Неисправные механизмы

      Этот ад никогда не закончится. Ей казалось, что этот коридор ведёт прямо в самое пекло, а его возвышающийся силуэт, облачённый в плащ, станет её личным мучителем. И её ощущения оказались более чем правдивыми.       Охваченный новой волной злобы, Хайзенберг, что есть силы, схватил её запястье и потащил за собой. И никакие всхлипы или возгласы не имели для него ровным счётом никакого значения. Холодно оборачивался назад, продолжая до боли сжимать её и так тонкое запястье. — Пожалуйста. Отпустите! — Такие банальные фразы я слышал множество раз. Так что будь добра, прикрой свой рот, пока это не сделал я, — снова с большим нажимом дёргает на себя, отчего она не удерживает равновесие, падая к его ногам.       Колени девушки утыкаются в его ботинки, а он всё так же непреклонно смотрел на неё, снова перетягивая контроль на себя. Желание волочить девку за волосы приобретало более яркий окрас. Но стоило только ей подняться на ноги, как удивление коснулось уголков его губ. Казалось, что ровно в этот момент у неё сорвало крышу. Той самой рукой, с разорванным плечом, которое он буквально собирал по кусочкам чуть больше суток назад, она сцепила пальцы на его запястье, ноготками царапая оголившуюся кожу. А после такой наглости последовал удар сжатого кулака той же самой, как ему казалось, больной руки. И чем пристальней он продолжал смотреть на бесполезные удары, тем яростей зарождалось желание приложить её тупую голову об соседнюю стену. — У овцы есть зубки, — перехватывает руку, — Жаль, что без толку.       Она взвыла ещё громче. Всем своим телом пятилась назад, рвалась и металась на месте, словно умалишённая.       Её действия были сущей тратой его времени. Было бы проще просто прибить её прямо на этом месте, стерев её существование, что впоследствии бы оставило после себя только кровавое пятно. Свежий запах крови слился бы с металлом и со смрадом ходячих трупов. А ещё эти волосы. Взять в кулак и рвануть на себя. Быстрый и надёжный способ успокоить девицу, у которой началась истерика. Широко распахнутые глаза, испуганный изгиб губ, бровей. — Последний раз предупреждаю, закрой свой рот! — низкий рык срывается с его губ, искривляя те в гневном оскале.       Лопатки пробивает дикая резь. Не рассчитав силы, Хайзенберг прижал ту к стене столь грубо, отчего она инстинктивно зажмурила глаза то ли от боли, то ли от ожидания удара. Но он не последовал. Катастрофически ужасающая ситуация, и вполне очевидная реакция со стороны девушки не заставила себя долго ждать. Губы содрогались в еле заметной тряске, а новая волна ужаса пробегает по её спине с характерным неприятным холодком.       Невыгодное положение тела разрывало сознание. Мозг за доли секунды выстраивал самые пугающие последствия такого раздражения со стороны человека, что столь сильно пугал её. И не было не единого шанса перестать воспринимать его как-то иначе.       Монстр в человечьем обличии, не иначе. Монстр, что может сотворить с ней всё самое кошмарное. И смерть будет лишь избавлением.       Сквозь замыленную гневную пелену он, наконец, обратил внимание на плед, который более не скрывал повреждённые участки её тела. Злоба постепенно отступала, а в его голове вспыхивали новые вопросы, на которые он требовательно желал услышать ответ. Молчаливо уставился на её плечо, отчётливо различая, что от так называемого повреждения осталось одно лишь название. Крохотный рубец на коже — это всё, что могло напоминать ему о произошедшем день назад. Только маленькие следы от швов, которые он накладывал собственными руками, и именно эти руки прямо сейчас столь грубо зажимали её запястья, попутно придавливая те к стене.       Незамедлительно сковал её в своём крепком ухвате, наконец, втолкнув в комнату, из которой она так легко выбралась. Снова эта операционная, встречающая таким же противным тусклым освещением. Снова эти стены, обшарпанный потолок с потрескавшейся в некоторых местах краской.       Ни один организм человека не способен за такой короткий промежуток времени излечить такую тяжёлую рану. Если только это уже не совсем обычный человек. Вот тут-то его неопределённость на лице сменилась на подозрительный прищур, который она всё равно бы не различила за плотной поверхностью чёрных очков.       Закрывается руками, жмёт те к груди. Зажимается, бегло ища в этом помещении хоть какой-либо намёк на выход. Маленькую щель, через которую она сможет проскользнуть. Продолжает трястись от холода и ужаса, что так просто читался в ещё расширенных зрачках.       Спешно подходит к столу, выставляя перед ней стул. Металлические ножки неприятно отстукивают по полу. — Присядь, — спокойным тоном отзывается Хайзенберг, делая лёгкий взмах руки, попутно зажигая сигару.       Вбирает ртом густой табачный дым, выжидающе смотря только на неё. Ищет в этой тряске и полуобморочном состоянии хоть немного логики. Хотя он и не отсекал возможных полоумных думок, поселившихся в мозгах.       Девушка бегло поглядывает на стул, после так же бегло на него. Нагнетающая тишина между ними, среди которой слышалось сбившееся дыхание девушки. Сглатывая густую жидкость, именуемую слюной, продолжала рассеянно смотреть по сторонам, в отказную не желая повиноваться его словам.       Ситуация была полностью проигрышной. Она не осознавала всё, что происходит сейчас, но общая и тонкая нить прослеживалась в её разуме, старательно пытаясь выстраивать логические цепочки из мыслей и слов. Необходимо хоть что-то сделать. В дикой тряске, сотрясающей всё её нутро, девушка всё же сделала робкий шаг вперёд. — Да сядь ты уже! — в своей привычной, рваной и крайне несдержанной манере тянет пальцы, снова получая сопротивление.       Не то, чтобы Хайзенберга могло удивить хоть что-то в его слишком долгой жизни, но эта девка. Сама того не понимая, продолжает сопротивляться. Да она в принципе ни черта не понимает, да и к тому же этот искренний испуг и полная потерянность не были пустым звуком или лживой игрой на его чувствах, которых у него всё равно не было. Интерес с его стороны проявился спонтанно. Продолжал с интересом разглядывать её плечо, что при более-менее нормальном освещении было в действительности восстановленным за какие-то сутки. Всё ещё быстро для регенерации впоследствии заражения мегамицелием. Он снова сделал затяг, потушив практически не раскуренную сигару. Но если не эта чёртова плесень, тогда что, и волнующий его разум вопрос: Миранда знает? Мимо этой суки ни одна живая душа не проскочит бесследно.       Ровно на этом месте собственных раздумий он решил остановиться, чтобы в очередной раз рывком заставить сесть незнакомку, однозначно заражённую неизвестной для него заразой. Та же в свою очередь окончательно уселась на стул, попутно притягивая к себе колени. Обхватила себя руками настолько крепко, насколько это было возможно. Тонкие пальцы чуть ли не впивались в собственную кожу до отчётливых красноватых отметин на плечах. Скрючилась на стуле, в постоянной тряске, поджимая к себе съезжающие ноги.       Столько всего и сразу крутилось на его языке. Он мог быть разным и каждая такая манера его поведения и речевых оборотов будет отличаться от предыдущей. Оставалось только выбрать то самое подходящее, тот самый эффективный для этой ситуации метод, дабы вытянуть из неё как можно больше нужной для него информации. — Ну и каким образом, неместная смогла пробраться так далеко? Неужели кто-то помог?       Очередная тишина с её стороны начала производить двоякие впечатление. Либо поехавшая, либо тупая, либо напуганная, либо всё и сразу. Но ни один вариант из возможных его не устраивает. Лучше всего — это её отсутствие в принципе. И пока он продолжал всматриваться в её лицо, желая увидеть хоть какой-нибудь отголосок реакции на его слова, подсознание тем временем запоминало её до самых мельчайший деталей. Он пожалеет об этом. Пожалеет о том, что не принял верного решения. — Я не помню, — проговорила чуть ли не шёпотом, продолжая цепляться за себя, как за единственную возможность спастись. — Я ничего не помню.       Губы более не тряслись, как и собственно слёзы не стекали по щекам.       Страх никуда не отступил. Это до банальности очевидно. Ей чертовски страшно находится здесь. Ей до панических атак страшно лишний раз поднимать взгляд зелёных глаза на мужчину, что абсолютно не внушает доверия. Его непринуждённость в действиях и мимике тонко намекала ей — именно он здесь главный. Оставалось только понять, где именно. Но это сейчас волновало её меньше всего. По-прежнему сидела перед ним в одном нижнем белье, до последнего надеясь, что более он не прикоснётся к её коже своими грубыми руками. Собственный разум не мог чётко анализировать, но помимо его грубости и жестокости в голове вспыхивало то, что повергало её в окончательный шок. Скальпель просто вылетел из рук, и именно этот мужчина был виновником этого. Стоял практически неподвижно. Стоял достаточно далеко.       Это невозможно. Этого просто не может существовать. Именно с этими мыслями она, наконец, начала смотреть на него менее затуманенными глазами, и от этого скребущая тревога возрастала. На что он ещё способен? Не укладывалось, ничего не укладывалось в голове, порождая за собой новые волны отчаянья, среди которых она не могла удержаться на плаву.

***

      Их короткий диалог закончился так же быстро, как и начался. На её смазливое лицо катастрофически невозможно смотреть без едкой и въедающейся в мозги злобы. Вышел из комнаты, оставив ту в полном одиночестве, на этот раз, захлопнув дверь с такой силой, после чего открыть её можно будет, только если выдернуть металлические массивные петли. Спешно идёт по коридору, попутно раскуривая сигару, горечь которой уже не помогала. Её образ, чёткой и выстроенной извилистой линией, постепенно скручивал ему мозги, забивая сознание на хоть и не большую, но часть. В это самое время он мог продуктивно сидеть за своим рабочим столом заваленным чертежами, заполняя большеформатные листы бумаги. Вычерчивал бы точные линии, делал расчёты, попутно подкладывая что-нибудь увесистое под загибающееся края, что, как правило, так предательски любили загибаться вовнутрь.       А вместо этого происходит следующее: нервно расхаживает по комнате, желая разгромить здесь всё к чертям. Разломать всё на мелкие куски, чтобы не осталось ничего, что могло бы напоминать о прежнем положении вещей, мебели, которой и так было не слишком много. Ему в принципе было всё равно, что находится в помещении. Главным атрибутом его деятельности был рабочий стол, и то, что хранилось на нём и внутри него. Стопки скомканной или же нет бумаги, письменные принадлежности, сточенные обломанные карандаши. Всё это в своей совокупности и был сам Карл — простота и одновременный хаос, вперемешку с сигарным дымом, который он так неторопливо выпускал из приоткрытого рта. — Её нельзя оставлять.       Очередной и простой мыслительный процесс и как всегда вслух. Самое верное решение, которое он только может принять. — Ей не место здесь, — более грубо проговорил мужчина, стягивая с переносицы очки, оголяя холод за гладкой радужкой глаз.       И это являлось правдой во всех допустимых смыслах. С расчётливой сталью в глазах, он вскрывал черепушки трупов, копошился в их внутренностях, буквально пребывая по локоть в крови. Вытаскивал органы, вдыхая всю «прелесть» запаха крови и разложения. Вся эта откровенная мерзость, от которой буквально могло тошнить, но только не его. Такие виды нисколько не мешали ему отстраняться от человеческой внутренней составляющей, полностью погружаясь в процесс, воспринимая людей не иначе, чем инструмент для достижения своих целей.       Не успокаивался, не мог нормально фокусироваться на своих чертежах. Попросту сел на стул и устало опустил плечи. Усталость же та была совсем иного толка. Физически практически не ощущалась, не имела прежней весомости. Всё становилось гораздо сложнее, когда она начинала исходить откуда-то изнутри. Ровно так же, как и сейчас.       Сидя среди лёгкой тишины, разбавляемой еле слышным гудящим шумом, Хайзенберг снова погрузился куда-то вглубь самого себя, заглядывая в самые отдалённые части собственного «я». Много думал, стараясь как можно сильнее отстраниться от той, что всё ещё находилась в операционной. До мельчайших подробностей думал, как расправиться с ней как можно скорее. Продумывал, как сделать это, не прилагая собственноручных усилий. Одним из самых простых вариантов был бы выпустить девку в свободное бегство по фабрике, где её однозначно найдут последствия его инженерного разума. Но было ещё одно весомое но — сколько бы ни убеждал себя, всё равно её смерть будет на его же руках. Как и неминуемая и мучительная смерть предыдущих, которых он так же отправлял на убой к другим владыкам.       Это ничего не меняет, и это никогда не сделает его ничуть лучше. Он не пытается быть лучше, просто не хочет уподобиться им. Рассудок скатывается всё дальше в бездну теперь его, уже давно бесшумного отчаянья. Оно больше не вопит во всю глотку, лишь молчаливо скребёт изнутри и ускользает на самое дно. На самое грёбаное дно, откуда уже не будет выхода. Откуда уже не будет смысла выходить.       Его свобода ускользала сквозь пальцы. Рассыпалась в пыль, оседая в лёгких с примесью крохотных частичек металла. Оседала тоненьким слоем пыли, на стопках книг, к которым он не притрагивался достаточно давно.       Он не привык принимать решения спонтанно. Спонтанность — вообще шутка ненадёжная и одновременно глупая. Он уже было собирался встать со стула, пробыв примерно в одном положении неизвестно, сколько времени, заметил, как блеснул медальон, подсвеченный светом лампы. Чуть прохладная поверхность под огрубевшими подушечками пальцев. Еле заметным движением он приоткрывает медальон, получая по факту ничего примечательного для себя. Крохотная фотография и та была повреждена. Оборванна чуть больше чем на половину, оставившая только лицо одной особы, что так сильно была схожа с ней. Медные волосы казались гораздо ярче, как и улыбка, искренне направленная на объектив фотоаппарата. Запечатлённая явно в какой-то светлый период жизни. А после он взглянул на другую половинку, с выведенными вдавленными буквами. «Всегда освещай путь своей лучезарной улыбкой. С любовью, Мама»       Кусок фотографии еле держался в углублении медальона, что позволило с лёгкостью вытащить её оттуда. Перевернул, различая на чуть пожелтевшей поверхности имя. Женское имя. «Рейчел»       Воздух в помещении отдавал горечью сигарного дыма, с нотками чего-то пряного. Всегда отдавало по-разному, а он, как всегда, не особо придавал этому значение. Пока он продолжал всматриваться в кусок фотографии, мысленно делая предположение, что её слова могли быть более чем правдой. И если эта забывчивость не является последствием перенесённого стресса, то тогда это действительно проблема. По большей части для неё самой, но для его головной боли станет гораздо больше благоприятных условий. Догадки о Миранде всё ещё были под жирным вопросом. И если она действительно не в курсе, можно ли использовать её же незнание против неё самой? Или, может быть, это очередная проверка на преданность и покорность? Такой вариант тоже мог быть возможным. И хоть он никогда не выдавал своих искренних намерений на её счёт, всё же, к его сожалению, эта сука была далеко не тупой.       Характерный скрип двери — и Хайзенберг быстро направился по узкому коридору, попутно поднимая тот самый плед, что она обронила впоследствии их небольшой борьбы, имевшей под собой лишь название.

***

      Сквозь шумные вздохи и вздрагивания тела от дикого холода, девушка думала, много думала, попутно извлекая из себя невнятные словосочетания. Блуждала среди собственного сознания, пытаясь вычленить оттуда хоть что-то, похожее на воспоминания, крохотные обрывки, но безуспешно. Обречённое убеждение всё больше терзало её душу — она не выберется отсюда, хоть и до последнего думала, что сбежать всё же удастся. Может быть. Но того, что она видела, было более чем достаточно, чтобы надежда медленно гасла, растворяясь среди неконтролируемых всплесков паники и странных неестественных звуков, исходящих откуда-то снизу, или сверху, или со всех сторон сразу. Словно скребли чем-то тяжёлым об пол. В какой-то момент, она могла поклясться, что расслышала отдалённые хрипящие звуки, издаваемые человеком, но очередная волна мороси по коже всё же пробежала. Всё это в своей совокупности отдавало какой-то дикостью и неадекватностью происходящего.       Плечо более не болело, как и все остальные части тела, кроме запястий, на которых уже проступили отчётливые следы от его пальцев. Прикасается к коже, чуть сдавливая. Неприятно и невыносимо холодно.       Дверь с грохотом срывается с петель и отодвигается в сторону, попутно впуская его в помещение. Вскакивает на стуле, сжимаясь всем телом. Помимо настоящего бардака в голове, в непрерывном потоке смешанных мыслей, прибавилась простая констатация происходящего — он просто каким-то неведанным образом способен управлять металлом, и это не просто пугало, а выводило её состояние на кой-то новый уровень паники. Казалось, сознание вот-вот погрузится в очередной и беспамятный непроизвольный сон. В неё полетел скомканный плед, что так удачно приземлился прямо на её согнутые колени. — Пошли, — сухо проговорил Хайзенберг, выходя из операционной.       Это было неожиданно, даже для него. И ни в какое сравнение не шло с его поведением до этого. Подобная отрешённость от происходящего позволила ему держать несдержанное раздражение в узде, иначе у неё будут большие неприятности. Молчаливо дожидался в коридоре, пока она, наконец, соизволит выйти. И, несмотря на откровенный ужас в этих зелёных глазах, девушка вышла. Медленно, настороженно, рассеяно смотрела по сторонам, делая излишне медленные шаги. Укуталась в плед настолько сильно, отчего видно было разве что пальцы рук, ноги до уровня колен и лицо, обрамляемое медными волосами. — Куда?       Всё ещё непривычно, и, кажется, для них обоих. Для неё собственный голос был абсолютно чужим, а ему было попросту непривычно слышать что-то совсем отличающееся от всех остальных звуков, извлекаемых его обителью. Молчаливо уставился на неё, с чёткой и крайне надоедливой мыслью о том, насколько она не для этого места. Насколько сильно она не отсюда. Каждый её изгиб, каждая форма была настолько чуждой, как и голос. Тихий, настороженный, но мелодичный.       Ему не нужно было это распознавать. Он вообще не должен такое распознавать. Это вообще не должно оставаться в его голове. Не должно забивать разум. Пристально всматривался в радужку её глаз, желая получить прямой контакт. Та же, в свою очередь, просто бегло отводила взгляд, явно прижимая к себе ткань пледа.       Страх сливался с чем-то совершенно другим. Мельком поглядывала на его лицо, различая определённые очертания. Обычные и…. человеческие. По крайней мере, без очков он не выглядел настолько устрашающе. По крайней мере, сейчас она смогла распознать среди этой холодной грубости что-то, приблизительно схожее с простыми человеческими очертаниями. С серостью в глазах. Среди свисающих тёмных волос, с очевидно проглядывающей сединой. Среди густой растительности на лице.       Не имея ровным счётом никакого представления о своей дальнейшей судьбе, девушка сделала ещё один столь робкий шаг. — Шагай вперёд и не задавай тупых вопросов, — в грубости ему было не занимать, да и лишний раз прикасаться к ней он тоже не желал.       Чуть шатаясь из стороны в сторону, продолжала покорно идти вперёд по бесконечно протяжённой линии, состоящей только из редко попадающихся дверей, одиноко расположенных среди тускло подсвеченных ламп. Каждая шаг её босых стоп давался с большим усилием, поэтому стоило только наткнуться на что-нибудь слишком жёсткое, она в ту же секунду сбавляла шаг, попутно ощущая спиной весь накал раздражённых ощущений, исходящих от него. Стоял столь близко, отчего она могла чётко уловить его дыхание прямо на затылке. И именно сам факт такого сближения подталкивал переступать сквозь болезненные ощущения.       Минуя коридор и одну небольшую лестницу, перед ней предстало помещение, именуемое не иначе, чем душевая. Стало не по себе. Стоило только начать пятиться назад, как снова столкнулась с ним. Невольно спина коснулась его груди, прежде чем Хайзенберг снова сжал свои пальцы на предплечье, заталкивая её в помещение. — Советую долго не задерживаться.       Хлопок двери позволил ей дышать чуть спокойнее, оставаясь в полном одиночестве, среди череды смешанных чувств.       Столь странный жест добродетели с его стороны. Непозволительный и без малейшей возможности объяснить собственные действия, собственные решения. Возможно, обыкновенная вода и одежда растормошит её, и между ними, наконец, состоится полноценный диалог. Помимо непреодолимого желания выудить из неё информацию о возможной связи с Мирандой, его разум волновало ещё кое-что, что он списывал на обыкновенное любопытство. Сам того не осознавая, он продолжал обманывать себя самого.       Быть может всё гораздо проще, чем кажется на первый взгляд. Быть может, в этих напуганных глазах, что отдавали яркими отливами зелёных оттенков, Карл видел обыкновенную простоту и человечность. Среди этой яркой и сильно вьющейся меди он различал слишком чужеродное противоречие, что столь сильно не вписывалось ни во что здесь.       Своей кроткой яркостью она была подобна крохотному огоньку во мраке этих земель. В леденящем мраке его фабрики.       Ярче рассвета может быть лишь пламя в ночи.       Но не для него...