Поймать Люка Берни

19 сентября       Ричард Диас сидел за длинным столом в роскошной гостиной и читал газету, отпивая небольшими глотками итальянский кофе. Он любил пить по субботам кофе, и именно итальянский, а такой ясный солнечный день делал вкус утончённее, запах – насыщеннее, а настроение никак не могло скатиться ниже «бодрого». Заголовок извещал о смерти Жана Риреве и нераскрытых убийствах, совершённых его безжалостной рукой. Диас внимательно вчитывался в мелкий шрифт газетной колонки, выделяя некоторые поразившие его слова шёпотом, и время от времени подносил кружку к сухим губам.       За высокими дверями раздался шум, но Ричард не придал ему особого знания, сделав вывод, что это кто-то из слуг, как обычно, неуклюже ступает по коридору, спеша навести чистоту в особняке. Ричард только покачал головой, погружённый в своё занятие.       Через несколько минут шум повторился, и на этот раз Диасу показалось, что шум напоминает шаги. Он вскинул брови, прислушиваясь: не ошибся. Ричард поднялся с кресла, чувствуя негодование от испытываемого неведения, и внезапно раздался хор: – С днём рождения тебя! С днём рождения тебя! – голоса становились громче, словно невидимая Ричарду толпа приближалась к нему, напевая: – С днём рождения, мистер Диас, с днём рождения тебя!       Ричард совсем растерялся и посмотрел на газету – девятнадцатое сентября. Он нахмурился, даже насупился, посчитав происходящее очень плохой и неуместной шуткой. Двери распахнулись. На пороге торжественно застыло несколько десятков разбойников – около тридцати, а, может, того и больше. Они стояли в оборванной, грязной одежде, с опухшими лицами и злорадно улыбались, обнажая выбитые и неровные зубы. Ричард брезгливо передёрнул плечами и вскрикнул: – Кто такие? Чего вам надо? – Как я давно не слышал твой голос, – протянул кто-то из толпы спокойным, пронизывающим до костей голосом. Вперёд всех вышел молодой человек. Вид его сильно разнился с неотёсанным прикидом разбойников: чёрные брюки и чёрная рубашка подчёркивали белизну кожи, дополняли аккуратно уложенные волосы цвета вороньего пера. На носу ворвавшегося сидели солнцезащитные очки, а в левой руке он элегантно сжимал трость, – мой дорогой дядя. – Чарли… – почти беззвучно выдавил Ричард и, как будто силы вмиг покинули его тело, рухнул в кресло, не сводя полного ужаса взгляда со своего племянника. – Здравствуй, Ричард, – плавно поздоровался Чарли, неспешно приближаясь к столу и размеренно водя тростью. Каждый стук его туфель по кафелю был для Ричарда оглушающим, как выстрел пистолета. – Дар речи потерял? Призрака что ли увидел, дядя? – Чарли, дорогой, – ласково позвал Ричард, но речь его звучала невнятно из-за потрясения, а потому вылетали лишь обрывки фраз, которым спустя время удалось сложиться в цельную фразу: – Как ты… я думал… столько лет… где ты?... такое возможно… я ведь думал... что ты умер. – И не ты один, – Чарли отодвинул рядом стоявший стул и сел. Вальяжно подперев подбородок рукой, он с хорошо разыгранной тоской спросил: – Оплакивал меня, Ричард?       Старший Диас, будучи полностью уверенным, что вопрос задан из наивности, быстро вжился в роль заботливого родственника и защебетал: – О, Чарли, мальчик мой, мы тут так все переживали за тебя, так долго оплакивали. Мы ведь думали, что больше никогда тебя не увидим… если бы Генри только… – Не смей говорить о моём отце, – холодно оборвал его Чарли, что Ричард даже невольно вздрогнул от столь устрашающего тона. – Хорошо-хорошо. Я понимаю, тебе больно его вспоминать, – он снова метнул взгляд на толпу разбойников. – Зачем здесь все эти люди, Чарли? – А что? Они тебя смущают? – Они же разбойники. – Я тоже разбойник, – небрежно ответил юноша. Его нисколько не заботили люди в дверях, да и человек напротив его, кажется, отнюдь не волновал. Он был где-то глубоко внутри себя, а потому вопросы его и звучали глухо, будто он сам себе их задавал: – Ты носил по мне траур? – Конечно, носил, – чуть опешив, заверил Ричард. – И дня не проходило, чтобы я не вспоминал о тебе, ведь ты же знаешь, как сильно я тебя люблю. – Любишь? Почему же ты тогда до сих пор меня не обнял?       Ричард подскочил с места, чтобы поспешно приблизится к Чарли, на ходу оправдываясь: – Прости, прости меня, я просто в таком потрясении. Ты не представляешь, как я удивлён, что ты жив, что я снова могу тебя видеть.       Их объятие могло бы стать хорошим визуальным примером выражения «насилие над личностью». Ричард стискивал худое тело племянника с богатырской силой. Он был не потрясён, а запутан, находился в растерянности, в шоке, на грани истерики. Ему хотелось рвать и метать от бешенства, удушить Чарли своим объятием, стереть его в порошок. Чарли отвечал противоположными чувствами. Его поведение было близко к равнодушию, невесомое прикосновение к старческим плечами отдавало неприязнью, и всё же он сохранял бесстрастное выражение лица. Ничего его трогало, будто и не с ним всё происходило. – Я сегодня в чёрном, – прошептал дяде на ухо Чарли. – Принарядился для похорон. – Чьих? – удивлённо спросил Ричард. – Твоих.       Ричард почувствовал, как по шее провели остриём, и в следующее мгновение его тело свело судорогами: к горлу подступил ком, ноги сделались ватными, воздух уплотнился до ощутимой твёрдости. Мужчина упал на пол прямо к ногам Чарли Диаса. Тот же, слушая стоны, присел рядом на корточки, дабы не упустить ни одного звука от своих навострённых ушей. Использовать кольцо с пропитанной ядом иглой оказалось намного удобнее, нежели придумывать, как добавить отраву в кружку Ричарда. Один порез – и дядя лежит не в силах пошевелиться, сдавливаемый собственным ужасом скорой смерти.       Мартин, стоявший с Аланом и Спенсером в толпе разбойников, сжал кулаки и, не выдержав, хотел было броситься к Чарли, но его плечо сжала крепкая хватка Спенсера: – Не лезь. Чарли свой выбор сделал.       Хейз зажмурил глаза и от безысходности зашептал молитву. Алан застыл, не веря, что Диас действительно решился на убийство. Ему казалось, что в Чарли говорила только сильная обида и злость, а не настоящее желание. Ведь убить даже того, кто хотел твоей смерти, – преступление. Некоторые разбойники гнусно посмеивались, впечатлённые шоу, на котором им удалось побывать; другие – отводили взгляды, желая, чтобы ужас поскорее прекратился и им наконец-то отдали их долгожданное вознаграждение. Клык, затерявшийся среди своих подчинённых, выглядел обеспокоенным, но стоял, не двигаясь. Никто не решился пойти наперекор Джентльмену.       А Чарли Диас внимал хрипы Ричарда с наслаждением, точно это была самая прекрасная музыка, что ему доводилось слышать. Он ощутил, как руки дяди схватились за края его брюк, и как тот, пытаясь не задохнуться, вымолвил: – Чарли… не убивай… – Не трать силы на бесполезные слова.       Пальцы старика дёрнулись от новых приступов боли и упали на кафель. Его тело ему не подчинялось, могло лишь скручиваться, вертеться и чувствовать холод от пола, как в ушах звенит погребальный колокол, и как из глаз катятся слёзы. Он стал проваливаться в темноту, порой выбираясь к свету только за тем, чтобы снова увидеть два чёрных, до блеска натёртых ботинка, принадлежавших его мстителю. Нет, этот безжалостный человек не Чарли Диас. Чарли Диас умел только плакать и крушить.       Холод смерти вытеснил из роскошной гостиной тёплые солнечные лучи и залил её пробирающим отчаянием. Невидимая тяжесть окутала всех присутствующих и превратила Ричарда Диаса в дерганную живость, извивающуюся как червяк. Чарли тихо цыкнул, осознав, что удовольствие подошло к концу, и достал из кармана брюк маленькою колбочку. Нащупав губы дяди, он залил в его искажённый ужасом рот прозрачную жидкость. Лицо Чарли нисколько не изменилось за всё то время, что Ричард проходил через мучения, – ни сострадания, ни намёка на прощение – только отголосок неизведанной тоски проскользнул и сразу скрылся. Слишком чувствительный, чтобы позволить ему разбить окаменелость долгих лет. Он покорно выждал, пока дядя оклемается и сможет воспринимать окружающее его пространство. Когда на полу дыхание усмирилось, Чарли вытянул бледную кисть и холодно приказал: – Целуй.       Он ощутил, как его кожи коснулись шероховатые губы, окружённые усами и бородой; как веки, на которых быстро трепетали густые ресницы, опустились; как на щеках, изрезанных морщинами, засохли мокрые дорожки слёз; как на широком лбу выступил пот от пережитого. – Страшно тебе было, Ричард? Конечно, страшно, мне это чувство знакомо, – так тихо произнёс Чарли, чтобы только Ричард слышал его слова. – В один миг становишься таким маленьким, беспомощным и ни на что неспособным. Но я тогда думал о тебе, о том, как ты меня подло предал и как ты бессовестно заснул, пока я связным ехал умирать. Оплакивал меня? Носил по мне траур, говоришь? Всем прессам сообщил о том, как несчастен? Бедный Ричард Диас остался совсем один, – он улыбнулся так пугающе сурово, что у Ричарда кровь застыла в жилах. – Я всегда знал, что это был ты. Посмотри на меня, посмотри, что ты со мной сделал! Я стал чудовищем из-за тебя, я погряз так сильно в своей ненависти к тебе, что она стала смыслом моей жизни. Ты не представляешь, как долго я ждал этого дня – я продолжал бороться ради этой минуты. Темнота перед глазами переместилась в моё сердце, затмила мой разум, и единственное, что могло бы доставить мне радость, – это твоя смерть… но ты всего этого недостоин – жить в моей голове. Сильнее моей ненависти к тебе лишь моя любовь к отцу. Я стою здесь ради него и не убил я тебя только из-за него, потому что Я – его наследие. Труд всей его жизни теперь мой; и всё, что ему дорого, я сохраню, не разрушив. Ты был моим дядей, Ричард, моей семьёй, и ты отрёкся не только от меня, но и от своего брата, – Чарли положил ладонь на свою грудь – туда, где находилось сердце, – и, сжав рубашку, прошептал: – Вырвал, если бы мог, лишь бы так не болело. – Чарли... – попробовал вставить своё слово Ричард, но Чарли ему не позволил: – Тебя ждёт суд, а пока – проваливай отсюда и не порть мне праздник.       Чарли выпрямился во весь рост и ушёл к толпе разбойников, не особо заботясь о Ричарде, который, пошатываясь и хватаясь за стол, кое-как смог подняться. Он рассматривал своего племянника, окружённого со всех сторон разбойниками – те, вели себя с ним почтенно, точно уважали и страшились одновременно, – а после поковылял к выходу, продумывая все из возможных ему концов. Чарли Диас вернулся! Да ещё и кем вернулся – такого Ричард Диас никак предвидеть не мог. Не мог он и знать того, что жизнь его, начиная с девятнадцатого сентября двадцатого года, превратится в серую, блёклую вереницу сожалений.       Алан следил за этим неспешным отдалением старика и заметил в дверном проёме, куда тот направлялся, две мужские фигуры в чёрных костюмах. Техаса, что стоял, скрестив руки на груди, было видно много лучше, нежели его товарища; но Алан знал, с кем именно заявился Соловей на праздник. Он не мог пропустить день рождения Чарли, но предпочёл остаться в тени, не захотев попадаться на глаза бывшей банде.       От созерцания Келли отвлёк мимо пробежавший Мартин, который, дождавшись окончания разговора Чарли с Клыком, бросился к нему, чтобы крепко сжать в своих дружеских объятиях. – Марти, полегче, – со смехом сказал Алан, подходя вместе со Спенсером ближе. – Испортишь мистеру Диасу костюм, – и с издёвкой добавил: – Теперь только так к Вам надобно обращаться? – Келли хотел сказать, что гордится тобой, Чарли, – покачал головой Рид. – Как и все мы. – Нет, я сказал ровно то, что хотел, – Алан с деланным возмущением толкнул Спенсера в плечо, за что незамедлительно получил от него такой же удар.       Чарли не слышал их. Его захватил трепет от возвращения домой. Он водил пальцами по столу, вдыхал знакомый запах, присущий исключительно этому месту и никакому больше, и сказал: – Это очень старый дом. Мой отец любил повторять, что мы часть истории, потому нас окружают великие стены, хранящие в себе память прожитых лет.       Мартин подумал, что совсем скоро о судьбе Чарли Диаса узнает весь Эрида Таун, а когда волна ликования и всеобщего удивления пройдёт, то постепенно начнутся времена, когда его история превратится в городскую легенду, которую будут рассказывать из поколения в поколение. Великий Чарли Диас вынужденно стал разбойником, чтобы в один прекрасный день вернуть свой законный престол.       Хейз сказал: – Чарли, ты и есть история. Может, не сегодня и не завтра, может, не через год, но ты и твой путь перевернут сознание жителей Эрида Таун. Когда-нибудь, я в это верю, они поймут, что порой приходится совершать непринятые обществом поступки, какие сделали Янки, Люк и ты; и постепенно смягчатся к таким отверженным, как Спенсер, как разбойники Улья – ко всем, чью историю они не знают. Ты станешь для каждого из нас героем.       Героем… это чувство много слаще, нежели разъедающая боль в сердце. Чарли только чуть заметно ухмыльнулся и, подняв руку к лицу, взялся за дужку очков. Он застыл всего на несколько секунд, решаясь, после чего снял очки с носа. Мартин, Алан и Спенсер удивлённо взглянули на Диаса, лицо которого впервые смогли увидеть целиком со дня знакомства. Это был действительно очень красивый молодой человек с аристократической внешностью. Глаза его были блёклыми, тусклыми, с почти прозрачным зрачком, но всё ещё голубыми и по-своему прекрасными. – Давно не дышал так спокойно, – признался он. – Чарли? – раздался женский, напуганный голос. – Няня? – Диас резко обернулся и без колебаний направился к звуку, что за секунду так многое в нём возродил. Он шёл быстро, почти бежал, а когда оказался рядом с Манон, то на счастливом выдохе крепко обнял маленькую фигурку, которая, не силах сдержать эмоции, горько заплакала на его плече. – Нам пора, – сказал Спенсер. – Чарли ещё разбираться с Вольто. – Да, не стоит его сейчас отвлекать, – кивнул Хейз, наблюдая, как к Чарли подошли дворецкий, пожилая дама с шалью на плечах и остальные слуги особняка, приветствующие своего вернувшегося господина.       Алан последний раз кинул взгляд на дверной проём, за которым скрывались Техас и Люк, и поспешил за друзьями навстречу сентябрьскому ясному дню. – Ну и дом! – присвистнул Мартин, оглядывая огромный особняк. – Интересно, сколько здесь квадратных метров?       Все свои изречения он сопровождал беспрерывно двигающейся кистью, с которой наконец-то сняли гипс. Мартин никак не мог нарадоваться свободой пальцев, а потому без конца их демонстрировал, что уже начало действовать Алану на нервы. Он с хитрым прищуром отвесил Мартину подзатыльник – тот с непониманием на него уставился и, не заставив себя долго ждать, ответил тем же жестом. Алан хохотнул, толкнул друга в бок, и побежал вперёд по тропинке сада. Хейз ринулся за ним. – Давай, кто быстрее до главных ворот, – обернулся на ходу Келли. – Это нечестно: ты первый стартовал, – завопил Мартин, но ускорился.       Спенсер, наблюдая за их отдаляющимися спинами, покачал головой. Через два месяца умрёт его мама. Борьба Лидии Рид с раком будет проиграна, и тогда Спенсер вместе с отцом соберут припасённые деньги и навсегда уедут из Эрида Таун – туда, где их никто не знает, где они начнут всё с нуля. Их больше ничего не будет удерживать в городе, в котором они когда-то, может, и были счастливы, но то время заволокло бесконечное презрение.       Спенсер вернётся обратно спустя много лет, будучи совсем взрослым мужчиной, чтобы забрать в новые края старшего брата. Именно Янки давным-давно сказал ему на ухо в комнате для свиданий: «Спенс, ты прав. Я всегда видел в тебе только ребёнка, не способного до конца меня понять. Прости меня за то, что я превратил твою жизнь в испытание и что ты до сих пор продолжаешь ходить по моим ещё не остывшим следам. Но теперь я вижу, что ты не ребёнок, что ты готов идти сам, без оглядки на меня, и я прошу тебя – это будет моя последняя просьба к тебе – уезжай из Эрида Таун. Не цепляйся за прошлое, за меня. Я свой путь давно избрал, и ты не должен ему следовать, потому что он – не твой. Так что, прошу, отправляйся туда, где нет ни одного следа от моей ноги». Спенсер выполнит его последнюю просьбу.       Но а пока он сел в свою машину и покатил её мимо жёлтых деревьев, думая о том, какие же всё-таки Алан с Мартином придурки, податливые глупостям.       Мартин наконец-то смог сравняться с Келли и кинул в его сторону искромётный взгляд зелёных глаз. Совсем скоро во всех газетах объявят о возвращении Чарли Диаса, и в своей речи он выразит благодарность ряду людей, среди которых прозвучит имя Мартина Хейза. Тогда родители Мартина ворвутся в его комнату со свежей газетой в руках и с изумлением спросят: «Марти, ты что действительно помог Чарли Диасу?». Отец пожмёт ему руку, а мать со слезами на глазах скажет: «Мы так гордимся тобой, сыночек!». А пока – пока Мартин бежал, в шутку толкая Алана, который, смеясь, пытался схватить его за края кофты и остановить.       Они вместе добежали до главных ворот и из-за буйной схватки упали прямо на финишной прямой. – Я первый пришёл! – объявил Хейз, отплёвываясь от песка, попавшего рот. – Ещё чего! – воскликнул Алан. – Это я первый пришёл! – Какие же вы дети, – раздалось ворчание Спенсера из салона подъехавшей машины. – Залезайте и поехали уже.       Алан первый подскочил и шуточно признался: – Я совсем забыл о твоей машине, Спенс. Ну, знаешь, уже столько дней прошло, а она до сих пор у тебя – это что-то из ряда вон выходящее. – Всех поразил своей внимательностью, умник? – Не всех, – ответил вместо Алана Мартин, залезая в салон. – Он же даже не смог внимательно проследить за тем, кто первый пересёк финишную черту! – Прости, был слишком занят ликованием победы!       Когда они выехали на дорогу, Келли и Хейз всё ещё продолжали спорить о забеге. Колеса автомобиля поднимали вихрем опавшие листья, разнося их в разные стороны; дети на велосипедах зажмуривали глаза от слепящего солнца и дружелюбно махали старым дамам, воркующим на лавочках о последних новостях Эрида Таун. У очередного исторического памятника остановилась молодая семья, и родители рассказывали детям, какое это важное место для города и что нужно чтить память великих событий. Тёплый день выманил на улицу большинство жителей, что теперь прогуливались, встречая на перекрёстках знакомые лица и справляясь о насущных делах. Из кафе долетал приятный аромат кофе и свежеприготовленной выпечки; у киоска столпилась компания, пылко обсуждающая нынешнее положение Юга в связи со смертью Жана Ривере. Где-то на детских площадках раздавались радостные визги и известные всем песни, исполненные хором тоненьких голосков. – Ещё хоть одно слово о вашем дурацком соревновании, и вы устроите забег до Райской дороги, – не выдержав, пригрозил Спенсер. – Тоже мне, напугал, – закатил глаза Алан. – Жулика ничем не спугнуть, – с сарказмом согласился Мартин. – Ой, Хейз, завались, ты просто не можешь принять поражение.       Небо было чистым как полотно без единого облака; ветер, щекоча, забирался под одежду, принося с собой запах осени. Алан и Мартин вяло шли среди живой и осчастливленной толпы, а где-то вдали виднелся зад уезжающей машины Спенсера. – Думаешь, он вернётся за нами? – спросил Алан, глядя на горизонт. – Это Спенсер, так что, думаю, вернётся, но не скоро. – Прекрасно! – А что, слабо дойти до моста? – стал подначивать Хейз. – Слабо дойти до моста? – передразнил Алан и отплюнулся: – Ещё чего!       Келли мог бы просто свернуть в сторону дома и оставить всю эту затею. Возможно, провести остаток дня на кровати с Шерлоком – перспектива куда заманчивее, но он выбрал Райскую дорогу и Мартина Хейза. Смеясь и споря, они продвигались по переполненным улицам, пока солнце постепенно спускалось к верхушкам старых зданий.

***

      Алан вернулся домой в сумерках. Его ноги жалобно ныли и норовили отвалиться, и вместе с тем на сердце царила такая беспечность, будто он вобрал в себя все солнечные лучи. Рухнув на ступеньки крыльца, он достал из кармана пачку сигарет – хорошо, что родители ушли в гости к соседям. Алан выпустил в сентябрьский вечер поток густого дыма и невольно прикрыл глаза, растворяясь в окружающей, притихшей среде. Весь шум дня сменился негромким ропотом, тусклым светом ламп и одинокими размышлениями. – Наш доблестный герой бдит сутки напролёт!       Алан распахнул глаза и увидел перед собой Люка, который стоял в траурном прикиде и с перекинутым через плечо пиджаком. Склонив набок голову, он с чарующей улыбкой рассматривал Келли. – Тебе очень идёт костюм, – признался Алан, не в силах отвести взгляд от подчёркивающей стройное тело одежды и коротких волос, к которым так и не успел привыкнуть. – Был бы он ещё удобнее – цены бы ему не было. Не представляю, как Чарли ходит в этом каждый день. – Как он? – осведомился Келли. – Как всё прошло с Вольто? – Быстро, без происшествий – не стоит, короче говоря, твоего внимания. – И ты был весь день у него? – Да, вместе с Клыком и Техасом – прошу прощения – Седьмым. Ещё один доблестный герой. Неожиданный поворот, правда? – Люк убрал ту руку, что не держала пиджак, в карман и серьёзнее добавил: – Скоро мне будет вход сюда воспрещён, так что мы ещё долго не увидимся. – Воспрещён… – глухо повторил Алан. – Ты, что же, решил… – Да.       Алан подумал, что у него сердце остановилось, либо же всё тело так свело болью, что он не мог пошевелиться и не нашёл даже, что ответить. Замер, как сидел, и потухшим взглядом смотрел на Люка, что повернул голову в сторону и улыбнулся, увидев ту самую лазейку, через которую он обычно проникал на участок и крался к окну Алана. Это годы Дина, что теперь навсегда останутся позади. Эта дурашливость и лёгкость уже покидают его преобразившийся, повзрослевший вид. – Я не стану тебя отговаривать, Люк, – наконец-то произнёс Алан, затянувшись. – Но... эм... могу я узнать почему? – Это моё искупление, – Люк сел рядом с Келли на ступеньки и ласково обвёл его напряжённое лицо взглядом. – За всё, что я совершил. Ведь это я убил Жана Ривере, Алан, и шестерых его охранников. Меня оправдали, но ты же прекрасно знаешь, что это была не самозащита. Я хотел их смерти. – Ривере тебе психику сломал… – Он много что мне сломал. Не пойми меня неправильно, Келли, я не жалею о том, что убил его. Будь возможность, я бы сделал это снова и толкнул бы сильнее. Из-за подобной жажды крови я и ухожу на Юг. – Я не понимаю. – Я нехороший человек, Алан. Я даже хуже Ривере. У него были свои цели и убеждения – у меня ничего из этого нет. Раньше я чувствовал страх, теперь я ничего кроме злобы не испытываю. Я злюсь на себя, на Ривере, на весь Юг – чего мне с этой злости? По итогу оказалось, что я – убийца. Малыш, мне как воздух необходимо искупление, – его голос дрогнул от эмоций, и он поспешил его выровнять: – Юг – мой дом, там остались такие же, как и я, церберы, которым некуда идти, которые не знают, что им теперь делать без Ривере. Там десятки компаний, находящихся на содержании Жана, в том числе приют Антонио де Капра. Это всё уже стало частью меня – противной частью, если говорить начистоту. Я не буду следующим Ривере, я хочу самому себе доказать, что я – не он.       Алан сжал зубы от досады: – Ты же только что получил свободу и теперь снова заковываешь себя ограничениями. – Это мой долг. – Какой к чёрту долг? Ты жил в Улье, чтобы скрыться от Ривере, и не мог вернуться на Юг; теперь ты привязываешь себя к Югу с запретом ступать на Райскую дорогу. К чёрту долг, когда ты будешь жить для себя? – Как же ты не понимаешь – это для меня. Что мне делать на Севере? Быть Дином Тёрнером? Дина Тёрнера больше нет. Что Люку Берни делать на Юге? Люка Берни там нет больше восьми лет. Мне нигде нет места. – У тебя куча возможностей! Просто начни жить совершенно по-другому! – выкрикнул Алан, но, встретившись взглядом с Люком, он прочитал в нём ясный ответ «не могу». Голос его ослабел: – А как же Чарли? Ты просто вот так вот бросишь его? – Я нужен был Джентльмену, а Чарли Диасу я не нужен. Чарли Диаса обожает весь Север, и он сможет вести дела без меня, – Люк отвернулся. – Мы будем видеться с ним на Юге, а пока меня не будет рядом, я бы хотел, чтобы ты, Марти и Спенс за ним присмотрели. Я доверяю его вам.       Алан не мог больше сдерживать себя, а потому подскочил со ступенек и с нескрываемой обречённостью вопросил: – А я? Что насчёт нас с тобой, Люк? Сколько мне ждать тебя? Где конец твоего искупления?       Люк, до этого рассматривающий клумбы, словно пытаясь запомнить каждую деталь, резко повернул голову к Алану и сдавленно произнёс: – Я не собирался от тебя отказываться. – Что… Люк, как ты себе это представляешь? Ты же не просто директором в школе устраиваешься, а становишься хозяином Юга! Для меня – будущего полицейского – это сплошной риск. Меня же все твои подчинённые ненавидят. – Не будет там больше бандитов, Алан. Никто тебя и пальцем не тронет. – Ты не избавишься от бандитов за пару дней – на это потребуется много лет. – Но когда-нибудь их там больше не будет.       Люк так стремительно поднялся, что Келли даже не успел опомниться, как лицо Берни оказалось совсем близко, а собственные губы были втянуты в глубокий, отчаянный поцелуй, заменяющий столько бессмысленных, ничего не решающих слов. Алан, задыхаясь в своей необъятной тоске, подался навстречу, зарылся пальцами в короткие светлые волосы, желая никогда их не отпускать, чтобы Люк просто остался здесь – с ним, – остался жить в этом доме. Они бы никогда не вставали по первому будильнику, и отец, забавы ради, всегда будил бы их, запуская в комнату Шерлока, который непременно бы запрыгивал на кровать и вылизывал смеющихся хозяев. Они бы постоянно спорили, чья очередь готовить еду, и если Алан всегда пытался бы поразить, то Люк вечно придумывал бы блюда попроще, дабы не затрачивать на них много сил. Он бы советовал Алану книги, а тот научил бы его играть на гитаре. Иногда, когда бы им не спалось, они могли бы вылезать через окно на улицу и гулять по ночному Эрида Таун. Мама всегда бы ворчала по этому поводу, а Джон только бы посмеивался в усы, повторяя: «Ну и проказники! Я в молодости таким же был!». Люк бы иногда встречал Алана из полицейской академии и помогал ему готовиться к экзаменам, подразнивая, что у того плохая память. Алан бы убедил Люка тоже пойти учиться, и тогда он бы выбрал профессию по душе. Они бы ездили в гости к Клыку, к Жанне Грин, к Чарли. Мама и папа полюбили бы Люка как родного сына, они бы все стали для него новой семьёй, а когда бы Люк и Алан решили съехать и жить отдельно, то Мария долго бы плакала, а Джон не прекращал бы хлопать своих мальчишек по плечам. Они бы прожили столько хороших минут вместе. У Люка было место в этом доме. Его место было бы рядом с Аланом.       Люк отстранился, разрывая поцелуй, и, забрав пиджак, развернулся, чтобы уйти прочь. Уже подойдя к калитке, он обернулся, достал из под рубашки оберег и в своей любимой манере изрёк: – Обещай, что если я оступлюсь, то ты меня снова поймаешь. Побегаем как-нибудь на Юге – неплохая идея, да?       Келли застыл, наблюдая, как невысокая фигура Люка отдаляется, становясь всё меньше и меньше, как её обволакивает темнота ночи и как хозяин Юга окончательно растворяется, точно развеивается на ветру. Алан позволил ему уйти.       Он долго простоял с опущенной головой, будто ждал, что Люк одумается и вернётся к нему. Но он не вернулся, а время шло. Алан посмотрел на свои наручные часы, и его сердце проткнулось множествами воспоминаний, а из груди вырвался стон. Они всегда были по разные стороны баррикад, и их встреча – всего лишь встреча в потоке жизненных обстоятельств. Люк – преступник, Алан – охранник закона. Никогда у них не будет того, чего Алан так хочет – обычных отношений, обычной жизни, чёрт возьми.       «Я понял, что настоящий герой – это тот, кто на стороне человечности, а не общественного положения, тот, кто сильнее своих недостатков, тот, кто способен верить в людей»       Алан посмотрел туда, где ещё полчаса назад стоял Люк, и, выругавшись под нос, сорвался с места. Он не знал, что скажет, успеет ли догнать, но ноги сами несли его вперёд по улице тусклых фонарей, а глаза устремились к полной Луне, что освещала каждый уголок их странного городка своим бледным светом. Алан всегда считал, что Эрида Таун – город дураков, верящих в сказки, но за последние пару месяцев он понял, что сам – тот ещё дурак. Да, с этого можно и начать.

15 апреля 2021 года

КОНЕЦ