Стоит ли оно того?

«заверь меня, что наши кончики пальцев всё ещё прикасаются, так что мы не потеряемся. прямо здесь, напротив голубого моря, мы снова испытаем нашу любовь. в моём сердце только ты». — regulus, onewe

      Джеа, наверное, ещё в университете поняла, что у неё не было мечты. Она жила согласно своему «графику» жизни и была всем довольна; её устраивали даже осуждающие и непонимающие взгляды однокурсников, которые глядели на неё удивленными глазами. Они тут же стремились выказать ей свою жалость, а девушка стойко это всё игнорировала с лёгкой улыбкой на губах, потому что ни одно слово жалости не оскорбляло её. Ей было всё равно на всех и всё, что считалось в обществе обязательным. Ну, живёт она без мечты, и что с того? У неё их нет, потому что мечта, в её понимании, что-то несбыточное, далёкое и невыполнимое, а у неё — цели. Это совсем другое, думала она. У Пак был чёткий план их реализации, а загадать мечту она всегда успела бы — и в начале отношений с Чонгуком она её нашла.       Какой бы банальной, ужасной она не была — у неё она, наконец, появилась. Мечта — какое красивое слово, способное очаровать любую циничную душу, ведь внутри, даже у самых чёрствых, всегда есть место для того маленького, наивного мечтателя, который загадывает счастье на каждую падающую звезду. Джеа превратилась в такого же ребёнка — она мечтала о совместной жизни с Чонгуком каждый день. Когда это желание исполнялось, она была счастливее каждого человека на земле, потому что Чон выбрал её. И осознание этого дарило ей чувство эйфории, которого она, как ей казалось, думала никогда не получит. Но вот рядом с ней мог лежать парень, обнимать её, прижимая к своей горячей груди, и напевать корейскую песню из восьмидесятых — такие мгновения для Пак были бесценны. Она не могла существующими словами описать ту радость, то ощущение, которое поглощало её — это было даже больше, чем любовь. Джеа смотрела на Чонгука и не верила в реальность — неужели, Чон и вправду любит её так, как она себе представляет?        «Любит? Неужели… Уже не любит?» — всего секунду заняла эта мысль в момент ночной истерики, и позже с утра не выходила у неё из головы, потому что… Джеа не видела в ней правды. Она оправдывала себя тем, что была слишком уставшей после работы, и так продолжалось несколько часов, пока она вновь не взяла телефон в руки — там снова открыла чат с фотографиями, и в порыве ярости закричала. Всё внутри словно сдавливало её, лицо перекосило от злости — и Пак бросила телефон на диван, на мгновение поверив, что так и избавится от этой проблемы. Но, к сожалению, подсознательно девушка понимала, что фотография ещё только четверть всей беды. Даже нет… Это было словно мелкой крупицей песка в огромной пустыни, которую Пак представала в воображении. У неё в голове был полнейший беспорядок, который она не могла привести в порядок, и, если честно, даже не знала, как всё вернуть на свои места.       Стабильный уклад её жизни резко сорвался вниз, будто всё это время подвешенный над пропастью. И Чонгук порвал эти прочные тросы, на которых всё держалось. Джеа летела вниз с колоссальной скоростью, и не чувствовала его руки — Чон оставался на земле, рядом с той девушкой с фотографий; на его губах играла победная ухмылка, которая вызывала отвращение. Пак боялась достигнуть дна, ведь что её там ждало? Она предчувствовала, что только мрак и разочарование, которые не заполнят пустоты в её сердце. Девушка до последнего пыталась ухватиться за слова, которые висели на языке: «Это всё случайность, он выбрал меня, и он выберет меня в будущем», а мозг, резко протрезвевший после недельной апатии, нервно качал головой и ждал, пока Джеа одумается. Чонгук уже выбрал не её; настал тот день, когда он взглянул не на Пак.       — Что же я сделала не так? — горестно шепнула девушка и закрыла уши, стараясь заглушить рингтон телефона. Ей звонили уже в третий раз, настойчиво и долго, и вполне вероятно, что это была одна из подруг. Интуиция подсказывала Пак, что это была Сохён, которая часто просила приехать на выходные к ней.       Но это был незнакомый номер, в уведомлениях Джеа увидела ещё несколько сообщений от Чонгука, которые она не осмелилась открыть. Вдруг это были звонки по работе — она не могла их больше игнорировать, поэтому быстро взяла трубку, прикладывая смартфон к уху.       Громкий, звонкий девичий смех раздался по ту сторону.       — Иди ко мне, свет мой!       Джеа резко бросила телефон обратно на диван, уставившись на гаджет абсолютно диким взглядом. Это был голос её идеального парня, и этими губами он произносил слова, которые раньше посвящал только ей. Она позвонила Пак — какая гадкая наглость! Когда все звуки заглохли, и девушка погрузилась в бытовую тишину, в ней разрасталось отвращение, которое бросало её в дрожь. Насколько же было ей… мерзко осознавать, что любовница парня набрала номер Джеа, самодовольно смеясь в трубку телефона и наглядно показывая ей, что Пак больше не единственная в жизни Чонгука.       На её глаза тут же навернулись гадкие слёзы, обжигающие покрасневшие щёки, и они будто лезвием проходились по её коже. Она не замечала, как постепенно фокус перед глазами терялся, и мир растворялся, а голова кружилась — ей хотелось сжать этот телефон всмятку от того раздражения, какое появилось в сердце. Теперь ей казалось, что любое касание к смартфону будет воспроизводить в её памяти этот смех — сколько же в нём было радости и надменности, сколько же в нём было жизни и любви, сколько же в нём было высокомерия и издёвки над Джеа — уму непостижимо. Сколько же… Сколько же раз она так смеялась, и сколько же раз он так её называл?       Пак наткнулась взглядом на своё парное кольцо, которое блестело белым золотом на её указательном пальце правой руки. «Сколько же ты врал мне, и сколько же раз я тебе верила?» — и это её добило. Она сорвала кольцо с пальца и кинула в сторону, звон от падения эхом прошёлся по её душе и вскрыл все свежие раны на сердце, которые Джеа себе нанесла бесконечными мыслями о неизбежном. Она расплакалась, как ребёнок, не получивший желаемую игрушку — навзрыд, громко и уродливо, стараясь руками ухватиться хоть за что-то, что поможет ей удержать равновесие. У неё не было сил даже позвонить кому-то из подруг, потому что в её представлении — телефон горел адским пламенем. Ей было противно прикасаться к нему, ведь казалось, что она, любовница, вновь засмеётся, вновь раздастся радостный голос Чонгука, вновь сердце Джеа разобьётся.       Взять себя в руки не получалось. Пак потратила на глупые рыдания больше часа, после чего просто лежала беспомощно на полу в гостиной и смотрела в потолок, прожигая его пустым взглядом. «Сколько же раз… Боже, сколько раз ты предавал меня, любовь моя?» — отчаянная мольба, так и не доходившая до вселенной, в которую Джеа поклялась больше не верить. Вот, чем обернулись её веры в мечты — всё так, как она и предполагала. Это всё — красивый фантик, и жизнь ждёт, когда ты проглотишь гнилую конфету внутри. А Пак решает иначе. Она не спеша встаёт с пола, спокойно поправляет волосы и читает сообщения Чонгука, в которых он пишет о командировке на несколько дней — и с таким же убийственным спокойствием она ему отвечает: «хорошо, солнце моё», садится на диван и блокирует его номер телефона до того момента, пока в её голове не созреет план.       Джеа с детства не любила, когда люди позволяли себе унижения в её сторону, но она не умела им мстить всегда так изящно, что любой Монте-Кристо позавидовал бы. И то единственное, что могло подтолкнуть девушку на месть — чувства. Она любила Чонгука, и даже представить себе не могла, как сможет причинить ему боль. Разве сможет Пак разбить ему сердце, глядя в любимые глаза — в те, в которых скрывалась вся её вселенная? И потому, спустя много часов размышлений, Джеа так и не смогла ни к чему прийти. Она лежала на диване и пустым взглядом смотрела в потолок, каждую минуту пытаясь отдёрнуть себя от мысли написать Чонгуку — выходило тщетно. Девушка писала ему каждый час, пытаясь узнать, как он, где он, как добрался до Сувона — в ответ была только тишина, сквозящая ледяным ветром.       Девушка не могла передать словами того состояния, того глупого, жалкого состояния, когда смотришь на телефон в надежде на ответ, но получаешь только пустые уведомления. Это было даже не больно. Сора, приехавшая под вечер с бутылкой вина, надеялась поведать ей о том, что познакомилась с одним очаровательным парнем в магазине у полки с алкоголем, и он как раз-таки посоветовал это сухое белое. Подруга застала Пак в болезненном виде. Джеа старалась всеми силами показать то, что просто устала после уборки квартиры, даже не удосужившись подкрепить свою ложь тем, чтобы протереть полки от пыли. А это бросилось Сора в глаза — подруга не убиралась. Ким решила не спрашивать обо всём прямо и только утвердительно кивала, когда Пак крайне плохо врала о своём дне и самочувствии.       Можно понять, что дружба искренняя и честная, когда ты понимаешь, что больше не хочешь врать — и потому Пак медленно села на стул на кухне, закрывая лицо ладонями. Она больше и слова не могла вымолвить, потому что боялась соврать и расплакаться перед человеком, перед подругой, у которой тоже немало проблем. Джеа не хотела обременять Ким ещё и своим разладом в личных отношениях — это ведь полнейшая катастрофа! Сора саму недавно подло бросили, и она ведь это пережила. Тогда почему же, думает Пак, я не могу также закрыть на это глаза?       — Это родители? — аккуратно спросила Ким, на что подруга отрицательно покачала головой. Сора вздохнула, придвинула стул к Пак и взяла её дрожащие руки в свои, глядя на подругу любящими глазами — такими, какими смотрят только на тех, чью боль хотели бы забрать себе. С глубоким сочувствием и беспокойством, с любовью неописуемой и несравнимой. — Старшая сестра вновь просит деньги? — снова отрицательный ответ. — Наш красавчик руководитель? — за этим вопросом последовал ироничный смех Джеа. Пак подняла свои глаза к подруге и не сдержалась — слёзы быстро стекали по её щекам, а на губах всё равно оставалась улыбка, говорившая о подкатывающей истерике. Сора догадалась о причине её слёз.       — Меня… Снова выбрали не меня, — Джеа вцепилась в плечи подруги и опустила голову, рыдая навзрыд. Услышать и произнести вслух эту страшную мысль не позволяла гордость, но мягкость во взгляде Ким сломила Пак. Ей захотелось обнять Сора и никогда не выпускать из своих объятий, пока весь этот душевный кошмар не закончится. Руки Ким, нежно гладящие спину и голову Пак, были тёплые, приятные — они несли в себе любовь в каждом прикосновении. Но насколько бы изящны и нежны не были её руки, слова Сора никогда не выбирала с той же утончённостью и тщательностью, как, допустим, новые босоножки от Jimmy Choo.       — Твой мудак значит… Предлагаю позвонить Сохён, напиться и отрезать ему ег-       — Сора! — возмущённо воскликнула Пак, но не смогла всё же сдержать усмешки.       — Ладно… Но Сохён мы всё равно позвоним, дорогая моя.       Ким поцеловала подругу в лоб и отправилась искать свой телефон в сумке, пока Джеа нашла в себе силы встать и открыть бутылку, хотя желание было только также беспомощно валяться на диване, игнорируя собственные слёзы. Пак не видела в них смысла, рыдания не сделали её сегодня легче, как бы она не пыталась себе это внушить. «Поплачешь — и станет лучше» — какая огромная ложь преследовала её всю жизнь, почему же в этом случае это, чёрт возьми, не работает? Почему даже злость не отступает, стоит ей вспомнить взгляд этой девушки — живой, искрящийся, манящий. Таких, наверное, и любят всем сердцем. «Таких, наверное, и выбирают» — горестно простонала Пак и вновь осела на пол, прижимая руками открытую бутылку вина к груди. Она жадно отпивала из горлышка, довольно-таки быстро привыкла ко привкусу алкоголя на кончике языка и горячим слезам на щеках.       Сохён привезла с собой ещё несколько бутылок соджу с пивом, сына она в срочном порядке отвезла к Чимину. Сора встретила подругу молча, с неловкой улыбкой на губах, которая говорила Хан: «Всё плохо». Подруги кивнули друг другу и зашли на кухню, где Джеа сполна упивалась своим горем, запивая его дорогим вином и закусывая это всё собственными непрекращающимися рыданиями. Хан оглядела подругу, вздохнула и села рядом с ней на пол, крепко обнимая — не было утешения лучше, чем объятия лучшей подруги. Перед ней не стыдно расклеиться, не стыдно вытирать сопли салфеткой и бросать их небрежно на пол, не стыдно пачкать пролившимся вином её футболку, не стыдно положить свою голову ей на грудь и что-то невнятно бормотать. Рядом с подругой ничего не стыдно, потому что знаешь — она видела тебя и в худшем виде. И раз она всё ещё общается с тобой, можно не переживать, что именно она и будет держать тебе волосы каждый раз, когда ты переберёшь с алкоголем.       Джеа знала, что на них положиться она точно может. «И на Чонгука я думала, что могу положиться» — чёрт возьми! У Пак из головы не выходит её парень. Одна мысль о нём, последующие две о его измене, за ними следует ещё четыре о том — «как он мог?». И ни в одной другой мысли не было ответа, не было достойного оправдания тому, что Чон сделал. «Неужели, я недостаточно хороша?» — Пак знала, что это сущий бред, но пьяный разум заверял её в том, что в предательстве Чонгука виновата именно она, и никто больше.       — Жизнь часто бывает несправедлива по отношению к тебе. И особенно тогда, когда кто-то близкий делает выбор не в твою пользу. Это всегда обидно и неприятно… Но мы все люди, мы всегда делаем выбор, — у Сохён болезненно сжалось сердце. Совсем, как в тот день, когда Чимин сообщил ей о том, что хочет развестись. Он выбрал свободу, а Хан каждый день была готова выбирать его. — И потом… Иногда выбор человека не всегда падает на определённого человека… И знаешь, почему? Потому что Чонгук твой откровенный… Урод! Приличных слов на него нет, Господи, прости… — Сохён с досадой в голосе выдохнула и потянулась за очередным соджу, отталкивая от себя опустевшие бутылки. Когда крышка от неё уже валялась в непонятном углу кухни, Хан смело отпила из горлышка и протянула её Сора. — Я искренне тебе сочувствую… Я не смогу понять до конца твоих чувств, но, Боже, как бы я хотела донести до тебя, что… Если он сделал выбор не в твою пользу, он… — Сохён указала пальцем на пустые бутылки от алкоголя, разбившиеся рюмки, осколки которых они загнали в угол, красное и опухшее лицо Джеа. Хан ладонью собрала чужие слёзы и ободряюще улыбнулась, — он всего этого не стоит!       — Я всё это понимаю, Сохён, но… Это ведь не отменяет того факта, что мне чертовски больно.       Хан вздохнула и взяла Пак за руку, переплетая их пальцы между собой. А у Джеа уже даже слёз не осталось, только зияющая дыра внутри, которая болела. Сора внезапно соскочила, пытаясь руками нащупать хоть какую-то опору, и пьяно закричала:       — Клянусь, я задушу его и заставлю эту су…       — Сора! — остановила её гневную тираду Хан, за что получила от Ким грозный взгляд. Сквозь сжатые челюсти она продолжила.       — Заставлю эту тварь смотреть на его смерть, а потом и её прихлопну, клянусь! Клянусь!       Почти детское ребячество Сора и нежный взгляд Сохён заставили Джеа искренне рассмеяться и лечь на спину на пол, вглядываясь внимательно в потолок.       — Да… Он того не стоит, но я ничего не могу с собой поделать. Боюсь, что я… Могу простить его.       — А вот алкоголизм Бог нам простит, не так ли, Сохён? — издевательским тоном шепнула пьяная Сора, у которой, как ни странно, на глаза навернулись слёзы.       Она прикусила нижнюю губу, так как поняла, что ляпнула лишнего, но не могла сдержаться — ей родители всё ещё говорят о том, что Всевышний якобы всё видит, и он ни за что не простит ей убийство ребёнка. И ей больно, что даже родители готовы закрыть глаза на её сердечную боль — они думают, что ей самой было легко отказаться от своего ребёнка; так, будто это их бросили в ту злополучную ночь, оскорбляя и проклиная день встречи; так, будто это они будут поднимать ребёнка на ноги без недвижимости и стабильности в жизни; так, будто они живут жизнью Ким Сора. Она хотела высказаться о многом, но каждый раз себя останавливала — и не совсем понятно, почему. Сохён эту боль в глазах, как самая трезвая из них троих, чётко увидела и поняла, что Ким так говорит, чтобы её поставили на место очередной ссорой. «Какая же ты настоящая, Сора» — и Хан слегка улыбнулась.       — У нас с вами не алкоголизм. В некоторых случаях хороший коньяк…       — У нас соджу, идиотка ты слепая, — Ким хихикнула, а Хан предпочла промолчать.       — Хороший коньяк, как святая вода для души — исцеляет и позволяет забыть о том, что лечение, на самом-то деле, бездейственно. Ведь что такое святая вода — заговорённая молитвами, и всего-то; и каждый наш шот заговорён потрясающим тостом. Как уж тут не выпить, верно? За любовь, за здоровье, за счастье, за самих себя! Тут даже Бог поднимет бокал, лишь бы мы улыбнулись, — от того, как нелепо это бы звучало на трезвую голову, даже Джеа позволила усмехнуться. Будучи пьяными, они даже прониклись такой откровенной тирадой верующей подруги, ведь Хан всегда говорила: «Так я общаюсь с Богом». И, несмотря на разные взгляды на религию и веру, подруги никогда не осуждали это всерьёз.       — Говоришь, как истинный алкоголик со стажем. И это я в тебе обожаю, дорогая моя! Всякий забывает о вере, когда пробует красное полусладкое. Даже сам Иисус, — Ким широко улыбнулась и после звонко рассмеялась, поднимая выше полупустую бутылку соджу. — Так за нас! Слышишь меня, Всевышний, или как там тебя… Этой ночью мы пьём за тебя, и за твоё хреновое решение сводить нас с теми, кто разбивает нам вдребезги сердца!       И каждая задумалась о своём сердце — о тех ранах, которые тревожат глубокой бессонной ночью. Джеа не выдержала и вновь расплакалась, а Сохён научилась сдерживать внутри эмоции даже рядом с подругами, и даже чертовски пьяной, потому она просто отвернулась, разглядывая горизонт за окном. Небо было бесконечно красивым, и никогда ещё рассвет не выглядел так печально, отражаясь тоской в глазах Хан. Сора же в своё время, по глупой привычке, положила ладонь на плоский живот — и ощущение пустоты сломило её несгибаемый, вечно весёлый дух. В этот самый момент, после разговорах о Боге, внутри неё что-то треснуло, и больно было — словами не передать.       И ведь правду говорят — спроси человека о любви, и он расскажет тебе о разбитом сердце. Сора даже на пальцах не сосчитает, сколько раз её предавали, стоило ей закрыть глаза, потерять бдительность и довериться партнёру — одна минута расслабления в жизни, и ей прилетал нож в спину, каждый лезвием тупее предыдущего, чтобы было больнее. У Сохён перед глазами пронёсся силуэт Чимина, который на руках держит их сына, смеётся и влюблёнными глазами смотрит на неё. «Не отпустила, значит» — подумала Хан. Потому что была убеждена в том, что пока ты плачешь по этому человеку, он будет с тобой, и отпустить так и не получится. А Сохён хочется плакать по бывшему мужу каждый день и все ночи. Джеа же погрузилась глубоко в свою душу и вспомнила тот первый вечер — она бы всё в жизни отдала, чтобы вернуться в тот момент и оказаться рядом с Чонгуком. Тогда бы у неё был выбор: уйти или остаться. Пак старается думать о том, что, знай она о том, как всё закончится, не знакомилась бы с парнем, но глубоко внутри понимает, что это — ложь. Вернись она в тот вечер, всё равно бы улыбнулась Чонгуку и позволила за собой ухаживать, потому что любит его чертовски сильно.       У всех троих сердце выло от боли, но они пытались убедить себя в том, что алкоголь и вправду решит их проблемы. А на деле — соджу только заглушал эту потребность в тех, кто их, судя по всему, не любил.