dear winter

03:16

      Спать не хотелось. Даже какого-то мелкого желания просто закрыть глаза и, слушая дыхание, кряхтение, сопение старого дома, расслабиться, отпустить мысли, просто уснуть. Просто дать мозгу и телу отдохнуть…       Нет.       Сам мозг медленно, как будто издеваясь, пытаясь извести себя же до морального изнеможения, вырисовывал перед глазами, на задворках сознания, постепенно приобретающую до боли знакомые черты щекастую физиономию с нездоровой кожей. С воспоминаниями того, что своими глазами и видел то объявление за толстой коркой пошарпаного временем стекла, начинал царапаться, скрестись, постепенно продвигаясь выше, где-то внизу живота животный страх. — А если бы я оказался на месте Семёна?.. — вопрос был один, просто задаваемый разными способами, и это он как раз-таки одаривал Петрова бессонницей.       Слегка повернув голову, юноша упёрся взглядом в плотно зашторенное окно. Даже не смотря на матовое и увесистое препятствие — лунный и звёздный свет всё равно пробивался сквозь, являясь единственным, хоть и довольно слабым источником света, озаряющим спальное помещение. Но даже, на первый взгляд, такая спокойная и умиротворяющая ночь, скрывала в себе то — что знать не стоило не кому. Уж Антон-то знал.       Там, за толстой и старой оконной рамой, за плотным и пошарпаным безжалостным временем стеклом, что на первый взгляд могли защитить, утаить, обезопасить от того, что было снаружи, таилась глубокая, бесконечная, молчаливая и спокойно, терпеливо ожидающая тайга. Тайга, которую даже в дневном свете, казалось, пожирал шепчущий что-то неразборчивое чёрный мрак. Он манил, звал к себе. Так сладко, так завораживающе, что даже свирепый страх, мечущийся по телу, как птица в клетке, угасал перед его притягивающей таинственностью. Интерес сильнее страха.       Антон отвлёкся, прислушиваясь к звукам. Как бы странно это не прозвучало, но этот дом, старый и мрачный, но всё же бабушкин дом, — живой. Этот дом никогда не молчал, даже когда в нём почти никого не было. Он постоянно дышал. Качался и кряхтел под напористыми и резкими порывами морозного ветра. Всегда был слышен какой-то скрип, шорох, скрежет. И ночью, и днём. Но вот только днём от него мало что можно было услышать из-за постоянного движения и общения его обитателей, из-за родительских криков, из-за звонкого топота маленьких Олиных ножек по страдающе-скрипящим половицам. Петров не знает, но почему-то именно этот звук так приятен ему, даже мысли о нём всегда вызывают улыбку и приятное греющее чувство внутри.       Улыбка быстро сошла на нет. Пришло отрезвляющее осознание того, что завтра вновь придётся рано вставать, иди по тёмному, заворожённо дышащему дому, а потом и по такой же улице, прямиком в только «оживающую» школу.       В голове вновь промелькнули воспоминания о вчерашнем дне. Только уже не о Семёне. Воспоминания о данном самому себе обещании. Обещание заключалось в том, что надо бы подойти к Роме с Бяшей и, во-первых: извиниться за то, что, как он понял по словам отца, убежал, а во-вторых: всё объяснить и разъяснить. А, ну ещё и ответить на все интересующие парней вопросы, по возможности. Хоть и тихо, но голос в голове протестующе завозмущался, мол: «Им нужны будут объяснения, пусть сами подойдут и попросят! Ты ничего им не обязан, а объясняться перед ними — тем более!» На это Петров лишь лениво, с задержкой, вздохнул. Как бы против не был его разум — объясниться всё же надо было.       Где-то чуть под даль протестующих мыслей тёрлось подозрение того, что как бы парни не хотели подойти и спросить, они не подойдут и не спросят. По крайней мере они не сделают это первыми. На это подозрение наталкивали странные, нечитаемые взгляды их самих, — особенно Ромы — что они кидали, по всей видимости думая, что сам Антон этого не замечает, на него вчера, то во время уроков, то во время перемен. Оно то и понятно. Он вёл бы себя точно также, если бы какой-нибудь мальчишка перед ним сначала предстал к попытке унижения и драке на явное его поражение, но в итоге вышевши из неё победителем, ещё потом бы резко убежал, а на следующий день на школьной доске с расписанием висело бы объявление о пропаже неудачника-обидчика, что как раз-таки и пытался унизить этого мальчишку. Ах да, ещё очки.       Почему-то эти мысли показались Антону смешными, верно звучали они как-то глупо и по детски, из-за чего на уставшее лицо непроизвольно наползла усмешка. Ну, по крайней мере эти мысли помогли отвлечься и расслабиться, и уставший организм наконец разморило, стало клонить в сон. Мальчишка закрыл глаза, тихо вдыхая и выдыхая, погружаясь в себя. Он всё ещё прислушивался к своим мыслям, к своему дыханию, к сонно сопевшему дому, к ветру снаружи.       Мысли закончились. Их как будто унёс этот холодный ветер, одиноко завывающий за окном. Нет. Как будто мысли сами ушли, предпочтя вместо его пустой и скучной черепной коробки, порывы сурового январского ветра. Он так убаюкивающе завывал, но в тоже время от этого звука пробегались табуны мурашек по телу. И за секунду перед тем, как лениво упасть в объятья уже захватившего тело сна, на краю сознания мимолётно промелькает осознание того, что этот вой — не вой ветра…       Осознание доходит слишком резко, слишком неожиданно. Петров резко распахивает глаза, утыкаясь взглядом в потолок. Сон как рукой сняло, вновь ни намёка даже на простую сонливость.       — Какого… чёрта…       Вой звучал где-то довольно далеко, был тягучим, сильно звонким и с капелькой хрипотцы. Антон вновь метнул взгляд к зашторенному окну. Взгляд был испуганный, нервный — прям как у зайца, в метре от которого прошёлся голодный волк. Сухой и плотный ком подкатил к горлу. Тело бросило в мелкую дрожь. Вспомнилась та самая ночь с пляшущими на пустыре тенями под приятные звуки флейты. Антон шумно сглотнул ком. Вой, затихнувши, прекратился. Разворачивающаяся ситуация заставила Петрова рвано и шумно задышать, из-за чего по комнате расходились звуки, похожие на истеричные всхлипы, или же создававшие впечатление, будто мальчишка задыхался.       Обычно в такие ситуации у нормальных людей тело онемевает от испытываемого ужаса, но Антон не нормальный человек. По крайней мере он сам так думает.       Тело двигается само, подчинённое воле жгучего изнутри интереса. Сначала парень приподнимается, принимая сидячее положение на поверхности кровати. Потом, с всё же вырвавшейся опаской, ставит ноги на пол. Он поднимается, шагает прямо к затянутому тёмными шторами окну, уже подымает руку для того, чтобы распахнуть окно и… останавливается. Вой вновь раздаётся за окном, но уже с новой интонацией, в большем количестве. И тут блондин понимает… Звук приблизился. А может и не приблизился вовсе, и всё это — лишь чёртово больное воображение Антона Петрова. Но парень понимает, что если раньше звук слышался, по ощущениям, за лесом, то сейчас, по тем же ощущениям, он слышаться здесь — на поле за домом. Прямо там, где недавно он видел те танцующие тени.       Вновь шумно сглатывая, юнец, всё же пересилив свой страх, потянулся к тяжёлым, старым как сам этот дом шторам. Он аккуратно взялся за выступающий краюшек одной из них, и медленно, без резких движений, потянул её в бок, отодвигая. Штора тяжело поддалась, но под влиянием «напора» парнишкой руки всё же отодвинулась, но не намного. Между шторами образовался лишь небольшой зазор. Лунный с звёздным свет сразу бросился в комнату, делая помещение более освещённым и образовывая длинный световой прямоугольник, рассекающий комнату пополам.       Антон, со всей имеющейся у него осторожностью, заглянул в это промежуток, оглядывая ночной пейзаж за окном. Он вёл себя так, как будто боялся, что сейчас на него через оконное стекло кто-то да выпрыгнет, а потом без жалости разорвёт, а потом отправиться за Олей… Петров тряхнул головой, прогоняя неприятные мысли и сосредоточил своё внимание на утопающем во мраке лесу и отражающем ночной свет снегу.       Снаружи никого не было. Был лишь манящий мрак, окутывающий лес и поле. Вой вновь стих, но это было как-то странно. Звук оборвался совсем резко, будто тот, кто его создавал на что-то отвлёкся, забылся. Да, скорее всего этот «кто-то» просто отвлёкся на что-то… Или кого-то?       В падающей тени парочки деревьев, что вечно-ожидающе стояли у старого забора, по ту его сторону, резко показались две блестящие точки. От неожиданности Антона аж передёрнуло. Из-за того, что на данный момент не нём не было очков, он плохо понимал, что это там такое, но прищурившись, он понял, что прям от туда, из пожирающей всё ночной тени, на него смотрели два светящихся глаза. Смотрели они прожигающе, с ожиданием, с… насмешкой?.. Прямо в душу смотрели. А Антон смотрел прямо в них. Стало страшно. Не то, чтобы до этого не было, но прямо сейчас страх как будто с катушек слетел. Орал бежать, перестать смотреть, залезть под одеяло с головой, или же вообще броситься в родительскую спальню и попроситься поспать там — в безопасности. Но в тоже время юнец не мог и с места двинуться. Ноги как будто прикрутили к полу, а голову держали крепкой хваткой не давая отвести взгляд или повернуться.       Глаза и давящий взгляд исчезли. Оцепенение тоже. Или же ему показалось, или же перед тем как пропасть, в глазах тех странных промелькнул неподдельный смех. Весёлый такой, задиристый. Казалось, из-за этого Петров мог почувствовать как обладатель столь пугающих, но притягивающих глаз, засмеялся там, в тени деревьев. Иронично хихикал над нелепо испугавшимся Антоном. Он и сам не заметил как бодро ухмыльнулся, всё продолжая буравить взглядом то место.       Резко появившиеся желание прямо сейчас выйти на улицу к незнакомцу вызвало озадаченность у парня. Но что-то подсказывало, что всё будет хорошо, что его не обидят. Почему-то вспомнилась Алиса. Но потом Петров подумал и предположил, что лиса никогда бы так не сделала. Да и не её это был взгляд вовсе. Он был чей-то чужой, но в тоже время такой знакомый…       За своими мыслями парнишка и не заметил, как спустился вниз, попутно «играя» в свою игру «со ступеньками и щелями в них», и стоял уже в коридоре, всё ещё держась за перила лестницы. Он оглядел утопающее в ночной темноте помещение. Взгляд задержался на двери. То ли разыгравшийся разум создал иллюзию, то ли это было действительно так, но утопающая в темноте, старая деревянная дверь казалась больше чем она есть. Больше, массивнее, толще. Казалось, что эту дверь и самый свирепый зверь не проломит. Она создавала некую иллюзию защищённости, безопасности. Но это было не так. Старая дверь хоть и выглядела внушающе, но она опасно скрипела даже если на неё просто опирались.       Петров долго стоял на одном месте. Он не мог решиться, выйти ему всё же, или нет? Что-то говорило, что лучше не стоит, но оно говорило слишком тихо, а вскоре и вовсе замолкло за подначивающе-уговаривающем чувством и желанием выйти.       Юнец решил, что наденет только лишь обувь и просто высунется на саму улицу лишь на минут пять. Оглядит всё вокруг и вернётся. С такими мыслями, уже надевший обувь, Антон аккуратно приоткрыл старую кряхтящую дверь. Странно, но как будто зная намерения парня, дверь не издала не звука. Коридор резко обдало зимним холодом. Мороз с силой стремился внутрь, окутывая внутренности здания, изничтожая всё тепло. Парень поёжился. Из носа и приоткрытого рта повалил горячий пар. Антон осторожно высунул сначала голову, а потом высунулся и весь сам. Тело пробило мелкой дрожью от окутываемого его мороза.       — Всё же стоило хотя бы накинуть куртку.       Парень обнял себя за плечи, надеясь хоть как-то сохранить такое дорогое сейчас тепло.       Не закрыв дверь полностью, лишь прикрыв, юнец сделал первый шаг, ступая в снежные пески. Нога сразу ушла под снег. Благо сапоги были большие и внутрь мокрый и холодный снег не попадал. Настороженно, готовясь в любой момент броситься бежать назад в дом, парень шагал вдоль стены дома, прислушиваясь к звукам вокруг. Снег расслабляюще хрустел под ногами. Он завернул за угол дома, оказавшись на той стороне куда выходило окно его комнаты. Остановившись прям у угла, Антон уставился на те деревья, вернее на отбрасываемую ими тень и застыл, чего-то, сам не понимая чего, ожидая.       Парень вздрогнул, вставая в стойку готовности броситься бежать, когда где-то довольно далеко от него вновь раздался разносимый эхом по ветру вой. Постояв и послушав немного манящий, завораживающий до мурашек по спине звук, Петров всё же направился назад в дом. Понял, что сдохнет он здесь, скорее от безжалостного холода, чем от чьих-то когтистых лап или зубов.       Антон, аккурат придя и закрыв за собой дверь, что вновь не издала не звука, снял обувь и поднялся в свою комнату. Закрыв уже дверь комнаты, парнишка остановился посреди неё, глядя в проём между шторами. Постояв немного и подумав о не пойми чём, он подошёл и задёрнул шторы.       Из-за внезапно накрывшей волной с ног до головы усталости, ноги задрожали и подкосились. Парень еле успел дойти до кровати, чтобы упасть на неё, а не на пол. Приземлившись на мягкий матрас, Петров подтянул к груди ноги, натягивая одеяло аж до самого носа. Опять появилось ощущение, что к векам прицепили гирьки для взвешивания. Петров не находил смысла бороться с сонливостью, поэтому сразу же закрыл глаза.       Сон, с жадностью широко расставивший ручонки, вновь затягивал в свои объятья. Уже почти полностью погрузившись в царство Морфея, на самом краю сознания юнец услышал, как тихо-тихо, заглушёно — как будто под водой — начинал звучать до боли знакомый звук флейты. Но уже полностью захваченный в плен ко сну Антон, смог расслышать лишь еле слышмое начало.       Эта ночь была спокойной. С завывающим шумом ветра и умиротворённо дышащим домом. Сегодня ночью Антону Петрову ничего не снилось.