршал.       Лейтенант со злобным недоверием воззрился на полководца. Но всё-таки понял своим отравленным умом: это не блеф. Ужасно: вождь разрешил командующему фронтом щадить пленных… Всё равно! Пусть отец германской нации и поддался на уговоры чёртова шваба — он, Рейнхард Хубельвангер, отстоит дело партии! Покажет, что предан Гитлеру даже в минуты его слабости!       — Если фюрер позволил вам не казнить пленников, ещё не значит, что он приказал их щадить, — сквозь зубы заговорил молодой саксонец. — Ваше рыцарство старомодно. Это на прошлой войне вы привыкли оставлять врага в живых, даже когда он…       — На прошлой войне я привык убивать, — медленно и раздельно ответил Роммель. — Убивать так, что вооружённый противник мог достать меня и нанести в отместку смертельный удар. Да, унтерштурмфюрер, мы действовали очень рискованно. Штыком. Вы знаете, как охает враг, когда вы, увернувшись, с силой прокалываете ему живот? — глаза фельдмаршала сверкали пламенем, размеренно-тяжёлая речь дышала отвращением и тёмной страстью. Казалось, в нём борются два начала: человеческое, пугающееся этих воспоминаний — и первобытное, древнее, звериное, наслаждающееся ими. — Вы знаете, как рвётся у него из глотки сдавленный вопль под хруст и хлюпанье пронзаемой плоти? Как он кричит, хрипит, булькает кровью, когда вы проворачиваете лезвие в ране и перемалываете его внутренности в полужидкое месиво?       Хубельвангера замутило. Он судорожно приложил ладонь к тонкогубому рту, только через пару секунд с усилием сглотнул. Фельдмаршал, удовлетворённый, обвёл поразительно ясным взором остальных эсэсовцев. Они глядели на него со смесью ужаса и уважения, тоже сдерживая рвотные позывы. Те из британцев, кто знал немецкий, отлично угадывались: они были в прозелень бледны. Счастливчики-невежды кидали друг другу недоуменные взгляды.       Выдержав паузу, Пустынный Лис заговорил вновь — так же неторопливо, но уже спокойно:       — Вам это не знакомо, унтерштурмфюрер Хубельвангер. Вы, я вижу, чистоплюй и вдобавок везунчик — не во всём, и я это докажу. Вы вряд ли применяли на фронте нож или прославленный человеколюбивым Суворовым штык, ограничиваясь огнестрельной игрушкой. Вооружённый враг не бывал перед вами на расстоянии вытянутой руки. Не вам обвинять меня в излишнем милосердии.       — Н-н-но, господин фельдмаршал… — растерялся партийный юнец. — Зачем же вы сейчас их щадите, если вам тоже нравится убивать?       Эрвин приподнял брови, глядя на него, как на умалишённого.       — Это не "нравится". Это инстинкт. Древний инстинкт, просыпающийся лишь в сражении. Меня хотят прикончить — я опережаю, помня о необходимости как можно опаснее ранить противника. А эти парни, — он медленно повёл жезлом в сторону англичан, — чем опасны они сейчас? Раненые, безоружные, связанные? Нет нужды лишать их жизни.       — Они англичане, герр фельдмаршал, — с ударением на втором слове возразил Хубельвангер.       — И? Логика у вас железная, унтерштурмфюрер! — язвительно похвалил его Роммель. — По-вашему, людей можно убивать за принадлежность их к определённой нации?       — Да. Так говорит фюрер! — выплюнул лейтенант. Упрямо выдвинув подбородок, он сверлил командира подозрительно-алчным взглядом — точь в точь инквизитор, нашедший кандидата в еретики.       — А воинская честь вам ничего не говорит? — промораживающим до костей тоном поинтересовался Лис Пустыни. — Своей головой вы не в состоянии думать, господин палач?       — Ваши слова наводят на мысль, что в этом отношении вы не поддерживаете фюрера… — растянуто заметил Хубельвангер, предвкушающе улыбаясь: неужто сейчас он уличит "швабского выскочку" в государственной измене?!       — Угадали, — отрезал маршал. Он шагнул вперёд, и лейтенант невольно отступил при виде его закаменевшего лица. — Когда дело касается чести солдата и офицера, мне не указ никто. Ни Адольф Гитлер, ни бог, ни сатана — уж не знаю, кто из последних двух создавал мир таким жестоким. Религия… Всё чаще думаю: правы те, кто говорит, что это добрая или, наоборот, очень злая сказка, злая, как мифы древних цивилизаций, придумывавших себе богов до нас. Нет Творца, кроме равнодушной, логичной во всём Природы, и нет Падшего, кроме человекообразной обезьяны… Да, унтерштурмфюрер, не корчите рожу: тому, на кого столь рьяно ссылаетесь вы, я в вопросе пленных не слуга. И будь они хоть англичане, хоть евреи, хоть южноафриканцы — я сохраню им жизнь и обеспечу человеческие условия в плену. Вы меня поняли?       — Я отказываюсь это понимать! — выкрикнул белокурый эсэсовец. Он был немного сбит с толку: не ожидал признания сразу. — Эти ублюдки нападают на нас, убивают, давят гусеницами, сыплют бомбами, а вы их щадите?!       — Конкретно эти? — хмыкнул Роммель. — Они не танкисты и не лётчики. С них снимаются последние два обвинения, а первые применимы к любому воюющему. Пехота ещё сравнительно безобидна сейчас.       — Всё равно они заслуживают только смерти! — взвизгнул Хубельвангер так, что некоторые подчинённые скривились у него за спиной. — Они помогают своим бомбить нас! Они захапывают аэродромы, и этим грёбаным летунам становится ближе до наших городов! Из-за этого мы теряем тонны оружия, которое производится на заводах! Сотни работников, делающих это оружие! Они могли бы принести ещё больше пользы, не будь бомбардировок!       Казалось бы, этот аргумент загонит маршала в угол… Чёрта с два. Загнать Лиса Пустыни в угол не мог даже Бернард Монтгомери. Ловкий в сражении, Роммель привык не теряться и в словесном споре.       — Вы факты-то не переиначивайте, унтерштурмфюрер, — насмешливо парировал он. Почва была шаткой, но Эрвин доверял своей дерзкой предприимчивости. — До высадки в Нормандии налёты были ничуть не реже — но разве с завоёванных плацдармов поднимались штурмовики противника? Территория Франции была нашей. Они тащились через весь Ла-Манш с английских берегов. Так что не велика роль вражеской пехоты в действиях "летающих крепостей", а вот наоборот — очень даже!       На самом деле Роммель знал, что бомбардировщики тоже весьма зависимы от наземных успехов. Но дать слабину и бросить пленных на растерзание он не мог. Нельзя отступать, нельзя показывать неуверенность. Эсэсовец — что злобная собака: дай почуять страх, и гибель бесповоротна. Пёс должен видеть силу стоящего перед ним человека.       — Да и к тому же, унтерштурмфюрер, в ваших рассуждениях я не заметил главного: заботы о простых горожанах, — продолжил Эрвин, не давая шанса пытавшемуся что-то тявкнуть эсэсовцу. — Вы говорите: "мы теряем тонны оружия", "сотни работников могли бы принести ещё больше пользы". Значит, на людей как таковых вам плевать? Вы расцениваете гибнущих под осколками только как испорченный расходный материал?       — Я этого не говорил! — пошёл на попятную Хубельвангер, осознав, что его потребительская позиция не придётся по нраву даже парням из СС.       — Не держите меня за дурака, господин унтерштурмфюрер, — проговорил фельдмаршал, и взгляд его стал тяжёл, как мраморная плита. — Тот, кому важна жизнь соотечественников, в первую очередь сказал бы о них. У вас семья есть?       — А вам-то что за дело? — буркнул лейтенант, хотя его солдаты вновь испуганно зашептались при такой грубости вышестоящему. — Я вырос без отца и матери, они скончались от инфлюэнцы, но, слава богу, которого вы так дерзко отрицаете, мои старшие знакомые оказались благонадёжными. Фюрер и они заменили мне родных! Под крылом партии я взрослел, набирался сил и политической сознательности, и только фюреру я верю как самому себе!       Искушённых в немецком языке британцев перекосило. Альдингер поджал губы с выражением брезгливого скептицизма; в глазах пожилого адъютанта неуловимо мелькнула ненависть. Ланг со Шмидтом криво и презрительно улыбнулись: мол, понятно, господин Хубельвангер, с чего вы таким фанатиком сделались!       — Я это вижу, — холодно произнёс Роммель. — Насчёт богоотрицания, кстати, верно. Если христианский бог так же цинично-насмешлив, как Мефистофель, или жесток, как ацтекский Уицилопочтли, я предпочитаю жить спокойным атеистом. А вы можете верить кому угодно, но подчиняться обязаны мне. И поэтому я отменяю казнь. Развязать пленников!       — Нет! — рявкнул лейтенант. Эсэсовцы, кинувшиеся выполнять волю маршала, замерли. — В первого, кто двинется, пулю всажу! Мои солдаты не станут выполнять изменнические приказы!       Эсэсовцы ахнули, отшатнулись от Хубельвангера. Они понимали: за такое оскорбление платят кровью. Да к тому же сам командующий фронтом! Адъютанты, вспыхнув от гнева, схватились за оружие — но Лис Пустыни резким взмахом руки остановил их. В его взгляде на миллисекунду сверкнуло чувство, которое не смог бы опознать никто из живущих.       Только было оно определённо не яростью.       Роммель невозмутимо, с какой-то пугающей неспешностью снял с фуражки защитные очки. Влево-вправо, с нажимом, очень медленно потирая левой дужкой подбородок, пристально посмотрел на молодого самоубийцу.       — КАКИЕ приказы, унтерштурмфюрер?       — Изменнические! — крикнул Хубельвангер. — Да, я повторяю: вы изменник Германии! Вы спасаете её врагов для того, чтобы они потом опять убивали нас! И это налицо, вы не сможете оправдаться!       Роммель был по-прежнему спокоен, как анаконда в амазонской сельве. Он аккуратно убрал очки под мундир, в нагрудный карман (никто, напряжённо следя за противостоянием, тогда не удивился, что маршал почему-то не возвратил их на фуражку). И с силой всадил жезл узким концом в начинавшую подмерзать землю.       — Следование кодексу чести не приравнивается к измене Фатерланду. А убийство пленных является военным преступлением, — промолвил Эрвин бесстрастно. Однако все, кроме его врага, отчётливо поняли: это затишье, и скоро разразится шторм. Удав выжидает долго, он хладнокровен — но от его таранного броска невозможно уйти.       — Победителя не судят! — презрительно выплюнул Хубельвангер, заставляя маршала поморщиться: последнему, в отличие от эсэсовца, был по страницам истории известен настоящий смысл фразы. Равно как и автор, время и обстоятельства её произнесения. — Да, я могу делать с ними всё, что захочу, и мнение изменника не волнует истинных слуг государства!       Он резко повернулся левым боком к командующему и вскинул пистолет, целясь аккурат промеж глаз изначальной жертвы — Джона Карвера. Пусть видит чёртов шваб, что бессилен, хоть и носит золотые погоны! Никто не сумеет так быстро выхватить оружие. Все томми сдохнут, но сперва — вот этот! Ишь как волком смотрит, чаехлёбский майоришка…       Подобные мысли заняли у лейтенанта две секунды. Всего две секунды — выстрел не предотвратить… Так сказал бы разум человека. Но Пустынный Лис действовал, как действует всякий зверь — доверившись инстинкту.       Миг первый — и правая рука срывает с левой перчатку. Миг второй — и перчатка стремительно летит, хлестнув по щеке зарвавшегося карателя… Шесть шагов не были расстоянием для вестницы поединка.       Роммель знал, что сейчас ставит на кон свою жизнь — но другого выхода не было. Он понял это уже тогда, когда эсэсовец впервые назвал его приказы "изменническими". И — удивительно! — именно в тот момент маршала посетила мысль: Хубельвангер сам развязал ему руки. Опрометчивость палача положила начало спасению жертв.       Что нужно для дуэли? Правильно, повод. И чем он громче, тем меньше смотрят на реальную причину. А уж как обхитрить противника и притом остаться в живых — имелась у Эрвина одна идея…       Удар кожаной перчаткой был послабее удара ладонью. Но пощёчина вышла ощутимой, и Хубельвангер дёрнулся от неожиданности. Рефлекторно забыв о британцах, он повернулся влево. Роммель смотрел на него с холодным ожиданием. Эсэсовец недоуменно уставился на него в ответ — и уже было решил, что это отвлекающий манёвр, как фельдмаршал повелительно указал на что-то валявшееся у ног унтера. Указал левой рукой — саксонцу бросилось в глаза, что на ней будто чего-то недоставало.       На потоптанной, пожухлой траве лежала серая перчатка.       Хубельвангер, тупо посозерцав этот предмет, снова взглянул на Пустынного Лиса. Не получил объяснений и, дёрнув плечами, развернулся к пленным: пора уже, дьявол их раздери, пристрелить гадёнышей! И в это мгновение Роммель заговорил — тяжело, будто в подземелье заживо замуровывал:       — Вы оскорбили меня, унтерштурмфюрер Хубельвангер. Вы сознательно задели мою честь. Четырежды за две минуты вы назвали меня изменником Родины, — низкий голос маршала звучал мрачно и непримиримо. — Я полагаю, ваша храбрость не уступает вашей наглости. Если это так — поднимите перчатку. Дайте мне удовлетворение, как офицер офицеру.       — Вы… вызываете меня на дуэль? — после паузы ошарашенно переспросил лейтенант, какой-то частью своего отравленного мозга опознавая древнюю традицию. Он никогда раньше не стрелялся всерьёз. Ему стало страшно. Вдруг он умрёт сегодня — красивый, полный жизни, в девятнадцать лет?!       О том, что некоторые из обречённых им пленников были не старше, унтер не задумывался.       — Не поверите: да, — процедил Роммель сурово. Подстёгиваемый непритворным гневом, он решил уничтожить фанатичного эсэсовца. Как бы тот ни был юн — горбатого могила исправит. В его, Эрвина, армии головорезам не место.       — Но вы же и сами не уйдёте от моей пули! — хорохорился Хубельвангер, инстинктивно избрав тактику "казаться страшнее, чем ты есть на самом деле". — Я стреляю без промаха, нас в СС готовили на славу! Я даю вам шанс отказаться от своего вызова, фельдмаршал Роммель!       — Вы — мне?! — расхохотался Лис Пустыни, запрокинув голову. При этом движении, не прикрываемый клетчатым шарфом, стал виден светлый шрам на левой стороне его шеи. Длинный широкий рубец от рваной раны, теряющийся под ухом. Память о Первой Мировой. След штыка, чьё лезвие, скользнув, лишь глубоко вспороло кожу и мышцы — не проткнуло хрящи, не задело крупные сосуды… К несчастью для итальянского солдата, который понадеялся, что одолеет хрупкого молодого шваба. Эрвин тогда почти увернулся — именно что почти. Рана была неопасной, но очень болезненной (холод стали на горле приятности не добавил). Адреналин вскипел от боли и здорового страха — и будущий любимец Африки, гибкий, как змея, метнулся вправо и коротким ударом точно в бок пронзил итальянца насквозь: тот не успел ни разорвать дистанцию, ни уклониться. Два добивающих удара в грудь и горло пригвоздили незадачливого потомка римлян к земле — с такой силой, что после боя Роммель обнаружил на своём окровавленном штыке крохотные кусочки почвы.       Та яростная штыковая схватка и по сей день была свежа в ясной памяти Эрвина. Жалел ли он, что убил противника? Никогда и ничуть. Три вида жизни священны на войне: жизнь собственная, жизни твоих подчинённых (при условии, что их воинская совесть так же чиста, как твоя) и жизни пленных. А вооружённый, боеспособный и атакующий тебя враг сам выпрашивает себе встречу со смертью… И лучше уничтожить его наверняка, дабы он через секунду — в аффекте, как и ты сам, повергший его наземь — не заставил тебя жалеть о следовании принципу "лежачего не бьют".       Отсмеявшись, маршал окинул эсэсовца гордым взглядом.       — Считаете, унтерштурмфюрер, что моя честь не стоит и погнутого гвоздя? Что я спущу прямое оскорбление? Это вам бы надо извиниться, пока не поздно.       — Ни за что! — заносчиво крикнул Хубельвангер. Он уже утешил себя мыслью, что так даже лучше: изменник-командир сам напросился на суд поединком. — Я тоже не трус, и пусть пистолеты разрешат наш спор! — он резко нагнулся и схватил перчатку. — На скольких шагах изволите стреляться, фельдмаршал Роммель?       — Изволю на десяти, — сообщил Эрвин, которого яд в голосе юнца-палача только позабавил.       — Что?!       — Боитесь? Хорошо, на пятнадцати. По моим подсчётам, сейчас между нами шагов шесть. Я буду стоять около своего жезла, так что отойдите-ка ещё на девять. Мне казалось, вы храбрее…       — А мне показалось, что вы боитесь промазать на бо́льшей дистанции , — буркнул молодой эсэсовец, не желавший рисковать, и попятился на требуемое расстояние. Такая реакция не вызвала удивления у маршала: он сам осознавал, что на десяти шагах не схлопотать пулю весьма затруднительно (пятнадцать, впрочем, тоже мало — по крайней мере, для Европы, русские-то и на шести стрелялись). Что такую простую истину поймёт даже психопат Хубельвангер, в силу возраста особенно любящий жизнь — и разумно отойдёт, не заметив, что уже выказывает в глазах своих головорезов толику трусости.       Из расстрельной команды легли на спину лейтенанта слегка разочарованные взгляды. Похоже, Пустынный Лис не прогадал с реакцией солдат.       — Герр унтерштурмфюрер, — укоряюще протянул Роммель, — у нас в Европе вообще бытовало дуэльное расстояние до тридцати шагов. И кстати, насчёт боязни промазать: вы сами-то со скольки шагов собирались расстреливать пленных? Едва ли пять наберётся. Неужели больше чем на пяти шагах можно случайно пустить пулю "в молоко" — по неподвижной-то цели?       "Господи… Они действительно будут драться!" — с восторженным ужасом подумал каждый из англичан. Сейчас решалось их грядущее, вяжущий страх достиг апогея — даже перед несостоявшимся "Пли!" не было такого. Они не могли шевелиться, забыли, как дышать… Смотрели неотрывно на маленькую, худенькую фигурку немецкого офицера в тёплом клетчатом шарфе. И ещё почему-то просились слёзы — от ветра, что ли? Но ветра не было.       Роммель метнул на них неуловимо-стремительный взор. Из кобуры в его покрытую перчаткой руку лёг изящный "вальтер". Небольшой, строгий, полностью воронёный — лишь по правой стороне короткого дула огнём бежала золотая вязь: "Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель. 1942 год". Красавец-пистолет удивительно гармонировал со своим хозяином — не то что у долговязого Хубельвангера, чья длиннопалая ладонь на маленьком "вальтере" вызывала у маршала эстетический диссонанс. У англичан бы вызвала тоже — не будь их взгляды прикованы к Лису Пустыни.       Альдингер, Ланг и Шмидт побледнели, но хранили спокойствие. В их глазах читались волнение и тревога за бесстрашного командира. Они надеялись, что Эрвин выживет — а если нет… Об этом не хотелось думать. Решили, не сговариваясь, одно: останься Хубельвангер в живых после убийства ИХ маршала — не дольше секунды торжествовать будет. И пусть это против правил дуэли — к чертям! Только тот, кто равен Эрвину по благородству и душевной силе, может надеяться сразить его безнаказанно.       Роммель под злобно-внимательным взглядом Хубельвангера высыпал патроны из магазина "вальтера" и убрал их все — кроме одного — в карман. Демонстративно пощёлкал курком и положил единственный заряд обратно в патронник. Белокурый саксонец, презрительно фыркнув, последовал его примеру. Хочется фельдмаршалу щегольнуть честностью — он тоже щегольнёт.       — Смеётесь? — прохладно осведомился Пустынный Лис. — А мне ведь хватит одной пули, чтобы испробовать свой пистолет на вашем черепе.       Сказано это было без угрозы — но Хубельвангер вздрогнул. Серьёзность услышанных слов не подлежала сомнению. Особенно с учётом того, что Роммель сейчас смотрел на его голову точь-в-точь как на мишень. Задумчиво так…       — Если я дам вам это сделать! — нервно ответил унтер, чей голос, и так высокий, всё же пустил петуха.       — Дадите, — лаконично заверил его Эрвин. И, обратясь ко взволнованным адъютантам, пригласил: — Будете моими секундантами, друзья?       — Всегда готовы, герр фельдмаршал, — твёрдо отчеканил Ланг. Хайнц Шмидт, самый юный из адъютантов, молча кивнул. Альдингер, спешившись, крепко пожал старому товарищу руку — с радостью отметив, что та не дрожит и сумеет направить пулю верно.       До этого стоявший смирно, вороной Бернард словно тоже ощутил повисшее в воздухе напряжение (а может, и вправду почуял безошибочным звериным чутьём). Он тихо фыркнул, потёрся бархатистой мордой о сухую, ещё пахнущую ржаным хлебом ладонь хозяина. Улыбка мелькнула на губах Роммеля, чьи пальцы без перчатки уже начинали замерзать. Мысленно похвалив себя, что оставил рабочую руку защищённой от холода, маршал нежно погладил жеребца по доверчиво склонённой голове.       — Мы отведём лошадей подальше, чтобы не задело? — вполголоса предложил обер-лейтенант Шмидт. Он здраво рассудил, что если командующий будет стоять там же, где и сейчас, промахнувшийся эсэсовец может попасть в четвероногого маршальского друга. Тогда победа (о, только бы победа!) омрачится для Роммеля горем потери, чего верный адъютант не хотел и не должен был допустить. Да и просто было жалко любого коня, в которого могла угодить пуля.       — Да, Хайнц, спасибо, что напомнили! — тепло поблагодарил его Эрвин. Оценив заботу, он в первый раз назвал годившегося ему в сыновья обер-лейтенанта по имени. — Займитесь этим, вы и Хельмут, — глянул в сторону кивнувшего Ланга, решив, что раз уж переходить на имена, то никого исключениями не обижать. — А ты, Герман, веди счёт. Понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но… — смущённо-виновато улыбнувшись, фельдмаршал замолк, подбирая слова.       — Но это не самая сложная задача, которую приходилось выполнять, — сам пришёл ему на помощь Альдингер, ясным и светлым взглядом давая понять, что Роммель, как в юные годы Великой войны, всегда может на него положиться.       Подспудно маршал ожидал, что грубиян Хубельвангер начнёт ехидничать по поводу драматичного прощания. Но опасения были напрасны: светловолосый унтер выбрал секундантов, троих мрачноватых парней, и всё это время на повышенных тонах переругивался с ними. Эрвин прислушался — точно: здравомыслящие солдаты предлагали командиру уладить дело миром, пока не поздно.       — …Тьфу на вас, курицы мокрые! — в который раз резюмировал эсэсовский лейтенант, сплёвывая себе под ноги и ожесточённо растирая вязкую слюну сапогом. — Бабы, ** вашу мать! Ещё я не извинялся перед всякими… вольнодумцами! Хочет драться — значит, будем драться, и пусть не жалуется на меня в аду!       — Да на вас самого дьявол нажалуется, что вы замучили его ожиданием своей светлейшей персоны, — насмешливо промолвил Роммель. — Я, как видите, закончил приготовления к поединку. Дело за вами.       — Можем начать, если вам умереть не терпится! — высокомерно вздёрнул подбородок Хубельвангер, стараясь, чтобы в его голосе прозвучало побольше раздражения и поменьше страха. "Может, стоило всё-таки… Нет, в задницу извинения!" — зло подумал он. Но попытка забыть слова маршала о пробе пистолета на кое-чьём черепе упорно проваливалась.       Лис Пустыни покровительственно, даже как-то отечески усмехнулся (увидевшему это Джону Карверу вспомнилось, что точно так же реагировал их прославленный отчим, когда сам Джон или Ричард надеялись одолеть его в рукопашной). Ланг и Шмидт уже отъехали шагом вправо, привязав вверенных им лошадей к тонкой осине, которую непарнокопытные красавцы тотчас принялись с аппетитом обгрызать. Позиция была удобной для молодых адъютантов: они, повернувшись к поляне правым профилем, незаметно расстегнули каждый свою кобуру. Если, не приведи небеса, фельдмаршал будет ранен или убит и при этом не сумеет взять с врага высшую цену — придётся отстреливаться от эсэсовцев насколько хватит патронов. Вряд ли эта шайка палачей спустит с рук уничтожение своего лейтенанта после честной дуэли… И, увы, будет права — но не отомстить за любимого командира Хельмут и Хайнц тоже не смогут.       Противники замерли: спокойный и горделивый Роммель — метрах в трёх перед опушкой леса (Джон, стоявший в самом начале строя пленных, голову бы дал на отсечение, что в глазах маршала таилась почти незаметная хитринка). Пошедший красными пятнами Хубельвангер — между двумя шеренгами зрителей: слева застыли отодвинувшиеся эсэсовцы, справа будто окаменели британцы. Гауптман Альдингер, напряжённый и суровый, стоял в пяти шагах от Эрвина по правую руку — чтобы и не мешать, и успеть подхватить в случае чего…       — Вы готовы? — недрогнувшим голосом спросил он дуэлянтов. Те кивнули: Роммель — величаво, Хубельвангер — дёргано и нервно. Они не отрывали взгляда враг от врага, повернувшись правым боком, чтобы минимизировать риск ранения. Впрочем, намекал глазами маршал, от вентиляции в черепе это унтера не спасёт. Тот понял и сглотнул.       — Стреляйте с места на счёт "три"! — велел Альдингер, соблюдая процедуру. — Один!       Правая рука Эрвина с пистолетом оставалась вольно прислонённой к бедру. Струхнувшего Хубельвангера, чьи пальцы судорожно стискивали оружие, явно подмывало пальнуть уже сейчас.       — Два!       Маршал не торопился поднимать руку — лишь поудобнее нащупал курок. Лейтенант лихорадочно вскинул "вальтер" к груди дулом вверх, чтобы успеть заслонить белокурую голову. Его заботило не столько убийство оппонента, сколько собственное выживание при этом.       — Три!       Рука Роммеля взметнулась быстрее мысли. Но Хубельвангер опередил его — подстёгнутый инстинктивным страхом, видя, что маршальский пистолет сейчас взглянет ему в лоб, он отчаянно взбросил оружие на уровень лица. Остатки разума крикнули прицелиться. Времени, как казалось саксонцу, не было совершенно — он только успел чуть наклонить дуло, чтобы пробить невысокому противнику голову. Наклон вышел маленьким, огромен риск промахнуться — но ни секунды, ни полсекунды лишней нет! А так хоть закрыться удастся…       И в то мгновение, как грянул выстрел, Эрвин быстро и плавно опустил руку, согнув её в локте. И улыбнулся. Дуло уставилось в середину груди Хубельвангера.       Короткий грохот. Не смолк ещё — и, почти слившись с ним, второй.       Кто-то из пленников и эсэсовцев зажмурился. Кто-то поспешно уставился в землю. Те, чьи нервы были покрепче, в эти миг-полтора бестолково завертели головами, не зная, куда смотреть. Взглянувший направо Джон Карвер увидел, как словно бурей сорвало фуражку с головы Роммеля — лишь на долю секунды позже, чем полыхнул над маршальским пистолетом огонь. Увидел, как взгляд Лиса Пустыни на мгновение потерял осмысленность и голова еле заметно качнулась, чуть запрокинувшись вверх, но маршал остался стоять, подобный тонкому и крепкому мечу. Рванулись к нему адъютанты — и успокоенно замерли на половине движения. Не передать было словами облегчения, сверкнувшего в их глазах…       Хубельвангер охнул, качнулся, неуклюже переступил вокруг своей оси, будто спьяну делая какой-то пируэт. Пистолет выпал из руки, глухо стукнув о землю. Под бесстрастным взглядом победителя блондин-эсэсовец грохнулся на бок, не совладав с подломившимися ногами. В судороге дёрнулся, перевернулся на спину, пачкая губы пузыристой кровью, что выступила с коротким надрывным кашлем. И всё кончилось.       Повисла тишина.       Роммель, погладив тёплое дуло "вальтера", уложил пистолет в кобуру. Довольно ощутимо кружилась голова: унтерская пуля, пробив фуражку над золотой генеральской тесьмой, ударила в самую высокую точку лба и скользнула по касательной. Но маршал не мог себе позволить пошатнуться или встряхнуться: триумфатору слабость не к лицу, особенно тогда, когда защищена воинская и человеческая честь. В две-три секунды он усилием воли отогнал от сознания туман.       Тёмно-серые глаза Альдингера сияли, на твёрдых губах играла улыбка радости и гордости за друга. Со своего места он ещё не видел раны на голове Эрвина ("И хорошо. А то встревожился бы опять, мой старый верный товарищ…" — с теплотой подумал Роммель). Ланга со Шмидтом, похоже, так и тянуло мальчишески звонко закричать: "Ура!" — и, бросившись к фельдмаршалу, пожать ему руки. Но субординации ради приходилось сдерживать рвущееся из сердец ликование.       Англичане, смотря то на Лиса Пустыни, то на труп его врага с окровавленными губами, медленно отходили от сдавливающего шока. Дуэль… Постепенно приходило осознание, что она для них значит. "Спасены?" — обменивались взглядами. "Спасены…" — безмолвно отвечали друг другу.       Да, теперь ни о каком расстреле и речи не шло: победа их нежданного заступника была честной и полой. Перешёптываться они не смели, но уже понимали: вернутся из плена — будет что рассказать товарищам! Рыцарский поединок — да-да, настоящий рыцарский, ведь заварилось-то всё из-за них, угнетаемых и обречённых пленных! И дрался на дуэли, выйдя победителем, сам знаменитый Роммель!       Романтика… Даже раны позабылись. "Отец сжуёт свой берет с досады, что при таком событии не присутствовал, — заметил про себя Джон. — Жаль только, не скоро ему от нас услышать эту историю доведётся…"       Маршал внимательно наблюдал за эсэсовцами. Те тоже переглядывались — осторожно, пришибленно. На мертвеца смотрели с тупым ужасом. На него, Эрвина, — с опаской и возрастающим уважением. Пустынный Лис понимал ход их мысли: у них был вожак. Злобный, сильный… подходящий. Но проиграл в честной схватке другому зверю — более удачливому, хладнокровному, ловкому. Соответственно, тот нынче новый вожак.       Удивительно, насколько психология волчьей или собачьей стаи применима к подразделениям СС. Псарня — а ему как командующему фронтом с этой псарней разбираться…       Вырвав жезл из земли, Роммель парой ударов ладонью смахнул с узкого нижнего конца приставшую почву. Та была холодной и немного мокрой, ощутили покусываемые морозом пальцы. Серебряным навершием жезла подняв фуражку, надев на голову и вновь водрузив на козырёк знаменитые очки, он медленным шагом двинулся к поверженному противнику. Строй задрожавших эсэсовцев колыхнулся, отступил на шаг. Сочли за благо отодвинуться и секунданты Хубельвангера.       Подойдя, фельдмаршал неторопливо присел рядом с телом, почти касаясь левым коленом листвы. С чисто швабской домовитостью сперва забрал и надел свою перчатку: та выпала из руки унтерштурмфюрера, не знавшего, куда деть этот непритязательный символ дуэли. Осмотрел входное отверстие, глянул на кровь на губах Хубельвангера. Встал, повернулся к эсэсовцам.       — Господа, — спокойно произнёс он и, сняв фуражку, обнажил голову, на которой явственно была видна теперь широкая и глубокая, до кости, царапина, начинавшаяся со ссадины на вершине высокого лба. Царапина, вернее, рана эта тянулась чуть наискосок, через залысину, уходя под зачёсанные назад тёмно-русые волосы. — Вы видите, что и я не дрогнул под выстрелом. Унтерштурмфюрер Хубельвангер взял хорошую цель — но то ли от нервов, опасаясь не успеть и выстрелить вторым, то ли просто побахвалившись по поводу своей меткости, промахнулся. Может быть, кто-то ещё хочет попытаться уложить меня? — И обернулся к поспешно подошедшему Альдингеру: — Герман, это вскользь, не тревожься. Крови вечно бывает много. — Он чувствовал, как тёплые капельки медленно ползут со лба тремя дорожками: из ссадины и от царапины с обеих сторон.       Солдаты, потрясённые почти мгновенной смертью вожака, невольно попятились от Роммеля, стоявшего над трупом.       — А мог бы ещё жить да жить, — холодно произнёс Эрвин. — Если бы не бросался грубыми словами в лицо старомодному, но умеющему защитить себя честному человеку. Если бы знал вообще, что такое Честь, и не заставлял офицера старых правил смотреть, как её попирают. Я, может, и несовременен, господа… но мне всё равно, потому что моя закалка оказалась покрепче вашей. Развязать пленников, — приказание он отдал таким мягким тоном, что позавидовал бы любой священник. Однако повиновались эсэсовцы не то что незамедлительно, а даже суетливо, от непритворного усердия толкая друг дружку и путаясь в собственноручно затянутых узлах.       Эрвин внимательно наблюдал, как освобождённые англичане осторожно, морщась от боли в суставах и мышцах, потягиваются и, держа возвращённые ремни, не решаются пока застёгивать их непослушными, занемевшими пальцами. Фельдмаршал заметил, что ни у кого из пленных не было форменных перчаток. Брови его сдвинулись, потемневшие глаза сверкнули гневом.       — Я ни за что не поверю, будто перчаток у томми не было изначально, — произнёс он, и от его тона эсэсовцы замерли, как застигнутые на месте преступления. — Крайне любопытно узнать, куда делись перчатки… и шарфы, кстати, тоже. Англичане любят мёрзнуть? Или мертвецам одежда не нужна? Я надеюсь, вы хотя бы в карманы не лазили…       Неудавшиеся палачи по цвету лиц сравнялись с флагом Рейха и, торопясь, принялись доставать "трофеи". Перчатки, тёплые шарфы, часы, записные книжки, карандаши, фляги, коробки сигарет… даже чьё-то кольцо — тонкое, но, судя по цвету, золотое. Просто украшение — или, скорее всего, обручальное? На Эрвина эсэсовцы стыдились смотреть, а его бледное лицо дышало таким беспредельным отвращением, что, казалось, у Лиса было огромное желание сблевать — и бешено, последними площадными словами изматериться.       Но он не произносил ни слова. Безмолвно следил, как эсэсовцы, поистине жалкие в этой своей поспешной покорности злому, сильному вожаку, пихали вещи в руки владельцам — и даже не таили во взгляде никакой злобы, которую могли бы испытывать при мысли о том, что им приходится фактически извиняться перед англичанами. Страх после гибели Хубельвангера, преклонение перед гордостью, вызывающим бесстрашием и холодной яростью Роммеля — эти неизменно всевластные чувства не оставляли в душах эсэсовцев места для ненависти. Теперь маленький фельдмаршал действительно был вожаком, который не побоится выйти с ослушником на бой и не замедлит перегрызть ему глотку.       — Всё? — спросил он, когда эсэсовцы, вывернув даже карманы Хубельвангера, закончили, отошли на несколько шагов и без команды построились, вытянувшись в струнку и, как псы, с неподдельным стремлением подчиняться пожирая глазами начальство.       — Всё, герр фельдмаршал! — рявкнул эсэсовцы так дружно и рьяно, что с царственного бука, возвышавшегося над остальными деревьями на добрых четыре фута, снялась закричавшая галочья стая.       Эрвин одарил их взглядом, который даже самому безнадёжному дураку сказал бы: "Не верю я вам", и обратился по-английски к пленным:       — Господа англичане, всё ли вам вернули?       — Да, господин фельдмаршал, — нестройно ответили британцы, а кто-то, не вполне ещё отошедший от шока, просто замедленно, даже как-то с осторожностью кивнул.       — Gut, — вновь перешёл на немецкий Роммель. И не успели эсэсовцы неуверенно улыбнуться, как он добавил: — А вас, господа, я попрошу послушать меня очень, очень внимательно. Иначе мне придется опять выходить к барьеру, если возникнет недопонимание. Не люблю убивать.       Эсэсовцы покосились на труп унтерштурмфюрера Хубельвангера.       — Да ладно вам! — улыбнулся Эрвин так весело и открыто, что их передёрнуло от ужаса, и махнул на тело рукой. — Овсянку, например, я тоже не люблю. Но ем.       — Господа, — его низкий сильный голос зазвучал увещевающе, совсем не подходя, а может, как раз подходя к ситуации, — давайте поймём: фронт — мой. А значит, кайзер и бог тут я, Эрвин Роммель. И если я даже захочу отпустить пленных, это будет моё право. Я приложил все усилия, чтобы говорить по-хорошему. Увы, этот язык вам неизвестен. Отлично. Я буду говорить на смеси вашего и моего собственного: хотите — подчиняйтесь МНЕ. Не хотите — докажите своё право на бунты. Подставьте лоб, я подставлю свой — "и меч нас рассуди!", как вызывал своего сына на смертный бой Скупой Рыцарь. Может, кто-то из вас хочет сделать это уже сейчас? Я предлагал — предлагаю вторично.       Эсэсовцы смотрели на него, как ученики, каждый из которых внутренне молится с замирающим сердцем, чтобы вызвали к доске не его.       — Смерти я не боюсь. А вы, похоже, заранее уверены в неудаче и гибели, — продолжал подначивать их Лис Пустыни, зная, что после наглядной демонстрации ничем не рискует. — Что, и теперь никто не хочет попытаться убить Роммеля? Хорошо, — голос маршала лязгнул металлом и стал громче, в глазах внезапно затемнела ярость. — То, что я имел удовольствие видеть — две гадости, одна другой краше. Попытка убийства пленных, да с мародёрством… Вам ли не шлют всё самое лучшее интенданты, у вас ли нет шарфов, перчаток, сигарет этих мерзких, записных книжек? Всё у вас есть!       Роммель шагал вдоль эсэсовского строя, неосознанно с ожесточённой силой колотя жезлом по правому бедру, как лев в ярости бьёт себя хвостом по бокам.       — Так нет же, вы мародёрствуете! Знаете, как называется подобное — когда всё есть, а хочется воровать, глотки резать, потрошить? Любовь к искусству. А у меня армия, а не сборище бандитов, и мне не нужны такие "любители искусства". Вы будете мне подчиняться. Кому не угодно — пожалуйста, дуэль: пуля в лоб или в сердце по моему выбору. Я не постесняюсь пристрелить хоть сотню подобных Хубельвангеру, перестрелять всех, кто захочет по его примеру назвать честного человека "изменником Германии". Что, даже не считаете мои слова бахвальством? Как я вас выдрессировал, любо-дорого смотреть! Драться, как вы убедились, я умею — и мне даже интересно, найдётся ли кто-нибудь более везучий, чем я.       Он сделал паузу, обвёл взглядом эсэсовцев, и вновь его голос зазвучал пугающе-проникновенно:       — Запомните, господа: я не желаю убийства пленных. Я не желаю мародёрства над пленными. Я не желаю, чтобы вы позорили мою армию. Такова моя воля и приказ. Наполеон в Египте был вынужден расстрелять пленных из-за нехватки продовольствия, воды и потенциального конвоя. И ввиду отсутствия судов, на которых их можно было перевезти. Это хоть как-то избавляет от части обвинений молодого генерала — который к тому же, зная свои трудности, не велел тысячами брать пленных! За него это сделали его не к месту добрые адъютанты Эжен Богарне и Круазье: не имея полномочий, они пообещали сохранить гарнизону Яффы жизнь. Кому расхлёбывать? Командиру. Он и сказал тогда адъютантам, увидев пленных: "Чёрт возьми, что вы со мной сделали?" Тот же Наполеон, будучи на тринадцать лет старше, на поле Бородина произнёс: "После победы нет врагов — все люди!" Вспомнил Яффу, нет ли — уже не спросишь… Следуйте, доблестные господа, — не примеру измученного колебаниями генерала, но завету Императора.       — Следуйте, — голос Роммеля вновь стал стальным, — не то рыться в памяти буду уже я. И вспомню всё того же Бонапарта, который в Итальянском походе приказал расстрелять ограбивших церковь шестерых своих солдат! Он был корсиканец, человек, воспитанный на уважении к религии. А полноценным атеистом и республиканцем по духу вряд ли даже на малое время был вообще — и для него храм оставался святыней. А для меня святыня — Честь! Я защитил её и буду защищать ещё лучше Наполеона — с пистолетом против пистолета, рискуя жизнью. Посмотрим, многих ли ещё я научу уму-разуму, который они уже не успеют применить! А матерям буду писать: "Вы желали воспитать сына достойным человеком. Но сегодня он умер, отстаивая право убивать беззащитных людей — я, фельдмаршал Роммель, сам убил его в поединке как подлеца!" Убирайтесь и унесите труп. И расскажите всем, как Роммель отомстил за оскорбление своей чести!       Эсэсовцы, оглядываясь на Лиса Пустыни как на Юпитера Громовержца, покинули поляну шеренгой в каком-то благоговейном молчании, в восторге ужаса.       Фельдмаршал, ещё не до конца отдышавшийся после своей гневной речи, медленным шагом двинулся вдоль строя вытянувшихся, как на параде, англичан. Упоительно-холодный ноябрьский воздух освежал его грудь. Молнии постепенно уходили из глаз, приобретавших вновь свой обычный серо-голубой оттенок. Ещё несколько глубоких вдохов — и Лис Пустыни был прежним. Можно было разглядеть мешки у него под глазами, морщины на высоком лбу — но тонкая фигура изобличала силу, а ясный взгляд ничем не выдавал ни усталости, ни следов ярости.       Эрвин всегда смотрел светло и открыто на тех, кто не был ему врагом.       Он медленно шёл, неуловимо задерживаясь взором на каждом из пленных, успевая осмотреть его с головы до ног в неполную секунду. Шёл, видел немой восторг всех этих ещё молодых, не старше тридцати, парней. Они, обычные пехотинцы, встретили самого Роммеля — это стало нередким ещё в Африке, но втайне любой из англичан об этом мечтал — и они наблюдали самую настоящую, с секундантами и счётом, дуэль! По поводу поединка Эрвин и сам знал, что вышло по канонам девятнадцатого века, и гордился победой.       А восхищение от встречи с ним было неизменным и у его собственных солдат — таких же молодых, сильных, только сыновей не Англии, а его родной Германии. Вот и вся разница в воюющих… Много ли?       Стоят они, пленные британские парни, заросшие на фронте короткими бородами различной степени густоты, стоят с окровавленными руками и головами, опираются на плечо товарища, если прострелена нога. Ах, война, война… стерва ты, сладкоголосая сирена проклятая…       "Отпустить ли мне их? Где им лучше будет: в госпитале моём или английском? Конечно, второе. Мне было бы лучше, даже если бы я знал, что по выздоровлении — сей же час обратно в окопы… На фронте у этих юношей больше вероятности погибнуть. Но разве я не радовался бы такой опасности, если бы рядом, недалеко от госпиталя, где лежу я, вели оборону или наступление мои однополчане, а не враги? А в плену этих бедняг ждут лишь работы по восстановлению разбитых бомбами домов в тыловых городах: моя идея. Раньше-то везли только в лагеря — или рыть окопы для наших перед линией огня. Жестоко отправлять пленных и под бомбы своих же, я знаю — но, по мне, всё же не столь обидно, как окопы… Отпущу!"       Размышляя так, фельдмаршал полубессознательно успел пройтись туда и обратно вдоль строя немного недоумевающих от этого британцев. Но только он остановился и поднял голову, чувствуя сейчас, что липкие капли начавшей униматься крови противно повисли на ресницах, как его окликнули слегка неуверенным голосом:       — Сэр! Фельдмаршал Роммель!       Эрвин обернулся, смотря без высокомерия, но со спокойным достоинством, приличествующим старшему офицеру перед лицом младшего чина вражеской армии.       Из строя чуть неуверенно, немного шатаясь, выступил на шаг англичанин лет тридцати в майорских погонах. Он был ранее в голову осколком или пулей: тёмные волосы слиплись от крови, и кровь залила ему всё лицо и засохла бурой коркой, не поддаваясь попыткам стереть. Разглядеть черты под этой маской было невозможно.       — У вас есть вода, сотрите кровь, — посоветовал британцу Лис Пустыни. Он не считал английский язык красивым, заслуженно предпочитая ему немецкий хохдойче, а последнему — свой родной швабский диалект немецкого, но говорил свободно и на английском. Причём за два года, прошедшие с Африки, почти избавился от акцента.       Близким по красоте к немецкому, считал он, были русский язык и польский, похожие по звучанию слов. Русскому Эрвин обучился на всякий военный случай у знакомого кавалериста, силезца Гельмута фон Паннвица, ещё до Второй мировой. На польском любила петь Люси, по крови наполовину полячка. Эрвин в юности воевал против румын, но на фронте в Первую мировую хватало и нескольких десятков слов. А до испанского (даже если учить его не как Жак Паганель: по португальской книге) не доходили руки.       Языки Роммелю нравились — но, на его взгляд, в ситуации Западного фронта было достаточно трёх: итальянского, английского и французского. Особенно приятно в Африке было притворяться, что не знаешь итальянского, и слушать, как по твоим методам ведения войны конспиративно проходятся итальянские генералы…       Майор смущённо схватился за флягу, на донышке которой жалобно булькнуло, смочил ладонь и честно попытался смыть кровь, но лишь так размазал слабо отмокающую корку, что Лис поспешил заявить при виде этой ирокезской боевой раскраски:       — Нет, не надо, оставьте как есть. — Приложил жезл к фуражке: — Думаю, представляться излишне, но всё равно: Эрвин Роммель.       — Майор Джон Карвер, — чуть севшим от волнения голосом ответил англичанин, отдав честь. Судя по его взгляду, он явно хотел что-то спросить и не решался, но Эрвин опередил его:       — Карвер? Вы брат Ричарда Карвера?       — Да! Так точно, сэр! — вскрикнул Джон: видно было, что тревога за брата измучила его. — Скажите, прошу вас, как он?       — Уже почти поправился. Его рана оказалась не такой тяжёлой, какой могла бы быть при подобном расположении, — успокоил майора фельдмаршал.       — Спасибо, что не убили Дика, сэр, — потупившись, поблагодарил Джон. — И что нас не дали расстрелять.       — Ваш брат слишком умело и отчаянно сражался, чтобы не уважить это, — невозмутимо отозвался Роммель. — А что до несостоявшегося преступления, то я всего лишь лично проследил за надлежащим исполнением моего приказа. Не знаю, что в нём господину Хубельвангеру изначально было непонятно. Мне сказали, это был не первый случай за прошедший с моего возвращения месяц, когда унтерштурмфюрер действовал вразрез с моими словами, бросая тень на меня.       Карвер хотел что-то ещё спросить, но опять замялся, и наступила неловкая пауза.       — Сэр, извините, что я говорю это… вы не могли бы отпустить Дика, если он уже почти здоров? Мы в вашем распоряжении, просто… — если бы лицо Джона не покрывала кровавая маска, было бы видно, как он мучительно покраснел от стыда.       — Просто Монти волнуется, — произнёс Эрвин тихо и так легко, что нельзя было поверить, будто он говорит о своём противнике. — Я тоже отец, майор. Ранее я не мог отпустить вашего брата, потому что одному ему через кордоны было бы сложно пробраться, но теперь… Я сказал эсэсовцам, что имею полное право освободить вас, и я сделаю это. Здесь и сейчас. И подполковник Дик уйдет с вами: госпиталь отсюда недалеко.       — Правда, сэр?! — кажется, Джон еле удержался, чтобы не обнять маленького фельдмаршала.       — Я не шучу над таким, — серьёзно ответил Роммель, и тут же загомонили слышавшие весь разговор другие англичане:       — Сэр, спасибо!       — Вы лучший из всех немцев!       — Ур-ра-а-а! Ур-ра-а-а!       — Да здравствует фельдмаршал Роммель!       — Тихо! — отрывисто крикнул Пустынный Лис, пресекая шум. — Английского "ура" мне посреди моих позиций не надо. А возглашать здравицу… что скажет Монтгомери? Ещё я не тягался с ревнивым британским львом за внимание его же прайда!       Тут прыснули и англичане, и адъютанты Эрвина. Ланг заметил с улыбкой:       — Я думаю, герр фельдмаршал, он признает справедливость этой здравицы и пожалеет лишь о том, что не видел поединка.       — Для того, чтобы видеть, нужно было попасть в плен. А на это Монти даже ради такого зрелища не согласился бы, — усмехнулся в тонкие седеющие усики Альдингер.       — А фельдмаршал Монтгомери когда-нибудь дрался на дуэли? — полюбопытствовал Шмидт.       — Ни разу, — потупился Джон и покачал головой, сразу чувствуя, как его начинает немного мутить.       — И правильно делал, если не было по-настоящему веской причины, — хмуро отрезал Роммель. — Мушкетёрствовать из-за того, что кто-то на тебя не так поглядел — идиотское занятие. Но на дураков что семнадцатого, что девятнадцатого века даже угроза эшафота не действовала. А Дюма описал таких вот "героев" — и всё, они стали любимцами читателей! Сколько хороших солдат и офицеров при том же Ришелье не дожило до настоящей войны, а перекололо друг друга на перекрёстках и пустырях?       Он сердито поджал губы, обвёл взглядом уже почти облетевшие деревья и затянутое облаками небо, успокоился и сказал:       — Герман, уступишь мне ненадолго свою Кетхен?       — О чём разговор, Эрв! — откликнулся Альдингер. — Только сначала я сотру тебе кровь со лба, а то ты и Гертруду, и всех остальных перепугаешь.       — Герман, ну как же перед англичанами, — тихо попытался сопротивляться Лис. — Я уж не ребёнок, неудобно…       — Зеркала тут нет, — развёл руками гауптман и, смочив водой из фляжки платок, аккуратно смыл кровь и поправил другу фуражку так, чтобы чёрный козырёк получше закрывал ссадину от удара пули. — А ты, кстати, уверен, что безопасно ездить верхом через месяц после проникающего ранения?       — Повреждение печени несерьёзное, вена заживает. Организм у парня крепкий, — ответил Роммель и проворчал: — И везение почти как у меня: на грани смерти. Впрочем, уж лучше испытывать раз за разом такое сомнительное удовольствие, чем быть вообще невезучим. Я, конечно, всё равно не уверен полностью насчёт езды, но другой случай вернуть моего храброго противника отчиму ещё когда представится… И маловероятно всё же, что Ричарду грозит участь Келюса: там целых девятнадцать ранений было! Но на всякий случай, — глянул маршал на молодого майора, — не забудьте сказать в своём госпитале: у него могут разойтись внутренние швы.       Джон кивнул.       — А Келюс — это один из миньонов Генриха Третьего, сэр? — проявил историческую осведомлённость кто-то из англичан, тоже занявшихся вопросами медицины и перевязывавших друг другу раны.       — Да. Келюс против д'Антрага, Можирон против Рибейрака, Ливаро против Шомберга, — не устояв перед искушением блеснуть познаниями, перечислил Эрвин участников самой известной, самой безумной и самой бессмысленной дуэли шестнадцатого века. Легко вскочил на вороного Бернарда, которого вместе с тёмно-гнедой Кетхен подвёл к нему пожилой адъютант, и взял поводья второй лошади.       — Я никогда не могу запомнить, кто против кого был, — приблизительно так следовало интерпретировать нестройный жалобный гул английских голосов. Джон, уважительно глядя на маленького немецкого фельдмаршала, выразил общее окончание мысли: — Келюса с д'Антрагом можно вспомнить, сэр, а как последние-то две пары?       — Я перечитывал "Графиню де Монсоро" четыре раза, — объяснил Лис Пустыни и, полуобернувшись в седле, добавил: — Ждите. Съезжу за подполковником Карвером, вернусь где-то через час.       И, взяв с места рысью, быстро перешёл на галоп и скрылся среди деревьев.