Второй Шанс

Дрогон летел три дня и три ночи без продыху. Крылья немели от усталости, наливаясь незримой тяжестью. Выразительные золотистые змеиные очи роняли в Узкое Море слёзы скорби, а из громадной глотки вырывались наружу нескончаемые приступы отчаяния. Со смертью Дейенерис, исполинский дракон освободился от ментальной связи с ней. Помимо скорби пробуждался собственный разум, к которому Дрогон быстро прислушался. Он воспарил над облачной завесой, скрываясь от грешных людских глаз, одержимых страхом, алчностью и жестокостью. Ему хотелось отгородиться ото всех, остаться наедине с собственным гореванием по той, кого с рождения считал матерью. В громоздких лапах он заботливо нёс её тело. Единственное место, на которое бы не польстились люди, была оставленная родина драконов и рождённых от крови дракона — Валирия, куда ссылали со всех концов земли людей, больных серой хворью. Драконья кровь слишком жгуча для проклятой болезни, потому Дрогон не страшился. Однако усталость, разбитость и глубокая подавленность тяжелили крылья, глаза смыкались против воли, и дракону хотелось плюхнуться в воду или распластаться по земле, отлежаться пару суток и подкрепиться любой попавшейся живностью, будь то баран или человек. Но Дрогон истово держался, продолжая парить высоко в небе, избегая попыток быть обнаруженным жителями Браавоса, дотракийцами, возвратившимися к прежней жизни в Великом Травяном Море и Вейес Дотраке… За время полёта сквозь стены душевной боли преданный сын размышлял о последних минутах, проведённых в Вестеросе. Любимая мама погибла за Железный Трон… за презренный кусок металла… Дрогон хотел ненавидеть Джона всем сердцем, в тот день необратимо испепелил бы Хранителя Севера нестерпимым пламенем… Но дракон не был бездумным существом… Он видел, слышал, чувствовал душой каждую мысль матери, ощущал и разделял её непомерную ношу скорби по близким друзьям… Потеря Миссандеи и колебания Джона нанесли последний, решающий удар по её израненной душе. Дейенерис не обезумела, о, нет! Вовсе не обезумела! Девушка была опустошена… некому успокоить и поддержать… сплошное предательство перебежчиков из Вестероса… всё это отвратило от желания сделать мир лучше, и привело к ужасным выводам… Выводам, что её никто не любит, что она чужая в Вестеросе, что Таргариен — проклятая метка, которую никак не снять. И сколько бы добрых дел она ни задумала и ни совершила — люди Вестероса будут втайне всегда бояться её и ненавидеть. Опустошённая и раздавленная Дейенерис Бурерождённая сдалась на милость людскому страху, и сочла этот самый страх — единственным, за что её будут уважать и станут ей подчиняться. Надежды растворились в бездне отчаяния, и единственной целью, малейшим утешением в жизни стало завоевание Железного Трона… Если бы крылатый исполин был способен поддержать её по-человечески… может, Дейенерис не сдалась бы? Может, девушка бы почувствовала надёжное плечо (или крыло) и не дала бы убить в себе всё хорошее, что в ней было? С другой стороны Бурерождённая уже стольким пожертвовала ради Железного Трона… Да и что уже было терять?.. — всё вокруг померкло, лишилось ценности… кроме него. Дрогон молча страдал, чувствуя, как отчаяние сжирало маму изнутри, и ничего не мог поделать… Он сжигал тысячи людей, палил целые флотилии и разрушал огромный город ради матери… Удивился ли дракон потом поступку Джона, как следствию материнского отчаяния, злился ли на Таргариена-полукровку? Нет, ибо понимал, что сгубил её не Джон, а проклятый Железный Трон. В Валирии Дрогон собирался предать тело Дейенерис земле. «Там её место», — считал он. Оставался день плавного пути, как вдруг огромная рептилия услышала странный зов. Голос незнакомки врезался в голову, мешая сосредоточиться на полёте, из-за чего дракон едва не выронил тело матери из лап. Дрогон поначалу сопротивлялся ему, но властная сила женщины манила к себе, завораживала заклинаниями… и единственным обещанием. Ещё не свободное от печали исполинское создание прекратило противиться прелестному зову. Крылатый завернул в сторону Драконьего Залива.

***

Красно-золотой диск заходил за горизонт, купаясь перед приходом ярких звёзд в тихих водах Миэрина. Обыденный вечерний переполох города прорезал драконий крик, в котором выражалась душевная тоска. Тысячи жителей выбрались из домов на улицы, встречая дракона словами на гискарском: «Мать вернулась домой!». Дракон летел высоко, рассекая крыльями тонкие навесы облаков. Солнце, ещё не зашедшее, слепило горожанам взоры, и никто не заметил в его лапе тела королевы. Пирамида также хранила покой. Даарио Нахарис, оставленный Дейенерис править Драконьим Заливом, честно исполнял обязанности правителя Миэрина, Астапора и Юнкая. Крик Дрогона резонировал по стенам великой пирамиды. Даарио через нескончаемые ступени поднялся на самый верх, в нетронутые никем покои королевы. Выйдя на балкон, он встретил мощное воздушное противление. Оглушительный шум раздавался от взмахов крыльев и первое, что увидел капитан Младших Сынов — бездыханное, цепенеющее тело возлюбленной королевы в драконьей лапе. — Господи, — с ужасом отметил он, аккуратно принимая в свои руки мёртвую Дейенерис. Даарио задрал голову, встречаясь со взглядом Дрогона, на чьём лице читалась глубокая человеческая печаль. Дракон проревел, заглушая все сторонние звуки собственной скорбью. Люди внизу начали переговариваться между собой, ни о чём не подозревая… Кто-то призывал идти в Пирамиду, чтобы лично убедиться в возвращении королевы. Но Младшие Сыны, преданные капитану, никого не впустили в Пирамиду без разрешения своего капитана. Дрогон вознёсся к чернеющим небесам и, ревя, исчез в их густой массе. Даарио с королевой на руках спустился вниз, глядя на белеющее смертью лицо. Эти прелестные ресницы никогда не поднимутся к бровям, из нежных уст никогда больше не прозвучат решительные и нежные слова, а уши не донесут до её молчаливого сердца ни одного признания в любви. Наёмник продолжал любить королеву, хоть она и отвергла его перед самым походом на Вестерос… Сердце бешено заколотилось от сотен эмоций… Мужские слёзы обильно покатились по щекам… пальцы одёрнулись от соприкосновения с холодной кожей возлюбленной… В голове воцарился беспорядок… неверие, что королева мертва… Бурный хаос абсолютно выбивал из колеи. Только одна дельная мысль пробилась к Даарио — Дейенерис нужно было похоронить… с почестями, какие не окажут никому из правителей после неё. С её телом на руках, он спустился вниз в тронный зал, чтобы призвать с десяток Младших Сынов и отдать им распоряжение о захоронении королевы по местным традициям, хотя всем сердцем никому бы не вручил её, даже мёртвую, будь на то его воля. Даарио не удержал её живую от планов вернуться в Вестерос — и Дени умерла. «Теперь же…» — размышлял он, — «стоило вручить её тело местным жрецам — и девушки больше не станет…» Он больше никогда её не увидит… Однако у подножия каменных подступов к здешнему трону, его встретила женщина, укутанная в красное шёлковое платье. Полупрозрачная красная шаль прятала чёрные кудри, спадавшие до плеч. Взгляд ярких глаз цвета янтаря был обращён на Даарио. Во взгляде читалась невообразимая для наёмника решимость. Тонкие женские руки перебирали единственный предмет, который тут же заприметил Нахарис — нож из драконьего стекла — только лезвие, без рукояти. — Кто пустил тебя сюда? Зачем ты пришла? — спросил Даарио срывающимся тоном. — Я пришла не к тебе, — выдавила улыбку красная жрица, хотя глаза её выражали предельную серьёзность. — В ней ещё есть жизнь. — Кажется, я тебя припоминаю… — прищурился капитан, — Ты — та самая верховная жрица из Волантиса? Кинвара? — вспомнил, наконец, Даарио, сохраняя холодность тона. Кинвара медленно кивнула в ответ, — О чём ты, мать твою, говоришь? Какая жизнь?! Дейенерис мертва. Жрица шагнула навстречу. Даарио попятился назад, хотел призвать стражников, но колдунья безмолвным гипнотическим взглядом успокаивала его. Беспокойство исчезало, бурный хаос растворился, как внезапная песчаная буря. — Ты всегда сперва смотришь только на оболочку, Даарио Нахарис, — ласково промурлыкала она, — Дейенерис — необычная смертная. Её тело остыло, но душа не растворилась в пучине тьмы. — Что за бред? — скептически фыркнул наёмник, — Зачем драконье стекло? — Она нужна Владыке Света. Её миссия по-прежнему важна, — пропускала вопросы Кинвара. — В Пекло высший замысел! — выругался Даарио, трясясь от переполняемой злости. — Предназначения только губят хороших людей! Прочь с дороги, жрица! — он поджал трясущиеся губы, с трудом подавляя желание вынуть аракх из-за пояса и замахнуться на колдунью. Она покорно отошла в сторону. Даарио уже приблизился к порогу тронного зала, как вдруг красная жрица заставила его сердце съёжиться от безмерной тоски. — Ты хочешь снова увидеть её живой, Даарио Нахарис? Услышать голос? Ощутить тепло от её прикосновений? Кинвара нашла, чем пронять его. Наёмник застопорился на месте, не оборачиваясь. — Милый Даарио, — ласково протянула она, — Я бы не пришла сюда из Волантиса, не будь это возможно. Владыка Света показал мне в пламени возвращение королевы — и вот, я здесь. Околдованный её гладким голосом, Даарио развернулся. Жрица уже стояла в двух шагах напротив него. — Ты презираешь высшие замыслы, живёшь сегодняшним днём. Боишься заглядывать за завесу «завтра». — Кончай заговаривать, — процедил сквозь зубы Даарио, прерывая «гипнотический сеанс», — Чего ты хочешь? Воскресить её? — Если доверишься мне и поможешь, Дейенерис может вернуться, — ответила она, не сводя с него глаз. — «Может»? — Да. Последнее решение за её душой. Если ты всерьёз тоскуешь по ней, посодействуй мне. Хотя бы попытайся помочь. — А если ты ошиблась, жрица? — презрение продолжало сверкать в его глазах. — Видения в пламени никогда не обманывают. — Нет, не в этом. Если Дени станет… не такой, как раньше? — страшился наёмник. — Кого-то уже возвращали так..? При помощи драконьего стекла? — смекнул он. — Нет, но Владыка не даст мне вернуть её обычными молитвами. Прошло уже три дня с момента её гибели. Только стекло способно на это, — убеждала красная храмовница. — Хорошо, — согласился он, не раздумывая, хотя сердцем чувствовал подвох. — Неси Дейенерис наверх, в её покои, — повелела она. — Прикажи кому-нибудь из стражи принести наверх тридцать семь массивных свечей. Даарио призвал стражников и передал им просьбу Кинвары.

***

В покоях королевы впервые спустя месяцы разожгли камин. Даарио лично подкинул дровишек, а жрица, прося Владыку о милости, вскоре зажгла их. Тело Дени погрузили на пол посреди покоев, освободили от всяческой одежды. Руки сложили на груди крестом. Даарио заметил рану от ножа под округлой формой… почти у самого сердца… — Какая же мразь это сделала? — поддавался гневу Нахарис, сжав кулаки до хруста костей. — Уже не имеет значения, капитан, — безразлично бросила Кинвара. — Зачем нам огонь? — Послужит маяком в бездонной тьме, — ответила она. По её просьбе, Даарио придержал голову Дени. Жрица аккуратно расправила волнистые серебристые волосы, которые ещё хранили шелковистость. После этого, Кинвара аккуратно положила на них голову мёртвой. Ноги Дейенерис сложили вместе. — Достань свечи из мешочка, — велела она. — Все? — Да. Он высыпал рядом с Дени кучу массивных восковых свечек. Наёмник отошёл немного, позволяя жрице создать необходимый ритуальный рисунок с помощью свечей. Спустя две минуты она разложила свечи в форме спиралевидной воронки, центром которой была сама Бурерождённая. — Отойди в сторону, Даарио Нахарис, — заклинательно попросила верховная жрица, и он, заворожённый происходящим, безропотно повиновался. Жрица распрямилась, воздела руки над Дени и свечи синхронно вспыхнули тонким пламенем, разогнавшим на кроткий миг повсеместные тени. — Эн-синдроро-оньос, эн-кир-персес-санкен-персес, эн-морхот-глейсон! — много раз повторяла храмовница. Губы её сплетали заклинание, вытянутые руки оставались неподвижны, словно служили волшебным проводником. Дух жрицы незримо выбрался из тела, которое монотонно продолжало заговаривать на неизвестном языке… Провалившись в бездонную Тьму, она ничего не увидела. Бескрайний чёрный полог застилал глаза, проникал в уши, пытаясь победить незваную гостью. Кинвара во мраке зачитала заклинание, рубин на ожерелье жрицы блеснул солнечными лучами, прогоняя от неё ужас смерти. Пламя окружило женщину, но долго сдерживать Тьму не получится… Словно мощным ударом ветра Кинвара прочувствовала душу драконьей королевы, находившейся поблизости… Нужно было действовать быстро, иначе бескрайняя Тьма могла поглотить её собственную душу. — Ты можешь выбрать, Дейенерис Бурерождённая, — молвила женщина, прорезая живым голосом здешний мрак. — Выбрать что? — отозвался дух Матери Драконов. — Жизнь… Через некоторое время, тело жрицы, свободное от души, донесло до ушей наёмника единственную просьбу: «Драконье стекло… Действуй!»