философица

Вам когда-нибудь доводилось любить взрослого человека? Нет, не взрослого, а Очень Взрослого? Лет так пятьдесят, а может и шестьдесят… Аня могла точно сказать, что подобное — это самая неопределённая вещь на свете, потому что ты никогда не уверен в том, что именно ты испытываешь, и дело даже не в том, что любовь сама по себе очень размытая, а в том, что тебе кажется, что такого просто не может быть. Ну разве можно полюбить человека, который в три раза тебя старше? Хотеть его видеть, слышать, слушать. Смотреть, как она… она! Ещё более неопределённый вопрос, это была она. Со всех сторон всё гуляют под ручки с парнями, мужьями, а тут вдруг ты, чувствуешь что-то такое необъяснимое по отношению к женщине, оплоту субординации и правильности, что сам себе объяснить не можешь, в каком именно месте твоего тела произошла ошибка. Какой-то ген сломался? Что ты видишь всё совсем под другим углом, ценишь больше всего добродушную и искреннюю внимательность и вдумчивость взрослого человека, а не подарки и романтичные прогулки по ночному городу. Как-то не так в груди срослось сердце? Правым предсердием налево, а левым направо? Или к верху ногами? Задом наперёд или шиворот навыворот, и бьётся теперь в обратную сторону, что бы это не значило. В голове что-то не так? Глаза видят мягкие плавные черты, и ты уже как будто кончиками пальцев ощущаешь, какая наверно тёплая кожа на ощупь, какие мягкие волосы с ароматом какого-то парфюма, обволакивающего невесомым облаком её всю, сознание концентрируется совсем на других, не привычных простому обывателю вещах. — Доброе утро, девочки, — Идёт по лестнице навстречу, помахивая какими-то бумажками в руках. — Аня, зайдёшь ко мне потом? Она помнит, что её зовут Аней, большая редкость на самом деле для большого ВУЗа. Как будто чем больше здание и престиж, тем менее внимательны люди друг к другу; следят за своей репутацией, не понимая, что репутация — это не клеймо, которое ты однажды получил, как родинку на щеке, она складывается из мнений и отношений людей, и у неё с этим было всё прекрасно. Вела она философию, и кажется, угадала со своей специальность на все сто — вела она её виртуозно. Говорила спокойно и вдумчиво, своевременно и своё место выпуская каждое слово, как своё самое ценное творение, своего ребёнка, не увлекаясь, не уносясь в облака размышления, но и не становясь равнодушной, монотонно тараторя одну и ту же информацию из года в год одними и теми же трухлявыми формулировками, которые и трогать не хочется. А это дорогого стоило — не все могут два или три часа подряд старательно подбирать слова и выражения, чтобы нужные ассоциации и понятия залегли студентам в голову железобетонно. Хотя особой нужды в этом чаще всего не было — от большого уважения и любви к ней, а может, потому что всё было много проще — потому что она сама обожала свой предмет — всё случалось как-то само. Потом и экзамены сдавались слёту, а зачёты, и ответы отвечались сами, нужно было только «как сказал кто-то, а потом это стало мейнстримом» (её цитата) открыть сознание и понять. Если случилось первое, то второе не заставит себя ждать, сработает, как механизм, как цепная реакция, как она напоминала иногда. «Человек создан, чтобы думать. Ровно так же, как вы не отказываете себе в удовольствии, не отказывайте себе и в умении размышлять. Это вещи равноценно и принципиально важные в исполнении — удовольствие и умение думать. Дождь никогда не будет греть, как солнце, если ему вздумается, так и вы не думайте, что сможете от этого убежать, всё! Если предмет не выполняет своё предназначение, он перестаёт быть собой, он не существует для людей, невидим, потому что в мире важнее всего польза. Люди запоминают не вещи, а их умения, всё на свете есть абстрактные понятия, существующие только у вас в голове. Может и Бог есть, просто вы его не осознали, а звёзд нет» «А где они?» — интересовался кто-то, внезапно дёргаясь, когда она вдруг, внезапно щёлкнув пальцами, указывала на него длинным и острым пальцем, улыбаясь с каким-то интересным оттенком безумия в глазах — страсть. «Где? Скажите сами» «Ну, на небе» — разговор пустячный, все знают, где звёзды, но в этом и была прелесть её занятий: простое обращается в сложное, а сложное в простое. «Вот вам и ответ. Вы их знаете, как беленькие точки на небе, как картинку в учебнике астрономии, как плавно движущиеся брызги света на черном полотне. А если я вам скажу, что их нет? Вы мне поверите? Нет. Потому что в вашей голове звёзды существуют только как небесные тела, которые вы видите каждую ночь. Вас же ими сейчас даже не удивить, вы знаете, что если вы выгляните в окно после десяти вечера, то они там буду обязательно, вам даже напоминать не надо, попроси вас нарисовать ночь, и вы нарисуете звёзды, если их нет, значит они за облаками, вы точно это знаете. Этот точный образ залёг у вас в голове, вы его осознали так, он отпечатался у вас тут, » — она коснулась собственного лба расслабленными пальцами, — «и что бы я вам не сказала, оно будет у вас там всегда таким, пока вы собственными ногами не пройдётесь по поверхности Бетельгейзе». «А какая от них польза? Вы же говорите, что мы запоминаем умения» «Верный вопрос. Очень сложный, хотя если подумать, довольно простой. Вы и сами ответить можете», — улыбается, растягивая мягкие узкие глаза с лучиками-морщинками. — «Когда вы впервые заметили звёзды?» «Ну… давно. Но однозначно ночью» — Она указала на него пальцем одобрительно кивнув, согласно пожав плечами, мол «очевидно». «А где вы гуляли? С кем? Что вы делали?» — Отвечает удивительно серьёзно и вдумчиво. Со стороны можно было бы подумать, что она сходит по-немногу с ума. Отдавая время на лекции на бесполезные дискуссии, у которых и научной подоплеки-то никакой нет. Вероятность того, что эти вольные размышления вовсе не являются её специальностью и к философии относятся очень косвенно, если относятся вообще, но это было и не важно, а важно было то, что всё вокруг, каждые глаза, устремлённые на неё, знают, что это не просто разговор, а что-то большое и сложное, чем она с нами делится. Ведёт нас за собой в бездонное море осознания каких-то вещей, которые всегда были рядом, но мы к ним так привыкли, что уже и не думает о них. «Ну это было давно, помню я что ли…» «А вот зря, потому что вопрос это принципиально важный, потому что то, что было в тот момент вокруг вас и внутри вас и стало синонимом звёзд, пользой от них. Они являются отражением какого-то очень важного момента внутри вас, имеют весомую ассоциацию, которая делает вас счастливым, а может грустным, а может задумчивым.» — Всякий раз, когда она начинала что-то объяснять, кончики ей пальцев соединялись, и она мягко сжимала их покачивая то к себе, то от себя, — «Я вот не помню, когда именно я впервые их увидела, что вообще-то ожидаемо, столько лет назад было, сказать стыдно! Но я точно знаю, что они у меня ассоциируются в голове с чем-то хорошим, ценным, глубоким и загадочным. Но это только потому, что моя племянница физик-астроном, и влюблена в них по уши» С ней можно было говорить часами, слушала она грамотно, в какой-то степени гениально, потому что её заинтересованность вызывала восторг и восхищение, хотелось делиться с ней чем-то, чтобы увидеть что-то её же глазами, полными ожидания чуда, удивления, искры, которая не угасала в ней, и поэтому хотелось слушать в ответ. И так всё и случалось — её слушали и слушали, смотрели, как рука рисует в воздухе видимые ей одной фигуры, которые постепенно прояснялись и в головах молодых людей, улавливали тонкие, но отчего-то такие ясные интонации, так искусно подобранные к головам студентов, что казалось, будто она понимает. Больше всех на свете понимает, чувствует чем-то под кожей, чего от неё ждут, а чего им не хватает. Её вообще трудно было не любить, по крайней мере эта группа её просто обожала, как-то так исторически сложилось, что всё её знали и уважали, и всё было так просто и складно, загляденье просто. — Интересная персона, — поджимает одобряюще губы Даша, глядя вслед женщине. Аня не ответила, только покраснела немного, слыша каблуки, мягко постукивающие куда-то вверх. Заканчивая филфак, Аня авансом получила предложение пойти в магистратуру, и от кого, от неё. Просто как-то случайно, как ей казалось. Просто подошла к ней с коридоре, тихонько, как обычно всегда делала, и совершенно спокойным голосом сказала: «Аня, у меня к тебе вопрос». Конечно, потом были часы разговором о том, что Анна собирается делать после университета, зачем ей диплом бакалавра, куда она потом с ним подастся. Весь этот разговор, случившийся случайно, по пути в аудиторию, совершенно штатный в своей подаче и удивительный в сюжете, был покрыт заботливой рукой женщины, которая была готова принять абсолютно любой выбор девушки. Если бы она сказала, что хочет сжечь свой диплом и до конца жизни путешествовать, что хочет работать диджеем, купить пива, пойти работать в школу по специальности, женщина бы совершенно спокойно приняла бы это, потому что абсолютно все ответы девушки слушала, внимательно кивая головой, хоть и смотрела себе под ноги, специально нагнувшись ухом поближе к ней, чтобы ничего не упустить в суете коридоров кампуса. «Если я не ошибаюсь, ты хотела бы работать дальше…» — Девушка кивнула, немного помявшись. За свои слова надо отвечать, и она была готова, но была не готова так скоро принимать какие-то решения, ещё же год учиться, и она хотела бы не думать о том, что ей надо будет делать потом. Она еле пережила эти четыре года, в течении которых от неё беспрестанно что-то ждали и требовали, и авансом впутываться в какую-то новую историю… «Не волнуйся, » — поднимает глаза от пола с улыбкой, вспоминая, какой большой выбор от неё сейчас просят, а у Ани от чего-то внутри появляется уверенность, что она и правда на её стороне, и это все не выгода ВУЗу или ей самой, а это честный и откровенный разговор двух людей. — «Я не хочу тебя пугать, просто хотела предложить, если ты вдруг хочешь. Поспособствовать, так сказать…» А потом прозвучало три заветных слова, улыбка, добродушное, растянувшееся, как у кошки, греющейся на солнце, лицо Григорян, и красные уши, нервный смех, робкое обнимание самой себя за тощие плечи и ещё более спокойный и любимый смех женщины, которая, для успокоения девушки, мягко погладила её по плечу. Это предложение было для неё принципиально важно, потому что оно являлось прямым доказательством того, что Аня чего-то стоит, раз в неё кто-то верит. А если верит Григорян, то значит нужно работать на всю тысячу процентов, потому что её вера — это особый вид материи. Особо сложный и редкий, потому что она как будто бы знает, как жить, видит во всем его истинную причину и задачу. Аня любила на неё просто смотреть. Она в ней видела столько красоты, и даже объяснить не могла откуда это. Может дело в венце профессора, может просто в том, что она работает в специфическом месте, всё-таки университет — это место закрытого типа, и узнать, что твориться за его высокими стенами дано не каждому, а газета на сайте или пост в соцсетях — это совсем не то. Там ты никогда не узнаешь, что Марьяна Сергеевна путает людей, и путает частенько, особенно Андрея и Диму. Вообще ей это не свойственно, но вот этих двоих всё никак, просто бермудский треугольник какой-то, бельмо, слепое место. Парни молодцы, не теряются, послушно молчат, запоминая, что она им говорит, слушая с видом будто всё так и должно быть, чтобы её не трогать и не смущать, а потом, когда их красноухие головы уже не способны сдерживать улыбки, она понимает, что опять что-то напутала и взрывается смехом, извиняется, смеётся над самой собой и продолжает говорить, ни капли не чувствуя скованности со студентами, которые даже слова против не сказала, когда она перепутала их. А может в необъяснимой харизме Григорян, которая была настоящей загадкой. Откуда она в ней, как её может быть в одном человеке так много, прямо концентрат, эссенция обаяния и прекрасных моральных качеств. Наверно откуда-то из космоса. Не с земли точно. Таких на земле кажется нет, ведь если бы были, то манеры Марьянны Сергевны не вызывали бы столько тихого и робкого восхищения, приятной здоровой симпатии, что вообще-то очень нужно преподавателю, да и любому человеку в целом. Невозможно же людям что-то дать, если они не хотят от тебя брать, а ты не хочешь (или не можешь) отдавать.