grow old die young

      Страсбург не романтичен осенью. Страсбург вообще ни в какое время года не романтичен. Даниэль уверен, что все слухи об осенней эстетике этого города были пущены людьми, которые видели его через картинки в пинтересте и никогда не сталкивались с этой противной погодой, постоянно грязными ботинками, мокрым подолом брюк и запахом гниющих в дождевой воде листьев. Про запах из каналов вообще упоминать не стоит: от этой мысли к горлу подступает тошнота почти моментально.       — Чёртов дождь! — недовольно ворчит Даниэль, тряся ногой, которой секунду назад ступил в лужу. Эта лужа оказалась значительно глубже, чем казалось на первый взгляд, поэтому Даниэль так глупо повёлся и теперь огребает по полной. Носок промокает полностью, неприятно липнет к ноге, а внезапный порыв промозглого ветра заставляет Даниэля съёжиться и спрятать нос в шарфу. Помогает слабо. — Почему среди всех вариантов путешествия он выбрал не Тайланд или Кипр?       Слабое ворчание прерывается вибрацией в кармане. Даниэль, впихивая круассан в ту же руку, которой держит стаканчик с кофе, лезет в карман пальто и достаёт оттуда телефон, моментально отвечая на звонок.       — Я уже в пути, хён! — бодро отвечает он, быстрым шагом двигаясь по узкой серой улочке, протискиваясь мимо спешащих по своим серым делам серых людей. — В кофейне была очередь. Очевидно, у рабочих ближайшей фирмы обеденных перерыв, раз куча людей в офисных костюмах ломанулась за кофе.       — Либо, где-то поблизости съезд дипломатов, — тяжело вздыхает хён на том конце провода. — В новостях пишут, что сегодня заседание Еврокомиссии. Движение по центральной улице будет затруднено. Я уже оставил надежду выпить горячий кофе. Просто возвращайся как можно скорее. Нам надо успеть приехать в аэропорт заранее, а не бежать на регистрацию в последний момент, как обычно.       — Я вас услышал, Сону-хён, — кивает сам себе Даниэль, ускоряя шаг. — Буду как можно… Чёрт!       Телефон вместе со стаканчиком кофе вылетает из рук. Даниэль едва успевает ухватить пальцами пакетик с круассаном, но через секунду и он выскальзывает из упаковки и шлёпается прямо в очередную лужу под ногами, разбрызгивая капли грязной дождевой воды на серые брюки Даниэля.       — Мне так жаль! — звонко выкрикивает женский голос той самой неуклюжей чудачки, которая на бегу сбила Даниэля с ног. — Позвольте мне купить вам новый кофе и булочку! Мне так сильно жаль…       — Это был фисташковый круассан, а не булочка, — устало выдыхает Даниэль, потирая переносицу. — И я урвал последний в той кофейне.       — Я переведу вам деньги. Дайте свой номер карты, пожалуйста.       Даниэль наконец переводит взгляд на девушку, которая судорожно разблокирует свой телефон. Она нервничает, и нервничает гораздо больше, чем сам Даниэль, который, кажется, решает смириться с тем, что это не его день. И вообще весь отпуск. И сам Страсбург. И…       — Ким Даниэль? — удивлённо выпаливает девушка.       Даниэль хмурится.       — Мы знакомы?       Девушка на секунду оглядывается по сторонам, а затем стягивает с лица чёрную маску, и Даниэль щурится, пытаясь вспомнить, где же он видел столь знакомое блестящее лицо. Она блестит. Вся и полностью. Кажется, это первый блестящий человек в этом сером городе.       — У меня здесь тур, и я… — Девушка всё ещё немного неверяще смотрит своими огромными блестящими глазами на Даниэля. — Я не думала увидеть тебя здесь. Ты…вырос. Боже, это так глупо… Конечно же, ты вырос! Боже, прости, я говорю какой-то бред…       — Вонён? — Даниэль слышит свой голос как какое-то булькание. — Чан Вонён? О Боже мой… Ты стала такой…       — Какой? — внезапно ярко улыбается Вонён и снова становится той самой четырнадцатилетней девчонкой, похожей на кролика.       — Блестящей, — шепчет Даниэль. Она блестит и за ней шлейфом разносится этот блеск. Чан Вонён… Она похожа на фею. Самую настоящую фею. Это какое-то безумие! Сколько ей лет? Ей, должно быть, тридцать шесть уже. Даниэль младше на два года, он это помнит. Как же так вышло, что она выглядит прямо как тогда, когда он видел её в последний раз на её выпускном? — Как же сильно я плакал на твоём выпускном, — сам не замечая, произносит вслух Даниэль. — Я так боялся, что мы больше не увидимся. И мы не виделись. Почему, Вонён? Я ждал тебя…       Лицо Вонён выражает такую расстерянность и боль, что Даниэлю моментально становится стыдно за свою откровенность.       — Я… — Она не успевает договорить, как к ней подбегает другая девушка и хватает под локоть.       — Вонён, чего ты здесь встала дубом? — нервно спрашивает она. — Менеджер в ярости, мы опаздываем на съёмки.       — Прости, Лиз, я сейчас прибегу, — Вонён быстро достаёт из сумочки маркер и сухую салфетку, принимаясь быстро писать что-то на ней. — Возьми, пожалуйста, — она протягивает салфетку замершему Даниэлю. — Это мой номер. Пожалуйста, не потеряй его. Я тороплюсь. Я буду ждать твоего сообщения. Прошу, напиши мне сегодня вечером.       После неё остаётся только блеск и шлейф лёгкого цитрусового парфюма. Она пахнет совсем иначе, не как раньше. Раньше она пахла печеньем с молоком. Сейчас же… Боже мой, какой смысл сравнивать её прежнюю и её нынешнюю, если это всё ещё Чан Вонён? Чан Вонён, которая всё ещё смотрит на Даниэля также преданно, как и в день своего выпуска. И Даниэль, как бесконечно счастливый дурак, сжимает в руках салфетку с номером, словно самое драгоценное. Прямо как тогда на выпуске он бесприкословно верит, что ещё увидит Вонён. Она обещала. Что бы ни произошло, Даниэль всегда будет верить Чан Вонён.       Телефон на земле снова вибрирует, и Даниэль, тяжело вздыхая, подбирает его, и быстро удаляется с места, покрытого шлейфом блёсток.

***

      — Почему ты так нервничаешь? — Сону настороженно смотрит на притихшего Даниэля, который за весь день не проронил ни единого лишнего слова. Сону работает с этим парнем уже больше десяти лет и точно знает, что такое его смиренное поведение никогда не сулит добром.       — Я не нервничаю, хён, — пытается отрицать Даниэль, но Сону видит, как мелко поддрагивают его руки, перебирающие бумаги.       — Ким Даниэль, — строго и настойчиво. Сону редко когда использует такой тон с Даниэлем, но его поведение вводит Сону в состояние полного непонимания, а Сону больше всего терпеть не может такое своё состояние. — Я не хочу ощущать себя ведомым за нос.       — Я ни в коем случае не замышляю ничего странного!       — Я тебе полностью верю. Но я вижу, что есть что-то, что ты бы хотел обсудить со мной. Я прошу тебя не оттягивать то, что всё равно должно произойти. Поэтому, пожалуйста, оставь наконец эти чёртовы бумажки, сядь и поговори со мной.       Даниэль закусывает губу, замирая на некоторое время с документами в руках, после чего аккуратно засовывает их в папку, относит её на нужную полку, возвращается к столу и наконец садится напротив Сону, сцепляя пальцы в замок и задумчиво смотря в пол.       — Вы правы, Сону-хён. Наверное, мне есть что обсудить с вами. Я только не знаю, как бы начать…       — Ты собираешься уволиться?       Сону спрашивает асболютно спокойно, а Даниэль ошарашенно смотрит в ответ, очевидно, не ожидая, что все его тревожные мысли можно так просто распутать из клубка и связать в одно предложение. Сону легко улыбается на это.       — Что? — хмыкает он, откидываясь на спинку кресла. — Это должно было когда-то в конце концов произойти. Вопрос был лишь в том — когда? Я удивлён, что ты продержался со мной так долго. И благодарен, что ты был так верен мне. Даже представить себе не можешь, насколько важна твоя помощь и присутствие были для меня. Я прекрасно понимал, что сидеть на одном месте ты всю жизнь не сможешь и, насколько бы хорош ни был твой оклад, когда-то ты всё равно, так сказать, вылетишь из родного гнезда. Я лишь хочу знать, что именно произошло, что ты сейчас решился?       Даниэль коротко улыбается на завуалированное сравнение себя с птичкой. Очевидно, помнит, как Сону называл его воробушком в самом начале их знакомства. Тогда он действительно был похож на потерянного птенчика. Сейчас же он совсем изменился: высокий, красивый, статный мужчина. Детская припухлость и милота ушли, лицо приобрело острые черты и лёгкую щетину. Кудрявые волосы уже не висят, спадая на глаза, — он научился аккуратно укладывать их. Даниэль был очень красив, серьёзен и ответственнен. Сону испытывал гордость за то, что мог называться его хёном.       — Я бы сказал, что я никогда не сижу на месте с этой работой, — усмехается Даниэль. — С вашим бесчисленным количеством перелётов… Я как раз таки решил осесть на одном месте. Я возвращаюсь в Южную Корею.       — Ты так и не сумел полюбить Европу, верно?       — Верно, — кивает Даниэль. — Но дело совсем не в этом. Я… Совсем недавно я встретил одного важного человека из своего прошлого. Когда мы были в Страсбурге. Прямо в день вылета. Она пронеслась мимо меня, словно призрак, и остановилась всего на некоторое мгновенье, но мне хватило этого для того, чтобы понять, что это то, чего я ждал всю жизнь. И то, что упустить кажется самым страшным для меня. Я не могу сказать, что был несчастлив все эти годы, нет. Поверьте, хён, вы были замечательным начальником и, не побоюсь этого слова, старшим братом для меня. Но, всё-таки, она появилась в моей жизни гораздо раньше и успела оставить тот отпечаток, который не стирается временем.       — Ты был одинок, Даниэль, — грустно улыбается Сону. — Каким бы хорошим начальником или даже «старшим братом» я ни был, я всегда видел, что ты одинок. Ты не из тех людей, которые подпускают к себе других. Совершенно никого. Что она такого сделала, что стала единтсвенной, кому ты открыл себя и своё сердце?       Даниэль смотрит на свои руки, но совершенно не выглядит копающимся в памяти. Сону понимает, что он прекрасно помнит всё. Вероятно, даже каждый момент с ней.       — Просто появилась в моей жизни тогда, когда я был открыт только для такого человека, как она, — наконец пожимает плечами Даниэль. — Я предпочитаю думать, что ничего не зависило ни от её, ни от моих действий. Что так должно было произойти и так и произошло. И то, что спустя столько лет мы увидились на другом конце света в огромном муравейнике, когда мы оба жутко спешили и даже не смотрели по сторонам, лишь подтверждает мою мысль.       — Ты — абсолютная одиночка, Даниэль, — кивает своим мыслям Сону, — но я не удивлён, что у тебя появился кто-то. Каким бы одиноким ты ни был, человеку нужен человек. Я рад, что она вернулась в твою жизнь.       — Не думаю, что она когда-то покидала её, — шепчет Даниэль. — Ты меня отпустишь, хён?       — Наконец-то ты обращаешься ко мне на «ты», — смеётся Сону. Даниэль поблагодарил его за возможность обращаться к нему «хён», но окончательно черту между ними никогда не переходил, хотя Сону заранее предупредил, что он не против. — Конечно отпущу, Дани. Я когда-то разве держал тебя?       — Почему…почему ты плачешь, хён? — Даниэль расстерян, но Сону улыбается сквозь слёзы.       — Ты главное пиши хоть раз в год поздравление с Рождеством, — продолжает Сону, смахивая ладонью слёзы. — Я хочу быть уверен, что ты менее одинок на другом конце планеты.       — Что насчёт тебя, хён?       — А что насчёт меня? Всё со мной будет в порядке.       — Ты ведь тоже одинок…       — Мы разные, Дани. Некоторые люди выбирают одиночество самостоятельно, оно им комфортно. Они ждут лишь одного единственного человека, который заполнит это одиночество собой, и тогда человек будет окончательно счастлив. Я другой. Таким, как я, одиночество предписано судьбой. От наших желаний ничего не зависит. Всё решают обстоятельства. Моё сердце просто не приспособленно любить. Такое бывает.       — Неужели ты никогда не любил? — Даниэль удивлённо склоняет голову.       — Любил. Это было очень давно. Я не помню это чувство. Даже его осадок. Я утерял эту способность, такое тоже иногда бывает.

***

      Даниэль писал чаще, чем раз в год. Сону с улыбкой смотрел на фотографии в КакаоТолк, где его донсэн в самой счастливой улыбкой, с которой Сону никогда его не видел, держит за руку её. Сону не помнит её в детском доме. Он знает, что она там жила, но совершенно не помнит её лицо. Сону вообще мало что помнит о своих подростковых годах. Память — странная штука. Как можно почти бесследно стереть целый период жизни? В любом случае, Сону не держится за эти воспоминания.       Даниэль сказал, что она всё ещё гастролирует со своей группой, с которой она воссоединилась под тем же агенством спустя шесть лет после распада. Сону не поленился поискать информацию об её группе и обнаружил, что они имеют большой успех на сцене. Это говорило лишь о том, что она часто будет в турах, разъездах, на съёмках, и Сону не уверен, выдержит ли такой ритм жизни Даниэль. Однако, судя по фотографиям, он выдерживает. Кажется, он просто счастлив, что она есть в его жизни, пускай и не всегда физически рядом с ним.       Сону же знает, что сам он никогда больше не вернётся на родину. По правде говоря, за столько лет его родиной давно стала Швейцария. Европу он, в отличии от Даниэля, полюбил всей душой. Здесь ему дышалось легче, чем в Корее. Сону знает, что это независимое мнение. Он ни от чего не бежит. Всё, от чего он бежал, он давно преодолел. Сону давно дышит полной грудью. Он просто рад, что нашёл свой дом. Пускай он и был в тысячах километрах от того места, что он называл домом всё своё детство.       Сону дёргается от внезапного лая собаки за окном. Ну неужели опять?       — Да не может быть… Он издевается! — ворчит Сону, натягивая кардиган и по мере возможности быстро двигается к выходу из дома, опираясь на трость. Да, она стала неотъемлемой частью его жизни. Бегать, как в подростковые годы, уже не получится. Постоянная слабость и дрожь в ногах останется с Сону до конца жизни. Но он не жалуется. Сону очень рад, что у него есть такой прогресс. В конце концов, трость лучше инвалидной коляски. А дрожь и боль в ногах гораздо приятнее, чем отсутствие каких-либо ощущений в нижних конечностях.       На крыльце Сону едва ли не подскальзывается, когда видит этого монстра в пяти метрах от себя. Сону никогда не перестанет удивляться, как собака может быть настолько устрашающей. Доберман бегает по территории двора, раскрыв клыкастую пасть, как у себя дома. А его бесстыжий хозяин стоит за низким забором, упираясь локтями в ограждение, и нахально улыбается, смотря прямо на кипящего от возмущения Сону.       — И тебе доброе утро, соседушка! — кричит мужчина издалека, махая рукой Сону. Пёс крайне бурно реагирует на голос хозяина, принимаясь ещё резвее бегать по газону с игрушкой в пасти. — Что-то не выглядишь бодрым. Тяжёлая ночка?       — Если бы моё воскресное утро не начиналось в семь утра лаем собаки, то я был бы куда более бодрым! — раздражённо бросает Сону. — Забери отсюда своего пса! Я миллион раз говорил, что не хочу видеть чужих животных на своей территории! Тем более, тех, кто может загрызть меня до костей в прямом смысле этого слова!       — Да ну ты драматизируешь. — Смеётся мужчина, выпрямляясь. — Бим только выглядит устрашающе. На деле он — нежнейшее существо. Дай ему только шанс, и он проявит себя во всей красе. Прямо весь в своего хозяина, не находишь?       Сону закатывает глаза и делает шаг вперёд, после того, как сосед подзывает к себе питомца, и тот мчится к нему с бешенной скоростью и с лёгкостью перепрыгивает низкое ограждение. Мужчина забирает у пса игрушку из пасти, чешет того за ухом и надевает на него намордник, дабы Сону не было так боязно.       — Ну всё, он в наморднике, подходи, — говорит мужчина, когда Сону недоверчиво приближается. — Прости, я снова случайно слишком далеко закинул игрушку, и она попала в твой двор.       — Сколько это случайно будет длиться, Чонгук? — устало трёт глаза Сону, перенося весь вес на левую руку, упираясь в трость. — Я почти каждое утро и каждый вечер пугаюсь от лая. Я боюсь собак, вообще-то.       — Я догадался, — улыбается Чонгук. — Но твои опасения совершенно напрасны. Это абсолютно ласковый пёс. И ты ему нравишься. Тебе надо просто дать ему шанс.       — Ты точно о собаке говоришь? — хмурится Сону.       Чонгук смеётся.       — Не точно. Вернее, и о нём тоже. Но отсылку ты уловил верно. Хватит отталкивать меня, я только с добрыми намерениями. Позволь мне поухаживать за тобой. Я за все пол года, что живу здесь, так и не услышал ни единой причины, по которой ты не подпускаешь меня дальше этого забора. Ты даже не говорил «я не хочу». А это было бы уже весьма веской причиной. Полагаю, что дело не в нежелании, иначе ты бы уже давно объявил об этом. В чём бы там ни было дело, Сону, я продолжу торчать у тебя под воротами в прямом смысле.       — Как верный пёс?       — О, а ты уже понимаешь сущность доберманов? — радуется Чонгук. — Всё верно, мы с Бимом похожи в этом.       Сону поджимает губы, смотря в землю. В голове крутятся слова Чонгука, ударяясь эхом о черепную коробку. Сону не поднимает сам с собой тему собственного одиночества, но недавняя потеря близкого друга как будто сделала Сону более уязвимым. Противные мысли об одиночестве всплывали в голове всё чаще и чаще, некоторыми вечерами обостряясь и превращаясь в мигрень. Чонгук давно торчит у него под окнами. Надоедливый сосед переехал сюда шесть месяцев назад и с самого первого дня донимает Сону. Это не похоже на подростковые дурачества, потому что Чонгук, как и Сону, уже давно не подросток. Однако, Сону не знает, как переступить эту черту… Говорил ли Сону Чонгуку «я не хочу»? Нет, не говорил. Говорил ли «я боюсь»? Тоже нет, но в голове эту фразу определённо крутил. Сону не знает, как впустить кого-то в своё одиночество. Как будто бы, с ним привыклось жить больше, и без него уже невозможно.       — Я не могу, Чонгук, — машет головой Сону и разворачивается, дабы уйти обратно в дом, но Чонгук хватает его за руку.       — Это всё ещё не «не хочу», — уже без улыбки говорит он. — Что тебя останавливает? Скажи, пожалуйста, и может я смогу с этим что-то поделать. Сону? Всего лишь один шанс. Я не нырну в твою жизнь глубже, чем ты позволишь. Просто позволь нам попробовать сблизиться. Хотя бы один раз давай поговорим не через этот чёртов забор. Я буду ждать тебя сегодня в восемь вечера у себя. Если ты не придёшь, я продолжу торчать у тебя под забором до тех пор, пока не услышу от тебя «не хочу». Если придёшь — я обещаю, что этот вечер будет очередным твоим воспоминанием о приятном времяпрепровождении. Ты ничего не потеряешь.       Тепло чужой руки пропадает, и Чонгук уходит к себе в дом, а за ним бежит его пёс. Сону стоит некоторое время на улице, глядя ему вслед, и только когда щёку начинает покалывать от ветра, понимает, что по ней скатилась слеза.

***

      Сону не плакса. Он вообще редко плачет. Как выплакал всё в юности, так теперь и скуп на слёзы. Сону не понимает, что заставило его так позорно пустить слезу тогда на улице. От одиночества не плачут, поэтому это явно что-то другое.       Сону не не хочет, он боится. Он ни за что не признается в этом Чонгуку. Сказать взрослому самодостаточному мужчине, что он боится сближаться с кем-то в каком-либо плане, как какой-то травмированный подросток? Бред, Сону ещё никогда так не позорился и не будет. Ни за что.       Стоять на пороге дома Чонгука он не планировал до последнего. Постоянно пытался найти причины не приходить. Однако, вселенная будто решила забрать их всех у него, и вечер выдался поразительно пустым для размышлений. Сону даже сейчас сомневается. Наверное, всё-таки лучше вернуться в дом, в свою прежнюю серую рутину. Сону прожил до сорока лет без людей (Даниэль не в счёт), и он был абсолютно счастлив. Столько вещей приносили ему счастье, и никогда не люди (Даниэль, опять-таки, не в счёт). Разве стоит в свои сорок менять что-то в жизни настолько кардинально, когда вся система уже выстроена и кажется, будто не нуждается в изменениях?       — Ты всё-таки здесь, — Чонгук широко улыбается, внезапно открывая дверь, а Сону дёргается от неожиданности, уже готовый сбежать, но не успевший.       — Я… — Сону не знает, признаться ли в собственной трусости и уйти, пока не поздно, или доверить этот вечер Чонгуку, который обещал, что Сону ничего не потеряет, а только приобретёт. — Я хочу, — выдыхает Сону, делая выбор, как ему кажется, очень опрометчиво. — Очень хочу, наверное… Я не знаю, Чонгук. Не знаю, что делаю. И что хочу получить от этого всего. Но я точно чего-то хочу.       — Человека, — Чонгук заводит Сону в тепло, закрывая за его спиной дверь. Сону смотрит в глаза мужчине, вдыхая запах этого дома, который пахнет, как самый настоящий дом. — Тебе нужен человек.       — Ты меня не знаешь. Ты не знаешь, что мне нужно.       — Всем нужен человек. Как давно у тебя был человек?       Даниэль не в счёт, да?       — Я не думаю, что он когда-то у меня вообще был, — неожиданно для самого себя выдаёт правду Сону, и это звучит настолько жалко, что Сону становится стыдно. Стыдно и внезапно больно. Когда-то его сердце точно кому-то принадлежало. Но он не помнит эти ощущения, вообще. Всё, что Сону помнит, это всеобъемляющее чувство одиночества. Кажется, даже когда его сердце кому-то принадлежало, человека в его жизни не было. Сону не помнит, чтобы вообще был кому-либо когда-либо нужен.       Чонгук кладёт свою большую ладонь на мягкую щёку Сону и стирает большим пальцем слёзы.       — Тебе не обязательно любить меня, если ты не готов давать кому-то такой огромный ресурс, — тихо говорит он всхлипывающему Сону, — ты можешь просто позволить мне любить тебя.       Чонгук глубоко целует замершего от изумления Сону, и Сону эти ощущения кажутся такими…новыми. Как будто бы никогда не испытанными. Вторая рука Чонгука ложится на тонкую шею Сону, а большой палец нежно поглаживает мочку уха. Чонгук целует уверенно и нежно одновременно, и Сону готов расстечься по полу от этих новых ощущений.       Сону так нравится… Нравится Чонгук.       Может быть всё-таки человек в жизни — это не всегда страшно? Может Сону стоит дать себе шанс?       Бим задорно лает, запертый на кухне, а Сону позволяет вести себя в спальню. Сону определённо точно хочет. И может уже не так сильно боится.

***

      Токио более дождливый, чем Сеул. Этот вывод Сонхун сделал почти сразу после переезда из Тайваня. Иногда Сонхуну кажется, что он постоянно переезжает только для того, чтобы сбежать от дождя, но как только он попадает в какой-то город, этот город становится самым дождливым. Дождь преследует Сонхуна, и за столько лет Сонхун уже свыкся с ним. Пришёл к выводу, что ему надо просто научиться жить в дожде, а не сбегать. Поэтому и решил вернуться к истокам: рейс на Сеул привычно задерживается из-за непогоды, и Сонхун устало снимает с ушей наушники, кладя их в кейс, и оглядывается. За пределами аэропорта бушует ливень, и Сонхун осознаёт, что даже не успел попрощаться с Токио. Некрасиво получается: прожил здесь пять лет и даже не сделал что-то чисто символическое на прощание. Сонхун не любит символизм и вообще не заполняет свою жизнь подобной романтикой, но по Токио он совершенно честно собирался прогуляться напоследок. Если бы не дождь, прощание бы состоялось.       На телефон приходит сообщение от секретаря нового начальства из Сеула, который интересуется, если сегодняшний выход Сонхуна на работу в силе. Сонхун отправляет короткое сообщение о том, что рейс задержан из-за непогоды и предлагает перенести планы на завтра, а лучше послезавтра, и прячет телефон в карман. Он не переживает, что ему не пойдут навстречу. С таким резюме Сонхуну мало стоит переживать о потере работы. За все эти годы Сонхуну нечему было посвящать себя, кроме как карьере, что теперь создало для него прочный фундамент, чтобы стоять на ногах.       Сонхун любит свою работу. Уйти в гейм-дизайн было правильным решением. Работа, в которой можно максимально ограничить себя от общения с людьми и при этом иметь стабильный хороший заработок. Поразительно подходяще для Сонхуна. Какой-нибудь офис или общепит он бы не вынес.       Телефон мигает сообщениями: одно от секретаря, который, конечно же, согласился на условия Сонхуна и желает ему удачного полёта, и второе от бывшей, которая предупреждает, что позвонит прямо сейчас. Не успевает Сонхун дочитать последнее сообщение, как телефон вибрирует от звонка.       — Пак Минджу, я сейчас не могу говорить, — устало бросает Сонхун, почёсывая брови.       — Ты сидишь, как обычно, в одиночестве в аэропорту, и у тебя впереди как минимум несколько часов этого одиночества, — Минджу не из тех, кого можно вести за нос, и Сонхун только сейчас вспоминает об этом.       — Я собирался поработать, — всё-таки не оставляет попыток он.       — Над чем? Над социальными навыками? Поздно, приятель. Не в сорок лет этим занимаются.       — Что ты хотела, Минджу? — сдаётся Сонхун. Так всегда было. Минджу брала своё тем, что у Сонхуна просто не оставалось сил с ней спорить. Они и в отношения вступили таким же образом. Минджу заболтала его, а у Сонхуна просто не осталось сил спорить с ней. Расстаться, правда, пришлось уже по-обоюдному. Сонхун собрался переезжать в Тайвань, потому что Сеул начал душить, а Минджу нашла другого. Сонхун не сильно сопротивлялся тогда. Минджу — хорошая девушка, но он всё равно никогда её не любил.       Сонхун любил единожды в своей жизни. Быть однолюбом — величайшее проклятие. Сколько бы лет ни прошло, а сердце Сонхуна никак не может принять кого-то другого. Раньше он пытался бегать от этого осознания, но в конечном итоге, как обычно, сдался. Прошло больше десяти лет, а Сонхун любит Сону. Не стал любить ни на долю меньше. Это то, с чем Сонхун живёт. Просыпается каждое утро с мыслью, что любит Сону, и засыпает с той же мыслью. В Сеуле, где всё пропитано Сону, Сонхун любит Сону. В Тайване, где ни единая живая душа не знает о существовании Сону и не может напоминать о нём, Сонхун всё равно любит Сону. В Токио Сону всё также нет, но в сердце Сонхуна он есть. Сонхун любит Сону в дожде и в солнечных лучах, в ночной прохладе и в дневной жаре, во сне и наяву. Любить Сону стало настолько привычно, что Сонхун просто живёт с этим. Он уже не воспринимает это ни как наказание, ни как благословение. Это просто то, чем наделила его вселенная, как некоторых она наделяет слепотой, веснушками или высоким ростом. И с этим надо жить до самой смерти, с чем Сонхун давно смирился. Любить Сону уже даже не больно. Привычно.       — Я знаю, что ты возвращаешься в Сеул, — говорит Минджу. — Почему? Я думала, ты ненавидишь его.       — Не ненавижу, — качает головой Сонхун. Ненавидеть Сеул? Бред. Сеул — это ведь Сону.       — От чего ты тогда бежал семь лет назад?       — От твоего любопытного носа, — закатывает глаза Сонхун. — Минджу, я спал четыре часа и ел в последний раз вчера утром. Можно ближе к делу? У меня нет сил вести светские беседы, не обессудь.       В трубке слышится кряхтение, треск, а затем недовольный тон:       — Заедь ко мне по приезде, — наконец говорит Минджу. — Мне всё это время приходили твои письма. Ты зачем-то оставлял везде адрес моей квартиры.       — Чей адрес мне ещё было оставлять, если я жил у тебя? — вздыхает Сонхун. — Хорошо, я заеду. Тебе что-то привезти?       — Купи памперсы, пожалуйста, — внезапно просит Минджу. — И жаропонижающее.       — Памперсы?..       — Я родила четыре месяца назад, Сонхун, — хмыкает Минджу. — Хоть раз поинтересовался бы моими делами ради приличия — не сидел бы сейчас, как истукан.       — Оу, — только и может выдать Сонхун.       — Всё, до связи. Приземлишься — напиши.       Вызов завершается, а Сонхун ещё несколько минут сидит с включённым телефоном руке. Внезапная новость от Минджу ошарашивает. Ошарашивает и в то же время подчёркивает важность его возвращения в Корею. Сонхун не просто так возвращается. Впервые в жизни он не едет в никуда. У Сонхуна есть определённая точная цель, ради которой он возвращается, и которую он обдумывал тщательно последние несколько лет. И в которой уверен на всё то количество процентов, в котором возможно быть уверенным. От этого даже как-то волнительно. Странный человек Сонхун. Ехать вникуда ему никогда не было волнительно, но когда на горизонте появилась какая-то определённость, это стало поводом для нервов.       Сонхун тяжело вздыхает, засовывая телефон в карман жакета, мысленно делая пометку о том, что стоило бы купить что-то ребёнку Минджу в качестве подарка для приличия. В пяти метрах от него какая-то парочка собачится, и Сонхун уже собирается лечь спать, не очень удобно устраиваясь на стуле. Краем уха он улавливает беседу незнакомцев и не сразу даже осознаёт, что она на его родном языке.       — Чонвон, я не могу понять, какого чёрта ты делаешь мне мозги всю поездку?! — раздражённо повышает тон один из мужчин, лицо которого кажется Сонхуну знакомым, но он решает не всматриваться, дабы не привлекать к себе внимания. — Я стараюсь не реагировать на твои закидоны, но с каждым разом ты как будто всё больше и больше проверяешь меня на прочность!       — Может в этом и проблема? — отвечает второй, и в его голове ярко проскальзывают обиженные нотки. — Что ты всё время игнорируешь проблему и ждёшь, пока всё само уляжется без твоего вмешательства?       — Как ты можешь упрекрать меня в невмешательстве, когда сам же отвергаешь все мои попытки хотя бы понять, что в чём проблема?       — Да потому что, Джей! Не всегда на вопрос «в чём дело?» можно легко дать точный ответ!       — Боже мой, как же ты всё усложняешь для меня…       — Да, пожалуйста, продолжай делать вид, что все мои чувства — это ерунда…       — Я не говорил, что это ерунда!       — …и что мне просто скучно, и я от скуки пытаюсь усложнить тебе жизнь, когда у меня она пиздец какая лёгкая, — завершает свой стейтмент второй мужчина, совершенно не обращая внимания на попытку своего партнёра (?) оправдаться.       Сонхун прикрывает глаза, откидываясь на спинку стула, но музыку в наушниках не включает. Впереди ещё несколько часов сидения в скукоте аэропорта, поэтому пока есть возможность разбавить эту тоску хоть чем-то отличающимся, от повторяющихся битов в ушах, он это сделает. Краем уха Сонхун слышит, как первый мужчина со знакомым лицом и голосом чем-то шуршит, скорее всего, пакетами, а затем присаживается рядом со вторым и говорит уже более спокойным голосом:       — Послушай, Чонвон-и, я правда очень ценю и уважаю твои чувства и твоё мнение. И мне также очень важно, чтобы ты чувствовал себя комфортно со мной. И чтобы ты не ощущал себя неуслышанным. Но пойми меня, иногда мне правда сложно самому догадаться о том, что происходит у тебя на душе, и ты мне не помогаешь. Я всегда стараюсь либо быть полностью открытым к тебе, либо пытаюсь сам разобраться с той или иной проблемой, не вешая её на тебя. Если, конечно, понимаю, что могу сам с этим разобраться. Я не говорю тебе, что это правильно, и ты должен сам решать свои проблемы, нет. Вовсе не так. Я с радостью помогу тебе с твоими трудностями. Я хочу сказать, что прошу тебя говорить со мной чаще прямо, а не загадками. Мне сложно догадываться о том, что тебя тревожит, когда у меня слишком мало информации, понимаешь?       Второй мужчина молчит какое-то время, после чего тихо произносит:       — Это не то, что касается меня лично. Поэтому меня расстраивает то, что ты ничего не понимаешь. Это должно беспокоить и тебя тоже, но это терзает лишь меня, а ты выглядишь человеком, которому даже в голову мысли о подобном не приходят. Поэтому у меня пропадает желание делиться своими переживаниями об этом с тобой. Раз уж тебе и так хорошо живётся, я выгляжу человеком, который навязывает это тебе.       — Да что «это» в конце-то концов?!       — Зачем мы здесь, Джей?       — В смысле? В аэропорту? Мы летим обратно в Корею. О чём ты вообще?       — Нет. Почему мы сюда прилетели?       — На свадьбу к нашим близким друзьям.       — Ты рад за них? Искренне.       — Безумно рад, котёнок. Ты сомневаешься в моей искренности к их торжеству что ли, я не понимаю?       — Я не сомневаюсь, что ты рад за них. Можешь, пожалуйста, сказать, почему именно ты рад за них?       Первый мужчина выдерживает паузу, кажется, серьёзно обдумывая вопрос.       — Я… Мне кажется, за такое событие нужно быть по умолчанию радостным? То есть… Хорошо, ладно. Я рад, что они прошли этот тяжелейший путь и сохранили свою любовь с подростковых лет. Причём, сохранили до такой степени, что готовы связать себя официально узами брака, потому что уверены, что их любовь не потухнет через пару лет. Потому что они прошли через огромное количество дерьма за все эти годы, и вместо того, чтобы отдалиться друг от друга, что как правило происходит с людьми, они наоборот сближались друг с другом, находили утешение друг в друге, проживали всё вместе и разделяли друг с другом всё: и счастье и горе. От этого, наверное, им и было проще переживать любое горе. Когда их любимый племянник трагично погиб, и Кей чуть не сошёл с ума от этой трагедии, они сумели вытянуть и его и себя из той пучины бесконечного несчастья и научились жить дальше. И когда Харуто попал в больницу после аварии и два месяца находился в коме, Рики жил только ради него. Во время реабилитации помогал ему буквально заново учиться ходить, держать столовые приборы, умываться. Я не знаю, справился бы Рики, если бы Харуто не вышел из комы. Я, если честно, думаю, он бы отправился вслед за ним. И когда Рики уволили с работы, узнав, что он живёт с мужчиной, заявив, что такого человека нельзя допускать к воспитанию детей, Харуто подал в суд на директора детского сада, добился материальной компенсации от него и переехал с Рики в другой город, бросив все свои дела в Токио. Я могу долго перечислять, но не вижу в этом смысла. Они живут ради друг друга. И это то, что вдохновляет меня, даже в наших с тобой отношениях.       — Скажи, Джей, если бы я попал в реанимацю, то ты бы каким образом пришёл ко мне, чтобы побыть рядом? В качестве кого? Друга? Соседа? Любовника?       — Подожди, то есть, ты хочешь…       — Не важно, хочу я или нет. Реши уже ты, хочешь ты этого или нет. Ты выйдешь за меня, Джей?       Сонхун широко раскрывает глаза и уже не скрывая смотрит на парочку, которая вообще не обращает ни на кого внимания. Ну уж гейское предложение в пяти метрах от себя Сонхун в этом аэропорту сегодня точно не ожидал.       Мужчина, которому только что предложили замужество, смотрит на своего партнёра широко раскрытыми глазами, глупо моргая. Сонхун закатывает глаза от чужой медлительности и глупости. Даже он уже давно понял, что беспокоит второго, а его мужик, кажется, до сих пор анализирует ситуацию, пока тот терпеливо (или не очень, судя по нервным постукиваниям ногой) ожидает. Наконец, на лицо первого медленно наползает озарение, которое сменяется безграничным счастьем, от которого Сонхуну становится искренне паршиво.       — О Боже мой, Чонвон! — Сонхун подавляет в себе желание вслух передразнить этого мужика. — Так вот что тебя беспокоило всё время! — какой беспросветный тупица, ну же. — Как… Боже, какой же я идиот, что раньше не догадался! — то, что он соглашается с сонхуновыми мыслями, Сонхуна совершенно не радует, а как будто злит ещё больше. — Прости меня за моё легкомыслие, прошу тебя… Я так сильно люблю тебя, я…       — Ты выйдешь за меня или нет? — напряжённо переспрашивает второй мужчина, возвращая первого в реальность.       — Конечно выйду, о чём ты вообще! Мне так жаль, что это происходит в такой обстановке, в аэропорту, но я обещаю тебе, что я…       Сонхун включает музыку в наушниках на полную громкость. С него достаточно этой паршивой романтики. Сонхун умом понимает, что ему злиться в данной ситуации вообще не резонно, но его это всё равно злит. Люди годами живут рядом с любовью всей своей жизни, и им не приходит в голову сделать всё возможное, дабы стать с ней единым целым: будь то единение душ под церковным венчанием или новой ячейкой общества. Сонхуна злит, что у кого-то есть такая привилегия, как их любовь рядом с ними, и они ведут себя так беспечно. Да если бы Сонхун мог… Да если бы Сону был рядом с Сонхуном, если бы он любил его, Сонхун бы в жизни не стал тянуть с предложением. Он бы уехал с ним в любую страну, где браки между мужчинами разрешены законом, и связал бы их узами брака там. Если бы Сону только любил его… Сонхун бы так сильно любил эту жизнь.       Сонхун в этой жизни не любит ничего, кроме Сону. Если бы только Сону любил его в ответ…

***

      Минджу повзрослела. Не удивительно, конечно, за столько-то лет, но тем не менее, Сонхун почему-то не был готов к этому. Но что его ещё больше удивило, так это то, какой свежей выглядела Минджу, несмотря на усталость на лице. Это было у неё в глазах…       — Ты не высыпаешься? — первым делом спрашивает Сонхун, входя в квартиру, а после обнимает Минджу. Минджу только смеётся.       — Наиглупейший вопрос для молодой мамочки, Сонхун. А что такое? Настолько плохо выгляжу?       — Да нет, как раз таки наоборот, — Сонхун неловко чешет затылок. — Ты выглядишь…яркой?       — Яркой? — не понимает Минджу.       — Скорее, пылающей. Когда мы виделись в последний раз, ты была скорее тлеющей.       Минджу широко улыбается на эти неловкие рассуждения.       — Это потому что я счастлива, Сонхун. У меня есть замечательная мини я. Я никогда не чувствовала себя более восполненной. Пойдём, кстати, покажу её! — Минджу оживляется ещё больше и быстро ведёт Сонхуна из прихожей в гостиную, где в кроватке у окна тихо сопит замотанный в пелёнки розовый комочек. Сонхун с замиранием сердца дотрагивается до кроватки, не решаясь прикоснуться к самому ребёнку. Боится сделать любое лишнее неаккуратное движение или, не дай Бог, заразить чем-то.       — Она…       — Суин. — Подсказывает Минджу. — Я назвала её в честь своей первой любви.       Сонхун немного непонимающе смотрит на Минджу.       — В честь первой любви? — Переспрашивает он и получает в ответ кивок. — А у Суин есть отец?       — Конечно, есть, — фыркает Минджу. — Сынхан сейчас в рейсе, он моряк. Почему ты так смотришь на меня?       — Я… — Сонхун теряется. — Извини, я не хочу тебя обидеть, это просто кажется мне странным.       — Что именно?       — Ты называешь свою дочь именем твоей первой любви, и при этом у тебя есть муж и отец этого ребёнка. Немного…непривычно такое видеть.       Минджу пожимает плечами.       — Ничего необычного. Сынхан ведь не знает, что имя Суин — это имя моей первой девушки. Я не люблю его, Сонхун. Но он меня вполне устраивает, как муж. Он добрый, стабильный, работящий. И редко когда бывает дома ввиду своей профессии, ха-ха. Понимаю, почему ты в замешательстве. Я бы тоже была как минимум в шоке, если бы кто-то сказал мне двадцатипяти летней о том, что к сорока годам я выйду замуж за человека, которого не люблю, просто потому что он даёт мне стабильность. И тем более, что рожу от него ребёнка. Просто я меняюсь со временем. Все меняются, вообще. Я испробовала свою юность от души. После мне захотелось затишья. Я никогда не искала любви, ты знаешь. Я искала комфорт. Сынхан мне его полностью обеспечил, и я в благодарность остаюсь ему верна и даю взамен достаточно заботы. Не каждый брак основан на любви. И не каждый брак, основанный не на любви, бывает несчастным. Я счастлива.       — Ты скучаешь по Суин? Я имею в виду, по своей первой любви, — быстро поясняет Сонхун.       — Скучаю, конечно, — пожимает плечами Минджу, — но не думаю, что не могу быть счастливой без неё. Конечно, с ней я бы, наверное, могла бы горы свернуть. Хотя, кто знает. Столько лет прошло. Она изменилась, я — и подавно. Может сейчас нам вообще не о чём было бы разговаривать. Она осталась в прошлом. И в моём сердце. Но я не считаю, что это хорошая идея — позволять прошлому брать вверх над настоящим и будущим. Ты так не думаешь?       Сонхун так не думает. Сонхун понимает, что в словах Минджу есть логика, но принять эти правила и жить по ним не может.       — Я не оставила любовь к ней в прошлом, Сонхун, — поясняет Минджу. — Моя любовь живёт со мной вечно. Я просто не позволяю своему сердцу брать вверх над разумом. И также не позволяю моему прошлому влиять на моё будущее. Если мне не суждено быть с ней, что я могу с этим поделать, кроме как двигаться дальше?       Двигаться дальше… Двигаться дальше безумно сложно. Сколько бы лет ни прошло. Для таких однолюбов, как Сонхун и Минджу, двигаться дальше невыносимо. Сонхун искренне рад, что Минджу сумела впустить кого-то в свою жизнь, помимо своей первой любви. Пускай она и не любит своего мужа так, как когда-то любила Суин, но она позволяет ему делать себя счастливой, и у него ведь это получается! Сонхун, наверное, никогда бы не смог впустить кого-то в свою жизнь, помимо Сону, и тем более, стать таким человеком, как Сынхан, для кого-то, кроме Сону.       — Не хочешь подержать её на руках? — неожиданно спрашивает Минджу.       — А можно? — шёпотом выдыхает Сонхун.       — Конечно. Она ведь уже проснулась…       Тёплый лёгкий комок в руках ощущается, как пёрышко. Что-то такое бесценное и нежное. Оно кряхтит, машет крошечными ручками и смотрит маленькими блестящими бусинками прямо в глаза Сонхуну, и Сонхун забывает как дышать. Это новая жизнь. У неё столько времени впереди, сколько у Сонхуна точно нет. И она будет счастливой, полной любви, которой Минджу и её муж окутают эту девочку. Она будет другой, не как Сонхун. Она будет жить в совершенно ином мире. И Сонхун так искренне рад за неё…       Сонхун определённо точно убеждён, зачем вернулся в Корею.

***

             Родные паршивые стены дома не напоминают Сонхуну о прошлом. Потому что они кардинально изменились. Здесь всё кардинально изменилось. От прошлого приюта не осталось ни следа. Теперь здесь возвышается радужное здание, будто светящееся среди окружающих его серых жилых этажек. Это здание дышит по другому, не как тогда, двадцать лет назад. Но одно не меняется точно: этот дом всё ещё наполнен тоскливыми одинокими детскими душами. И где-то среди них точно затерялась такая же печальная одинокая душа маленького Сонхуна. Такого маленького, каким нынешний Сонхун себя совершенно не помнит. Но это зданиие помнит его таким. Это здание, кажется, помнит всё. Всё, что попадает в это здание, остаётся в его стенах навсегда, и это так сильно пугает Сонхуна. Пугает даже больше, чем если бы что-то из воспоминаний покинуло бы этот дом. Сонхун боится задохнуться, войдя в помещение.       Войти всё же приходится. О Боже… Здесь всё совершенно иное, даже запах. Раньше запах был совершенно другой. И звуки…звуки тоже были другими. Сонхун поднимает голову и видит, как по второму этажу бегают мальчишеские призраки прошлого, и среди них он узнаёт себя. Себя пятнадцатилетнего, смеющегося, тощего, короткостриженного. Тот Сонхун не смотрит на этого Сонхуна, но этот Сонхун не может сдержать слёз. Эти стены хранят абсолютно всё. И даже способность Сонхуна плакать, коей он, как ему казалось, уже давно не обладает.       — Прошу прощения, аджосси, вы к кому? — за спиной раздаётся женский голос, и Сонхун резко оборачивается, видя перед собой юную девушку. Сонхун резко приходит в себя, быстро вытирая слёзы с глаз.       — Простите, я, наверное, кажусь чудаком, — неловко улыбается Сонхун. Девушка вежливо молчит, и Сонхун принимает её молчание за согласие. — Подскажите, пожалуйста, где здесь кабинет директора? У меня назначена с ним встреча.       — Папа на втором этаже. Я могу провести вас, — услужливо улыбается школьница, а Сонхун вздрагивает.       — Папа? Директор — ваш отец?       — Он для всех нас отец, — хмурится девчонка. — Для каждого ребёнка в этом доме. Пойдёмте со мной.       Сонхуну становится тяжело дышать. В этом доме действительно изменилось абсолютно всё. И даже то, что, казалось бы, ни при каких инвестициях не меняется: внутренние правила дома. Теперь у живущих здесь детей есть папа. Не жадный ублюдок, сидящий в кресле директора, и решающий судьбу беззащитных детей самым жестоким образом, а папа. Интересно, смог ли этот папа стать отцом и для призраков, живущих в стенах этого дома? Или юный Сонхун так и остался сиротой?       — А мама у вас есть? — неловко спрашивает Сонхун, покорно идя за девочкой по лестнице, по которой, громко смеясь, сбегали младшеклассники.       — Конечно есть, — хмыкает девочка. — Вы же такой взрослый! Не знаете, что ли? Если есть папа, значит, есть и мама.       Вот оно как… Сонхун, должно быть, и правда идиот. Это же такая простая истина — даже этой школьнице известно: если есть папа, значит есть и мама. А папа и мама есть у каждого в мире. Сонхун печально усмехается. Ему внезапно чувствуется, будто он самый одинокий ребёнок на планете. Единственный, у кого нет папы и мамы. Однако, когда дверь директорского кабинета открывается, впуская Сонхуна внутрь, он понимает, что папа и мама есть не у всех. У папы этого дома тоже, как и у Сонхуна, нет папы и мамы.       — Субин?       Субин, сидящий за директорским столом, вздрагивает и подскакивает при виде Сонхуна. Он не изменился совершенно. Сонхун ошибался, когда говорил, что здесь изменилось всё. Лицо Субина не изменилось совершенно. На нём даже не появились возрастные морщины. Стены этого дома беспощадно сохранили Субина таким, каким он выпустился отсюда. Теперь он выглядит, как призрак этого дома.       — Не ожидал увидеть тебя здесь, Сонхун, — после недолгой паузы говорит Субин. Его лицо трогает тёплая улыбка. — Присаживайся.       Сонхун медленно приближается к столу и садится напротив Субина. Ситуация, в которой он оказался спустя двадцать лет, кажется сюрреализмом. В какой-то момент ему начинает казаться, будто он просто уснул после занятий в подсобке, и всё, что произошло за эти двадцать с лишним лет, ему просто приснилось. Как будто сейчас он проснётся, вспомнит о жути этого сна, оттряхнётся и пойдёт с друзьями пить дешёвое пиво на заднем дворе, пока сторож дрыхнет у себя в каморке.       — Ты изменился, — неловко начинает Субин, хотя начать диалог стоит Сонхуну, ведь он пришёл сюда по своему желанию.       — А ты — нет.       — Тут ты неправ, — улыбается Субин. — Внешне, может, я не сильно поменялся, но я всё-таки считаю, что я изменился полностью.       — Твои дети, кажется, того же мнения, — не может удержаться Сонхун.       — К счастью, мои дети знакомы только с моей нынешней версией меня, — деликатно замечает Субин, и Сонхун понимает, что Субин не врал, когда говорил, что изменился. — Я бы очень хотел расспросить тебя, как ты, и что с тобой происходило все эти годы, но боюсь, ты не захочешь разговаривать со мной об этом.       — Я не думаю, что хотел бы разговаривать об этом с кем-либо вообще, — поясняет Сонхун. Субин некоторое время смотрит внимательно на Сонхуна.       — Ты ведь не простил меня, да?       Сонхун молчит. Простил ли он Субина? Для того, чтобы простить его, Сонхуну для начала нужно простить себя. А так как этого никогда не произойдёт, следовательно, и Субину не на что расчитывать. Сонхун понимает, что это несправедливо. Субин — другой человек. Он теперь папа. Он преобразовал это место. Место, которое было адом и для него, и для Сонхуна, и для Сону, и для всех остальных ребят, которым не посчастило попасть сюда в своё время. Это, вероятно, стоило невероятных усилий. А для Субина — в первую очередь, моральных. Умом Сонхун это понимает. Но только…его призрак сломленного восемнадцатилетнего юноши всё ещё живёт в этих стенах и никогда не сможет покинуть их. А где-то в закоулках этого дома бродит другой призрак — ещё более сломленный и ещё более одинокий. Он ни с кем не общается, и никто не общается с ним. Призрак Сонхуна годами ищет его в меняющихся по виду стенах, но так и не находит. И никогда и не найдёт. Субин, к сожалению, не сможет исправить всё. И сердце Сонхуна залечить ему тоже не удастся.       — У твоих детей есть и мама, верно? — Сонхун уверен, что Субин понял, о чём он думает. Повторять вслух смысла нет.       — Верно, — тепло улыбается Субин. — Мы с женой много времени угробили на то, чтобы сделать это место для детей. И дети полюбили её также сильно, как и меня. Мы с Минджи постарались дать им то, чего не было у нас. Я так благодарен ей, Сонхун. Это она направила меня обратно в это место. Я был разбит, когда встретил её. И она сказала мне, что пока я не встречусь со своим адом лицом к лицу ещё раз и не попытаюсь его уничтожить, я не стану счастливым. Она прошла весь путь со мной. Ты тоже пришёл встретиться со своим адом снова?       — Пришёл, — кивает Сонхун. — Только, как видишь, меня некому вести за руку. Я борюсь сам.       — И я тобой восхищаюсь, — в голосе Субина Сонхун слышит надломленность. Он говорит совершенно искренне. — Я бы не смог…сам. Я бы разбился без её руки помощи. Ты пришёл, чтобы просто повидаться с «родными» стенами? Полагаю, что нет.       — Нет, конечно, — грустно смеётся Сонхун. — В аду я видал эти «родные» стены. Я пришёл взять ребёнка на усыновление. Я заранее проконсультировался с юристом и подготовил все необходимые бумаги. Я бы хотел попросить твоей помощи, Субин. Я знаю, у этого дома у каждого ребёнка есть мама и папа. Но может ты знаешь кого-нибудь, кто ещё не стал окончательно вашей семьёй. Я бы хотел стать родителем для этого ребёнка. Возраст, пол и физическое состояние значения не имеет.       Субин просматривает выложенные Сонхуном на стол документы, внимательно, как настоящий родитель, вчитывается в детали. Через некоторое время он откладывает их и встаёт.       — Идём со мной.       Сонхун, с внезапно появившейся дрожью в ногах, быстро идёт за Субином, стараясь не всматриваться в стены дома. Он не хочет запоминать.       — Познакомься с Ли Вонхи. Она попала к нам три недели назад.       Сонхун с замиранием сердца смотрит на удивлённую девочку лет четырнадцати, которая смотрит на него своими огромными вопрошающими глазами. Она сидит на корточках возле огромного аквариума и явно не понимает, почему её отвлекли от рассматривания рыбок, кажется, её единственных друзей здесь. Сонхун внимательно смотрит в глаза малышки и понимает, что с помощью Субина наткнулся на очередного одинокого призрака этого дома. Только вот он не позволит ему слиться с этими стенами и блуждать здесь в одиночестве.       Сонхун определённо точно убеждён, зачем вернулся в Корею.