Неисправные механизмы

      Отчётливое и слишком яркое пятно всё ещё продолжало растекаться по тёмно-бежевой ткани его плаща. Плотная ткань, увы, не смогла выстоять перед таким натиском крови. Особенно когда она льётся в таком количестве. Особенно когда она начинает оставлять характерные капли на бетонной поверхности узкого коридора, по которому он так спешно шёл.       Морозный воздух всё же сделал своё дело, а именно чуть замедлил кровотечение. Но чем ниже он спускался, тем сильнее прогревался воздух, и тем яснее ощущался этот слишком привычный запах. Въедался в ноздри, оседал на корне языка. Еле заметно причмокнув, Хайзенберг почувствовал этот вкус, что не ощущал достаточно давно. Вкус слишком ясный, слишком отчётливый. Стоило только более интенсивно подвигать языком и сглотнуть слюну, как привкус крови исчез.       Мысленно представил, с какой жадностью гигантская сука впивалась бы в кожу молоденькой девки. С каким несдержанным порывом принялась бы отдирать кусочек за кусочком, и, само собой, непременно поделилась со своими отпрысками.       От представленного у такого, казалось, совершенно не брезгливого человека как Карл Хайзенберг, возникло мимолётное ощущение тошноты. Но ощущение это было совсем иного толка. Его буквально выворачивало от одной только мысли об этой заносчивой стерве. Их вражда была абсолютно неприкрыта. Они откровенно не переваривали друг друга, и при первой возможности он обязательно прикончил бы её голыми руками. Но в списке мести под номером один стояла только Миранда. Она непременно будет первой.       Его больное воображение рисовало всякое, и это всякое было далеко не приятным зрелищем. Обезображенные и местами разлагающиеся тела сделали своё дело, окончательно изувечив его представление о гуманности. Само собой, без особых фантазий запредельной жестокости тоже не обошлось. Там, в глубине извращённого разума, он наживую отрывал конечности Альсины, разрывал тела её любимых дочек на куски, желая услышать гнев и всю ярость замка Демитреску. И бесконечно наслаждался её беспомощностью. Желал вонзить кинжал в самое сердце, которого у неё, скорее всего, не было. Множество раз вонзать лезвие в её черепушку, вонзать, пока дворянский скальп не окажется на полу из высококачественного гранитного камня, надеясь, что она, наконец, подохнет.       Молчаливо скривил линию губ, попутно завернув за угол, периодически поворачивая голову в сторону. Кажется, она шевельнулась. Чёткое движение ног, скорее всего, было чем-то остаточным, ибо после таких травм и такой обильной кровопотери девица вряд ли сможет прийти в сознание. И на его удивление — она была ещё жива.       Коридор, по разные стороны которого располагалось две металлические двери. Одного взгляда хватило, чтобы подвластный ему металл сдвинулся с места. Дверь широко открылась, впуская владыку в помещение. Немного ободранные стены, облупившаяся краска в некоторых местах. Эта комната была чем-то вроде одной из множества операционных, с небольшим, но чётким отличием: относительно чистое помещение с большим ассортиментом медикаментов. Остаток пережитого прошлого, от которого он открестился достаточно давно. Живые или почти живые люди для его экспериментов не подходили от слова совсем, но Миранда вполне одобряла его тогдашнюю тягу к такому подходу к делу, оттого и безвозмездно одолжила некоторое оборудование. Но вот на кой чёрт оно ему нужно сейчас — он и сам не мог дать конкретный ответ на этот вопрос. Просто это помещение было здесь, и оно меньше остальных походило на комнату пыток.       Сейчас Хайзенберг планировал вернуться к истокам, но лишь в одном-единственном случае. Ему придётся стабилизировать её состояние.       Ему нужны ответы.       Небрежность отступила на какой-то второй план, отчего Хайзенберг перехватил её тело более деликатно, наконец, поместив на операционный стол. В одно чёткое движение стягивает с себя плащ, замечая вполне очевидное. Кровь неплохо так осталась на плаще и перешла на рубашку. Стянув очки с переносицы, откидывая те на столик по левый бок от себя. Шляпа отлетает примерно в эту же сторону.       Увесистая лампа прямо над головой девушки ярко подсветила её лицо, что позволило задержаться взору Карла чуть дольше, чем это было нужно. И, несмотря на не пойми откуда-то взявшуюся грязь и муть на волосах, он вполне мог отличить характерный оттенок. Медный оттенок. Рыжие, вьющиеся волосы примерно чуть ниже плеч. Скулы неярко выражены. Обыкновенные дуговые линии чуть тёмных бровей. Быстро пробегая взглядом по её лицу, останавливает свой взор на губах, что были посиневшими от холода и травм, но очевидно выраженными, с лёгкой припухлостью. Оценивающий взгляд скользнул ниже, и ещё ниже. Окончанием его осмотра было умозаключение, что возраст её находится в промежутке от двадцати до двадцати пяти лет.       Теперь же чёрные перчатки так же полетели в сторону стола к остальным его вещам, оголяя узловатые, длинные пальцы со множественными шрамами. В раскрытую ладонь тут же прилетел нож, остановив свой ход аккурат возле его руки. Перехватив рукоять, занёс лезвие прямо над ней.       Он мог сделать точный надрез прямо сейчас. Лёгкого касания лезвием шеи хватило бы, чтобы окончательно добить её и так растерзанное тело. Излить остатки крови на этот вычищенный пол. А он бы просто наблюдал за этим, наблюдал, как жизнь покидает её. Как начнёт тускнеть и так измождённый цвет лица. Как эта пока ещё различимая мягкость будет стремительно угасать.       Он мог бы сделать это, но вот принципы — через это он никогда не мог перейти. Он мог отдать кого-то на растерзание, но прямого участия принимать не желал. Слишком ярое стремление не уподобиться его «семейке», что с каждым годом медленно уходило на второй план. Трудно держать в узде собственный рассудок, когда тот стремительно летит по траектории вниз.       Лезвие скользнуло к ткани кофты. Чёткий и быстрый надрез оголил источник кровотечения. Сделав шаг в сторону стола, практически сразу же обнаружил бинты и марлевые салфетки. Плечо было в очень плохом состоянии. Кровяные тельца работали, как могли, но этого было явно недостаточно. Поэтому, промокнув место раны, Хайзенберг вылил приличное количество обеззараживающего средства. Прекрасно мог представить, какая мучительная боль пробила бы её, если бы та была в сознании. Внушительный кусок плоти и вовсе практически отделился, создавая приличных размеров дыру в её плече. Помимо прочего, были оставлены характерные рваные следы от когтей. — Ликаны, — сухо проговорил Карл.       Гнали достаточно далеко. Или же страх настолько сильно сковал её разум, отчего она бежала, и не соображала, куда именно. Правда, в её действиях всё же оказалось немного логики. Могло быть гораздо хуже. Видимо, густой лес сделал своё дело, как и ликаны, что охраняли территории по всему периметру этих земель.       После торопливой обработки раны, изогнутая игла в тот же момент воткнулась в кожу. Зашивал спешно, особо не заморачиваясь о красивой линии шва. В её ситуации это вообще не имело значения. Важно было другое — ей нужна была кровь, которой у него, естественно, не было, а свою переливать он бы точно не стал. Она лишь окончательно добьёт её, и чем больше он смотрел на рану, тем яснее понимал, что убивать её он не хочет. Не сейчас. Любопытство — одна из множеств черт людской глупости, которая была присуща и ему. Ну, или отчасти.       Его вопросы всё ещё оставались без ответа. Эта девка так сильно отличалась от местных. Общие черты, бледноватый цвет лица и этот оттенок волос. Рыжие люди редко встречались в деревне. Особенно среди девушек.       Погружённый в глубокие раздумья, он и вовсе не заметил, как закончил с плечом. После долгой обработки стало выглядеть чуть лучше, но слабое дыхание и такой же пульс говорил об обратном. Его не покидало ощущение, что нужно бы поторопиться и сделать то, что он может сделать. В ход пошли капельницы и на удивление стерильные иглы, остриём которых он так спешно искал заветную вену на её левой руке. Игла вошла куда нужно, после чего он лишь ближе придвинул стойку со специальным раствором. Всё же лучше, чем просто стоять над ней и ничего не предпринимать, а бездействие для него было слишком раздражающим катализатором для полного и бесконтрольного раздражения. Если уж и делать что-то, то делать до самого конца.       Нужно было осмотреть её тело на наличие других травм. Кофта и так была рваная, поэтому лезвие ножа прошло в чётко вертикальном направлении прямиком к горлу. Разрезал ткань и высвободил тело от верхней одежды. Взгляд серо-зеленых глаз моментально привлекла длинная цепочка с медальоном на конце, что опустился прямиком к впадине меж грудей, заключённых в объятья чёрного бюстгальтера.       Кажется, серебряный. Округлая форма и маленькое шарнирное соединение говорило о возможном секрете внутри. Странный витиеватый узор из чуть выпуклых цветов в переплетении листьев. Однозначно тонкая работа. Медальон почти не держался на шее, поэтому небольшого натяжения со стороны Карла вполне хватило, чтобы застёжка окончательно сломалась. Надломилось ровно напополам. Стянул с шеи и положил на стол, продолжая осмотр.       Кроме сильных ссадин и синяков на корпусе ровным счётом ничего и не было, как и на её ногах, с которых Хайзенберг уже успел стянуть порванные джинсы. Содранные в кровь колени, которые он просто обработал и наложил на них небольшую повязку. С тем же привычным ему холодом в глазах снова посмотрел на рану. Кровотечение было практически остановлено. Со знанием дела перебинтовал все повреждённые участки тела, после чего отошёл в сторону.       Для чего ему это вообще понадобилось — точного ответа нет. Кажется, впервые он не видит чёткой логической цепочки действий, которую так отчаянно искал. Ему было необходимо видеть среди всего, что его окружает некое подобие логики, холодного расчёта, да чего угодно. Играть в доброго дядечку, что спасает подброшенных не иначе чем судьбой людишек — это точно не про него, но это именно то, чем он занимается на протяжении часа или может больше.       Карл не верил в судьбу. Не верил во всякую такую чушь. Только факты и ничего более. Даже когда такое множество лет буквально находишься в чёртовом аду, которым правят реальные твари и монстры, среди которых так филигранно вписался ты сам. В это он верил. Это он видел. Это он чувствовал. Управлял и контролировал. Спонтанно нахлынувшие воспоминания, которые он хотел стереть из своего сознания. Те самые первые ощущения после того, что эта мразь сделала с ним. Когда Каду разрывало его тело на части, буквально уничтожая изнутри. Когда прогоняло по его венам чёртов мегамицелий. Агония и боль разорвала его на куски и собрала снова. А после последовало неудержимое покалывание на кончиках стёртых в кровь пальцев. Тогда-то он и понял, что ощущает окружающий мир совсем иначе. Именно тогда он и швырнул в неё всё, что могло иметь металлические свойства. Но Миранда и не пошевелилась. Будто вся тяжесть металла в тот момент не имела для неё какой-либо весомости. «Встань, сын мой» — глухим эхом разносилась её фраза в уголках его разума. — Чёртовая стерва. Тварь, — брань слетала с его губ в столь концентрированном виде, отчего контроль над собой был потерян, правда ненадолго.       Несколько заострённых предметов врезались в стену. Обломанные частицы метала чуть ли не в крошево. Подхватив свои вещи, он вышел из комнаты, проследовав в соседнюю дверь. Наплывший гнев нужно было усмирить и самым надёжным и верным методом были его сигары, раскиданные практически по всей фабрике. Он втягивает дым, после выдыхая его через приоткрытый рот. Это успокаивало, приводило мысли к некоему подобию порядка, но в последнее время табак не успокаивал, а нарастающее напряжение никуда не спадало. Остыть окончательно помогал только срыв гнева на творениях его больного разума. На особо неудавшихся его творениях. Ровно этим он и хотел заняться прямо сейчас. Прямо сейчас раскрошить механизмы в порошок. Но, не успев и шага сделать в сторону, как в разум заполз тонкий изгиб и округлые формы девки, лежащей прямо сейчас на операционном столе. Озлобленно сжав сигару меж зубов, Хайзенберг ринулся к небольшому ящику, в один рывок, вырывая из стопки скомканных вещей, тонкий с виду и потрёпанный временем плед.       Психовал оттого, что подобрал. Злился, что она находится на его территории, и с непониманием смотрел на её тело, что без ран наверняка смотрелось куда лучше, и значительно привлекательней. Вырвавшаяся из его приоткрытых губ горьковатая дымка рассеялась, оставляя после себя отчётливое послевкусие. Не помогало. Он не успокаивался. Просто уставился на девушку, накидывая плед. Продолжал пялиться, по-прежнему не понимая, что ему теперь с этим делать. Уходя, заглушив свет, где-то глубоко внутри он надеялся, что она тоже угаснет. Медальон пропал со стола, ибо глупое любопытство тонко граничило с холодным расчётом. Это можно использовать и этим можно манипулировать.

***

      Яркая вспышка разверзнула сознание, а с мощной болью пришло долгожданное пробуждение. Каждый вздох сопровождался жгучей резью в боках. После многочисленных попыток, перед чуть приоткрытыми глазами предстаёт обшарпанный потолок. Она жадно открывает рот. Отчаянно хочет кричать. Выть от непонимания. Выть от увиденного. Лишь бесконечно повторяющаяся фраза, словно заезженная пластинка;       Ей нужно встать. Ей нужно выбраться. Ей нужно вспомнить.       А перед глазами всё ещё болезненная пелена. Вспоминается непроглядная ночь и дикий вой. Снег под ногами и разодранные до крови пальцы. Это всё, что было. Больше ничего. Пустота. Теперь сознание девушки захлестнула паника, а когда она всё-таки смогла приподняться и оглядеть своё тело, стало только хуже. Последовали мучающие рассудок вопросы, и ещё больше тяжести, оседающей в голове.       Почти обнажённая, обколотая чуть ли не со всех сторон. Трясущиеся пальцы выдёргивают иглу за иглой, вяло отодвигая от себя стойки с капельницами. Одна из них не удерживает равновесия и с грохотом падает на пол.       Плечи содрогаются в такт со всем телом, а босые ноги аккуратно сползают вниз. Ступает настороженно, всё ещё не веря в происходящее. Режущая боль сменилась на боль иного толка, и исходила она исключительно только от плеча, перебинтованного множество раз. Икры ног сводит в предательской судороге, отчего с протяжным болезненным стоном она падает на холодный пол. Обхватывает себя трясущимися руками, совершенно не понимая, что происходит.       Ночной кошмар. Нереальность. Абсолютно потерянный взгляд, за которым скрывается точно такая пустота. И ничего не оставалось, кроме как рыдать от отчаянья, и лишь плотнее прижимать к себе плед, от которого веет сталью. А ещё она улавливает странный и нестерпимый запах горечи, слишком насыщенной горечи, будто осевшей невидимой дымкой в этом помещении.       Вытирая щёки тыльной стороной ладони, она стала осматривать свои колени, обмотанные бинтами. Сколько бы не пыталась, содрать вручную не получалось. Рассеянность в глазах, которая была полностью оправданна. Прошлую ночь она помнила только жуткими кадрами, не более, поэтому она и вовсе не заметила того факта, что её ногтевые пластины полностью восстановились не оставив после никакого видимого следа. Она и не могла про них помнить. Всё предыдущее было затуманено, ровно так же, как и сейчас.       Ищет опору в собственных руках, хватается за ножки стола, и приподнимается. В желтовато-тусклом освещении она сразу же замечает скальпель. Тонкий, и крайне острый. Без малейшего промедления перехватывает его, перерезая бинты на ногах. Чистая и гладкая кожа. Ничего. Будто ничего и не было до этого. В таком же безрассудном порыве хватается за краешек бинта на плече. Режет в сильной спешке, задевая подушечки пальцев лезвием скальпеля. Крохотные капельки крови проступили на коже, но сейчас её больше всего волновало только одно. Ещё один разрез — и бинты отлетают на пол. Снимает ещё один слой, сталкиваясь с маленьким еле заметным рубцом на коже. Оглядывает, окончательно понимая, что с ней всё в порядке. Тогда почему она была так сильно перебинтована, а главное кто это сделал?       Всё ещё держит скальпель, вышагивая в чётком направлении в сторону двери. — Надо выбраться, — откашливается, не узнавая собственного голоса.       Тянет тонкие пальцы к ручке двери. Медленно тянет на себя. Протяжный скрип останавливает её от дальнейших действий. Паника и страх не покидали разум, а к ним прибавилось ощущение постороннего присутствия, и этот факт пугал ещё больше. Чем больше она задумывалась, тем отчётливей вспыхивали кадры прошлой ночи, и уж лучше бы она вообще этого не видела. Учащённое дыхание вперемешку с непроизвольными, но тихими бесслёзными всхлипами.       Тонкий стан позволил проскользнуть в приоткрытую дверь, правда, в самый последний момент край пледа зацепился за что-то, торчавшее из металлической двери. Слабость в ногах и предательство собственного организма оказала ей не самую хорошую услугу. Падает прямо спиной на ледяной и крайне твёрдый пол. Резью новая доза боли пробивает каждый позвонок, заставляя вскрикнуть, благо ей всё же хватило ума прикрыть рот ладонями, дабы не издавать ещё больше посторонних звуков. Скальпель с брякающим звуком отлетает на пол, скользнув чуть дальше по коридору.       Маленькие лампочки, излучающие желтоватый свет, которого явно недостаточно. Темнота по обе стороны от её головы. Обречённость и безвыходность ситуации – вот её настоящая реальность. Её реальность была именно такой. Стоять как вкопанная, чуть ли не задыхаясь от нахлынувшего страха, слабенькими ручками хватаясь за плед, как за спасательный круг. Темнота впереди и темнота позади. Ни конца ни края не видно. Другая дверь буквально напротив неё пугала ещё больше. Не решилась открыть. Просто бежать. Бежать куда глаза глядят. Подхватывая пальцами жалкое подобие оружия, чуть ли не выставляя его вперёд. Движется вдоль стены, ощущая стопами всю прелесть пола, от которого разве что было одно название. Маленькие кусочки неясно чего то и дело попадались под ноги. Снова боль, через которую она снова должна перешагнуть, и просто идти. Упорно идти ровно так же, как и в лесу, надеясь, что в конце её ожидает долгожданный свет, что путеводной звездой озарит её разум, рассеивая мрак внутри и снаружи.       Кажется, снова дверь. Льнёт к кругообразному вентилю. Тянет что есть силы. Не поддаётся. Без толку. — Не пробовала повернуть в другую сторону?       Хриплое эхо разносится среди стен узкого коридора, заставляя моментально обернуться на источник звука. Волной проносится леденящий душу страх. Более интенсивно пытается прокрутить вентиль. Характерный щелчок и дверь открыта, правда её столь мимолётная радость в действительности оказалась слишком коротка. Стоило только двинуть тяжёлую дверь, как та с мощным грохотом закрылась обратно, а за спиной раздался смешок неизвестного, что с неприкрытым наслаждением скалился на её глупые попытки.       Тяжёлая поступь шагов приближала её к неизбежному столкновению. Бежать некуда, а его фигура становилась лишь различимей, и никакой приглушённый свет не способен был скрыть столь противоречивой широкой улыбки. Натянутая, фальшивая. Поле шляпы лишь немного скрывало очертания его лица. Круглые очки с чёрными линзами пресекали любую возможность разглядеть глаза, но ей и не хотелось этого. Всем своим видом он банально пугал. Своей возвышающейся фигурой. — Не подходи! — выкрикивает, выставляя вперёд тонкое лезвие скальпеля.       Жалкая попытка, бесполезная попытка ухватится за собственную жизнь.       Слегка вскинув брови, Хайзенберг с издёвкой на устах приподнимает обе ладони. Еле различимого движения пальцев, облачённых в чёрные перчатки, хватило, чтобы скальпель вылетел из сжатой ладони, заставляя её взвизгнуть. Отпрянула назад, совершено не рассчитав собственный шаг. Затылок пробила жгучая резь, словно в этот момент в её голову воткнулись сотни крохотных игл.       Скальпель невесомо продолжал парить в воздухе, а после в один чёткий рывок подлетел. Тонкая кожа с лёгкость поддалась этому напору. Поддалась бы напору из заострённой стали. Его оскал резко сошёл на нет, а после последовали слова, от которых противная морось пробежала по её спине. — Как ощущения? — низко проговорил владыка, сделав её один шаг.       Личная дистанция для него была пустым звуком. Не имело никакого смысла строить из себя того, кем он не является. Ему просто нравилось запугивать эту зажатую в угол лань ещё больше. Наблюдать, как зрачки расширяются от малейшего телодвижения в её сторону, различая среди этой черноты характерный оттенок зелёного цвета.       Рыжий и зелёный — комбинация, достойная самой настоящей ведьмы. Правда трон сего мракобесия был уже занят, а в новой кандидатуре сука Миранда не нуждалась.       Мысленно ухмыльнувшись, он продолжал поглощать неподдельный страх, что обрушился на её хрупкие плечи, желая как можно скорее разобраться во всей этой неурядице, именуемой нежелательной гостьей.