Коннор улыбается

Руки дрожат. Дрожат чёртовы руки — а у блядского GV900, м-мать его, рожа сочувственная, будто вот-вот выдаст: я понимаю. Ни хера ты не понимаешь. Давно забытая за ненадобностью пачка, всё это время зачем-то валявшаяся в кармане брюк, едва не выскальзывает из влажной ладони. GV900 провожает её этим своим фирменным ты-чё-творишь-мудила взглядом, и идиотский диод на его правом виске на мгновение окрашивается тревожно-жёлтым. — Заткнись, — хрипло выплёвывает Ричард. — Ради своего ёбаного Камски, или кто там у вас, пластмассовых, вместо Иисуса, заткнись. — Я молчал, детектив. Тон — подчёркнуто лёгкий. Насмешливый. Че-ло-веч-ный. Кто прикрутил вам такие модуляции голоса? Ричард стискивает пачку. Ричард выуживает сигарету. Ричард судорожно роется по карманам в поисках зажигалки, которой, конечно же… Прямо перед его лицом загорается крошечный огонёк. Несколько секунд Ричард смотрит на него застывшим взглядом, и мысли его текут вяло и заторможенно, как будто он словил адский отходняк после «красного льда». — Я не стану предлагать дважды, — недовольно говорит GV-зови-меня-Гэвин-я-тебе-на-хуй-не-холодильник-900. — Прикуривай или уёбывай. Ричарду хочется рявкнуть что-нибудь про субординацию, про обнаглевшие консервные банки, про грязный искусственный язык его игрушечного напарника, про… — Хоть на что-то ты годишься, — говорит он, чтобы сказать хоть что-то. — Я и не ждал благодарности от такого мудака, как ты. Ричард почти фыркает. И прикуривает. Затяжка обжигает горло, но это хорошо, это так надо, пусть достанет до сердца, до самого ёбаного нутра дойдёт. Чтобы подавиться, захлебнуться, задохнуться этим. Этим, а не тем, что кипит у него в груди. Этим, а не тем, что плавит его рёбра. Ричард вообще-то любит жизнь. У него подписка на Нетфликс оплачена на год вперёд, сечёте? Но в такие дни, как этот, хочется сдохнуть. Они молчат. Сидят вот так, как полные идиоты, прямо на грязном асфальте забытого всеми богами Детройта, и молчат. Ричард смотрит на стремительно наливающееся чернотой небо, а GV900… Хер его знает, куда он смотрит и о чём думает. — У тебя пульс зашкаливает, — сообщает пластиковый. А, понятно. — А у тебя мамка тостер, — огрызается Ричард, и ему почти хочется, чтобы Гэвин обиделся, чтобы Гэвин разозлился — чёртов андроид заводится с пол-оборота. Иногда Ричарду кажется, что «Киберлайф» подсунула ему бракованного, больного на всю голову так уж точно. Девиантнутого. Неправильного. Вспыльчивого, как истеричная девчонка. Давай, ну же, включи этот свой режим кажется-ты-охуел-Ричи, я хочу, чтобы тебе тормоза снесло, чтобы ты забыл обо всём, кроме желания начистить мне рожу, честное слово, я даже не буду защищаться, Гэвин, я просто не хочу чувствовать только… — Полтора года без сигарет, — говорит Гэвин вместо этого, и Ричард ненавидит, ненавидит, ненавидит эту идеально выверенную дозу снисходительной насмешки в его голосе. — Я почти начал гордиться тобой. — Срать я хотел на твою гордость. Ричард делает затяг — и закашливается; лёгкие обжигает, до головокружения, до тошноты, до… — Знаешь, я всегда считал тебя тем ещё бесчувственным куском говна, детектив. Когда же ты заткнёшься, болтливая пластиковая сука?! Ему хочется сказать это вслух, выкрикнуть это прямо в спокойное лицо, слишком неидеальное, слишком неискусственное, слишком человеческое для того, у кого вместо кишок проводки и трубки. Ричард открывает рот. Ричард в самом деле собирается сказать это. Ричард набирает воздуха и… — Ты не понимаешь, — практически шёпот. Диод на чужом виске моргает жёлтым, и Ричард думает: если ты сейчас попытаешься заверить меня в том, что ты способен понять это, если ты правда попробуешь напиздеть мне про то, как тебе жаль и как ты мне сочувствуешь, обещаю тебе, Гэвин, я… — Нет, — тихо соглашается андроид. — Я не понимаю. Тогда заткнись и дай мне сварить себя в этом дерьме заживо. Пауза — секунда, два удара сердца, одна затяжка. — Он был похож на него? — спрашивает Гэвин, и из всех вопросов мира, который он мог бы задать, этот — последний, которого Ричард ждал от него. — Он был похож на Коннора? Ричард роняет пепел на штанину форменных брюк. Ричард стискивает зубы. Ричард прикрывает глаза. Сегодня им досталось ограбление супермаркета. Ничего особенного, рядовое происшествие, вызов из тех, которые в полиции Детройта получаешь так часто, что в какой-то момент волей-неволей начинаешь думать: твою мать, чувак, неужели нельзя было сделать свою работу хорошо и спиздить чьи-нибудь бабки без лишнего шума? Ричард планировал покончить с этим дерьмом за пару часов и посвятить остаток вечера новому сериалу. Ричард планировал быстренько поймать неудачливого придурка и свалить заполнение отчётов на Гэвина. Ричард планировал… Вот только, когда запахло жареным, ублюдок решил взять заложника. И первым ему под руку попался какой-то пацан, лет, может, двадцати, вряд ли больше — тощий, высокий и, наверное, не слишком-то сообразительный, раз не додумался вовремя свалить. Глаза у него были карие. Карие, с-сука, глаза, светлого такого оттенка, кто-нибудь более романтичный назвал бы их янтарными или медовыми. И волосы тёмные. И родинка на щеке. И он был так похож, честное слово, он был так похож на… — Как ты думаешь? — сипло спрашивает Ричард. — Как ты, на хуй, думаешь, Гэв? Мы, блядь, близнецы. Были. Были — близнецы. Ричарду через пару месяцев стукнет двадцать семь. Коннору никогда не исполнится двадцать три. Ричард выбрасывает дотлевшую до фильтра сигарету на тёмный асфальт и тянется за новой. И в это мгновение на его запястье смыкаются чужие пластиковые пальцы. — Отвали, — хрипит он, дёргая рукой. Завтра ему будет стыдно за то, как много он себе сегодня позволил. Как много он позволил увидеть GV900. — Отвали, я тебя предупреждаю. — Я думаю, тебе уже хватит. — А я думаю, что меня не ебёт мнение какого-то… Всё происходит в какую-то долю секунды. Так быстро, что Ричард не успевает отреагировать вовремя: он вдруг впечатывается, буквально влетает спиной во что-то твёрдое, сухое и тканевое, во что-то, что может быть только упрятанной под идиотскую подростковую толстовку грудью Гэвина; раньше, чем он успевает сказать хоть слово, выплюнуть хоть одно из десятков растерянных ругательств, вертящихся у него на языке, на его горло опускаются чужие пальцы. — Какого ху… — начинает Ричард, и пальцы сжимаются — до лёгкого удушья. — Успокойся, — говорит Гэвин таким тоном, словно он, с-сука, малолетняя истеричная девка. — Успокойся, детектив. Я сказал, что тебе хватит. Как ты можешь быть таким, блядь, равнодушным? Ричард дёргается — и давится вдохом. Хватка чужих пальцев угрожающе ужесточается: ещё немного — и кислорода перестанет хватать. Ричард закрывает глаза — и тут же распахивает их, потому что на внутренней стороне его век выжжен Коннор — улыбающийся, юный, с каждым годом всё меньше и меньше походящий на него самого. Его ёбаный мёртвый брат. — Отпусти меня, — сухо выплёвывает Ричард. — Я отпущу, когда сочту нужным. — Я разберу тебя на винтики и гайки. Пожалуйстазаставьменяпрекратитьвидетьего. Гэвин почти смеётся. Почти смеётся, когда произносит возле самого его уха: — Никто, кроме меня, не будет терпеть твою высокомерную задницу, так что я не советовал бы спешить с такими заявлениями, детектив. Коннор терпел, думает Ричард не к месту. И, сжимая зубы с такой силой, что начинает ныть челюсть, гулко сглатывает. Ему нужно отвлечься. Ему нужно прийти в себя. Ему нужно… Ядаженебудупротивеслитысейчасвырубишьменягэвинчестноеслово. — Ричард, — резкое, почти угрожающее. Скажи, консервная банка, ты в самом деле не понимаешь, каково это — чувствовать, как всё внутри тебя летит к хуям? Чувствовать так сильно, так глупо и так пронзительно остро? Чувствовать так по-человечески? Явсёещёвижуегокакбудтоонздесь. — Отвали. — Просто проверяю, не сдох ли ты ещё. И в отлаженных модуляциях голоса — одна только едкая насмешка: посмотри, детектив, во что ты превратился. Одна только… Его блуждающий потерянный взгляд падает на чужую ладонь. Ричард чувствует на своей шее что-то ледяное и жёсткое, что-то неестественное, как сталь или… Несколько мгновений он тупо смотрит на руку GV900. На голую механическую руку. Чёрную, с красными прожилками и просветами, пугающе похожими по цвету на кровь. У твоего создателя началась эмо-фаза? — Твой скин… — почти шипит Ричард. И вскидывает голову так резко, что больно впечатывается затылком в чужой подбородок; перед глазами всё тут же расплывается, но он ещё успевает выхватить ускользающим зрением пронзительно-алый отблеск. Ричард никогда не был идиотом. — Твой скин, — повторяет он на автомате. Гэвин — искусственное лицо, сплошь сколы и спайки глянцево-чёрных титановых деталей, глубокая зарубка, обозначающая зачем-то прорисованный ему шрам, — дёргается, как подросток, застуканный родителями за первым просмотром порнухи. Его хватка — ледяная нечеловеческая хватка лишённых имитации кожи пальцев — ослабляется, будто он хочет разжать их, будто он собирается отстраниться, будто он вот-вот… Ричард ловит эту ёбаную искусственную руку. Рукав толстовки задирается, и он видит, как медленно стекает вниз, к локтевому сгибу, пропадающий псевдоскин. Тебе не похуй. Тебе ни черта не похуй, мудила. — Детектив, — предупреждающе говорит Гэвин, и вот теперь-то Ричард слышит, теперь-то Ричард распознаёт фальшивящие хрипящие нотки в его голосе. — Нет, — выплёвывает он, не зная, чему именно возражает. Или что именно запрещает. — Нет, блядь, ты не… — Ричард… — Ты сидел тут и скалился, разыгрывал заботливого пластикового папочку, не дающего своему тупому кожаному мешку выкурить одну несчастную сигарету, а сам… Что ты должен был ощутить своим игрушечным сердцем для того, чтобы потерять контроль над скином? — Ричи. — Нет. Что ты вообще способен чувствовать? — Детектив Найнс. Ты волновался за меня? — Я сейчас верну его, — напряжённо сообщает ему Гэвин. — Это… считай это кратковременным техническим сбоем. Кратковременный технический сбой — это когда ты сидишь тут и выёбываешься, пока твоя программа летит в пизду, так, что ли, Гэв? — Нет, — повторяет он с упрямой настойчивостью ребёнка. — Не надо. Это… удивительно успокаивает — понимать, что он тоже что-то ощущает. Я не знал, что ты на это способен, Гэвин. — Ты уверен? — В модуляциях его голоса — насмешливое недоумение, но теперь Ричард знает, теперь Ричард ч у е т, что оно насквозь фальшиво. — Не то чтобы я сомневался в собственной неотразимости, Ричи, но, должен признать, если тебе в самом деле нравится смотреть на андроидов без скина, я не могу сказать о твоём вкусе ничего хоро… Ричард впивается ногтями в титановую пластину на его предплечье — с такой силой, будто надеется, что сумеет оставить на ней вмятины. Ричард задыхается. Ричарда кроет чёрт знает чем, и внутри у него болото, вязкое, топкое, смотри, Гэвин, я захлёбываюсь, смотри, я х о ч у захлебнуться… Вместо ответа он закрывает глаза. Коннор улыбается. Ричард распахивает их, давясь сожалением и тоской. И запрокидывает голову, врезаясь затылком в чересчур твёрдое даже через плотную ткань плечо. Как будто это было хотя бы немножечко необходимо. Гэвин замирает. Задерживает дыхание. Блядь, да он и так не дышит, кретин. — Если ты сдохнешь, — бормочет Ричард невпопад, цепляясь за голый титан искусственной руки с отчаянием утопающего, — если ты сдохнешь, клянусь, я вытащу тебя из твоего пластикового Ада, и ты каждой своей микросхемой пожалеешь о том, что это не я выдрал твой сраный тириумный насос. — Я не могу умереть. — Мне похер, как там это у вас называется. Ты меня понял? В это мгновение ему невероятно, практически жизненно необходимо, чтобы Гэвин сказал грёбаное «да». Даже если в конечном итоге оно окажется ложью. — Пообещай мне, — требует он чужим сломанным голосом. Я потерял его, Гэв, я потерял своего брата; я не спас мальчика, который похож на него так сильно, что это почти сводит меня с ума; я не хочу пополнять этот список, слышишь меня, пластиковый уёбок, я не хочу, чтобы в нём появлялось твоё дурацкое имя; скажи мне, скажи мне, блядь, что ты никогда… Гэвин за его спиной шевелится. На мгновение Ричарду становится иррационально страшно, что он вот-вот вернёт скин обратно, но руки, обнимающие его поперёк груди, по-прежнему слишком холодны и жёстки для того, чтобы принадлежать человеку. — Обещаю, — говорит Гэвин, практически касаясь искусственными губами его виска, и почему-то этот участок кожи Ричарда горит и покалывает, как если бы там тоже был сходящий с ума диод. — Обещаю, я ещё нажрусь тириума на твоих похоронах, кожаный ублюдок. И Ричард фыркает. И Ричард думает: убери от меня свои ебучие пластиковые лапы, я тебе что, девчонка, чтобы меня мацать. И Ричард собирается сказать ему: проваливай, я хочу побыть один. Но что-то встаёт у него поперёк горла, и он только смотрит на эти титановые руки, держащие его так уверенно, словно ничто и никогда не сможет их разомкнуть, и эта, в общем-то, совершенно сопливая херня почему-то успокаивает. И Ричард думает: потом, потом, потом… — Ты справишься, детектив, — говорит Гэвин, и на этот раз в его голосе нет ни намёка на насмешку. — Я знаю. Что ты можешь знать, устало думает Ричард, что ты можешь знать, пластмассовый идиот. Он закрывает глаза, и Коннор исчезает.