Звезда в тёмном небе

Дни тянулись, словно минуты на самом скучном уроке. Лёша не мог ходить из-за перелома ноги, да и вставать ему было запрещено из-за рекомендаций врачей, приходивших к нему. Почти все время он сидел в телефоне, перепробовав почти все игры, которые только мог скачать. С Гречкиным они виделись только раз — блондин пришёл, чтоб выплюнуть несколько ядовитых фразочек и умчался. Его поведение напрягало Макарова; он не понимал, с чем связаны такие перепады настроения. Но вот в один из скучных вечеров он снова появился в комнате мальчика. Парень держал бутылку виски, почти выпитую. Он прислонился к косяку, рассматривая поднявшегося на локтях брюнета. — Вижу, тебе лучше, — проговорил молодой человек, отхлебывая темно-янтарную жидкость. — Да, только вот нога иногда ноет, — ответил мальчик, чуть подвигаясь, когда Кирилл сел на матрас его кровати. — Иногда физическая боль лучше моральной, — проговорил Гречкин спустя пары минут тишины. — Согласен. Но мне хуже, так как я одновременно чувствую обе. — Из-за сестры? — Я ощущаю себя ужасно одиноко без её постоянных разговоров о ерунде. Она была такой весёлой и жизнерадостной. Сообразительной и доброй. Иногда я… — его дрожащий голос оборвался, и парень глубоко вздохнул. — Хотя кому я рассказываю. — Думаешь, я не ощущаю вины из-за её смерти? Я кажусь тебе настолько бездушным? — Ты ведёшь себя так, будто для тебя человек — просто муха. Будто ты можешь оборвать жизнь их обоих одинаково легко и без угрызений совести. Наверное, ты самый ужасный человек, которого я встречал, — Лёша говорил это тихо, но без злобы в голосе. Он устал бороться с тем, от которого зависит его жизнь, с тем, кто его спас. Макаров просто излагал сухие факты, не ощущая ничего от этих слов. Воцарилась тишина. Звенящая и гнетущая тишина, которая затягивала окружающие звуки как чёрная дыра. — Ты меня не знаешь. — Мне приходится быть около тебя вот уже почти месяц. Ты действительно думаешь, что я не знаю, какой ты? — Никто не знает меня настоящего. — А зачем ты скрываешь это? Прячешься под другим образом? — Потому что в моей жизни по-другому не получится. Это долгий разговор. — Так расскажи. У тебя есть время и… — Лёша взглянул на остатки алкоголя. Гречкин сомневался. Он слишком долго ждал этого момента. Представлял, как выскажет кому-то, что у него было на душе все эти 24 года. Но теперь, когда такой человек сидел перед ним, он сомневался. Но разве не ради этой секунды все затевалось? — В детстве меня постоянно ругали. То веду себя не так, как полагается воспитанному мальчику, то в игрушки играю вместо книжек. Сначала я считал это нормой, но когда увидел детство других детей без постоянных нравоучений и наказаний, то понял, что не заслуживаю такого обращения. Когда мне было 6, мама умерла. Отец словно с ума сошёл. Тогда он впервые поднял на меня руку. После этого меня избивали практически каждый день — папа вымещал на мне горе, злость, разочарование из-за работы. Потом он женился на женщине, похожей на него. Она уговаривала мужа отослать меня за границу, лишь бы глаза не мозолил. Отец отказался — наверное, не хотел терять грушу для битья. Он покупает мне дорогие вещи и машины, но лишь чтоб казаться заботливым отцом для окружающих. Но заботится он только о себе. Прикрывая мою задницу после каких-то промашек, он думает в первую очередь о себе, о том, чтоб не омрачить своего благородного имени, — Кирилл зло усмехнулся, ударяя кулаком прикроватный столик. — Сначала мне было больно. Я не понимал, за что все это происходит со мной. А потом я смирился и решил пользоваться таким положением — позволять себе больше, чем все. Боль от избиений отца все равно не сможет ранить больше того, что он со мной сделал. Они замолчали. Кирилл боялся услышать ответ мальчика, но жаждал этого. Он хотел, чтоб кто-нибудь его понял, пожалел. Лёша обдумывал слова блондина. С одной стороны, ему было жаль его, но с другой, у него было очень похожая ситуация, вот только он не стал подобием этого безнаказанного типа. — Твоё трудное детство не повод прикрывать им свои поступки, — в конце концов произнёс Макаров. Сердце Гречкина упало. Не понял. Он не понял его, не увидел, что тот пытался объяснить. Все это было напрасно. Все надежды миллионера рухнули как карточный домик. Если даже не понял человек, проживший похожую жизнь, то больше не на что рассчитывать. Пока Кирилл приходил в отчаяние, Лёша продолжал. — Почему ты считаешь, что если твоя жизнь сломана, должны страдать другие? Ты эгоист, Кирилл. Зачем мучить людей, если тебе самому это не поможет? Ты ужасно испорченный человек, и никакие слова не умалят твоей вины. Учитывая, что ты пришёл с этим разговором ко мне, у тебя нет друзей. И они не появятся. Они не будут терпеть такого человека, как ты. Пока ты не исправишься и не перестанешь прикрываться детскими травмами, ты будешь оставаться один. Макаров наконец замолчал, заметив побелевшие костяшки Гречкина, сжимающего стекло бутылки. — Помнишь, я сказал, что ты и представить себе не можешь, как приятно отнимать надежду, которую сам и дал? — спросил Кирилл, вставая и пошатываясь, направляясь к двери. В проёме он замер, не поворачиваясь. — Теперь можешь. Лёша остался один в комнате, в недоумении обдумывая слова молодого человека. Гречкин, придя в свою комнату, с грохотом хлопнул дверью. Прижался к ней спиной и сполз до пола. Сердце разрывалось не только от нехватки воздуха из-за рыданий, но и из-за звучащих в голове слов брюнета. «Испорченный, эгоист, один, не будут терпеть». Его трясло от всхлипов и злости на себя. Зачем он поспешил? Зачем открылся перед совершенно незнакомым человеком, который вдобавок ненавидит его? Зачем позволил себе думать, что кому-нибудь есть до него дело? Зачем спустил маску, которую пообещал никогда не снимать? Парень чувствовал себя обманутым и брошенным. Ему казалось, будто из-под его ног выбили землю и теперь он падал в непроглядную темноту, царящую внутри него. Теперь он разочаровался в Макарове, но не собирался его отпускать. Лёша стал для сына олигарха ящиком Пандоры, хранящим его главный секрет, который не должен никто узнать. Раньше Кирилл держал Лёшу, чтоб тот помог ему вновь увидеть в жизни и людях что-то хорошее, но теперь он хотел только одного: чтобы мальчик на себе почувствовал то, в чем обвинял Гречкина. Он хотел, чтоб этот невинный ребёнок оказался в его положении и в конце покрылся той же бронёй, что и его похититель. Хотел, чтоб Лёша перестал заботиться о других и ценить их жизнь. Хотел сделать из него себя, чтоб мальчик понял, о чем говорил ему Кирилл. Вот только молодого человека подвергли физическому насилию, а он хотел давить на психику, только более аккуратно, чем делал до этого. Гречкин совершил ошибку, открывшись человеку, поэтому сейчас настало время её исправлять.