Я покажу тебе Стокгольм

      Назвать худший день в собственной жизни — задача не из лёгких. Согласитесь, сложно так сходу и сразу определить ту дату, которую вы по праву можете назвать кошмарной, такой, из-за которой вам пришлось много страдать или было ужасно нелегко. Может, морально, может, даже физически — всё это не имеет никакого значения. Габриэль был убеждён: всё в жизни относительно. Само же существование человеческое подобно серой полосе, что смешивает в себе белые и чёрные полосы, безоговорочно сливая их в единое целое, без шансов на привычную для большинства условную дискретность. А цвет каждой из полос всякий волен определять для себя сам.       Пессимисты же со своим извечным и уже всем давно надоевшим нытьём всегда твердили о несправедливости судьбы, хотя сами не желали и палец об палец ударить. А если и всё-таки соизволяли провернуть подобное (что, разумеется, случалось, по мнению Габриэля, с такой же частотой, как и наступало двадцать девятое февраля), всё равно до смешного притворно обесценивали свой труд, надеясь на двойную похвалу. Жалкие существа.       Оптимисты, быть может, и были чем-то лучше своих полных противоположностей, но всё равно всё их превозношение перед первыми сходило на твёрдое и беспрекословное «нет», когда они то радовались каждой птичке, которой являлась даже не какая-нибудь синица, а самая настоящая курица за окном их фермы в старой, никому не известной деревеньке, то без умолку трещали о том, что каждый достоин лучшего. Бред сумасшедшего.       Достоин лучшего тот, кто не делит жизнь на полосы, кто не плачется каждый день в жилетку матери или отцу, а встаёт с колен и идёт на работу. Да, пусть паршивую и уродливую, пусть низкооплачиваемую и почти никому не нужную, но всё же работу. Не превозносит её перед остальными, не принижает её в надежде на поблажки. Просто старается и делает то, что должен. Каждый день трудится в поте лица для того, чтобы, пусть не через год, не через два, но через пять, десять лет, достичь того результата, к которому стремился изначально. И тогда в каждом дне для человека будет и что-то плохое в виде физической усталости и измождённости, и что-то хорошее — например, чаевые, которые никогда не бывают лишними. Именно такой человек, проживающий свои дни без приукрашивания, трезво и рассудительно, будет иметь право судить о лучших и худших днях.       Так думал Габриэль Агрест — успешный тридцатилетний дизайнер, несколько лет назад начавший своё дело и основавший уже целую модную империю. Агрест был настоящим реалистом, можно сказать, до мозга костей. Не было для него каждодневных взлётов и падений, не любил он драматизировать и привлекать к себе этой драматизацией внимание. Единственный его взлёт был тогда, когда он стал известен в широких кругах благодаря Одри. А падение… О падениях он предпочитал не вспоминать просто так. Всё же он лучший дизайнер Парижа. Да, все свои неудачи Агрест помнил, но лишний раз анализировать их — тут даже стальные нервы не выдержали бы.       И всё же каждый человек рано или поздно может поступиться своими принципами. Даже самый стойкий.       Худший день? Он настал сегодня. — Мсье Агрест, вам письмо от…

***

      Мертва. Она, чёрт возьми, мертва!       Агрест запустил длинные пальцы в пепельные пряди, что уже встали дыбом от такой новости, и потихоньку съехал по спинке стула. Письмо явно было написано давно. Может, лет десять назад, может, больше. Его старость выдавала уже пожелтевшая, даже какая-то жалкая, бумага и такие ровные, чуть ли не каллиграфические штрихи от ручки на ней. Да, точно не меньше десяти лет назад. Бабушка ведь была слепа. А сколько времени? Чёрт его знает. Габриэль зажмурил глаза и стиснул зубы, пальцы его напряглись и уже были готовы вырвать все волосы, которые только имелись на его голове, пока он вдруг не услышал тот же писклявый женский голос, что и вернул его из горьких размышлений в не менее суровую реальность. — Мсье, с вами все?.. — Какого чёрта ты ещё здесь?! — Резкий и достаточно грубый тон заставил, кажется, если не расплакаться, то явно замереть в холодном ужасе. Рыжая девчушка коротко кивнула, пролепетала себе под нос извинения и, скорее всего, молясь о том, чтобы её не уволили тотчас же, смылась в приёмную. Однако Агресту было отнюдь не до этого. Бабушка…       Бабушка была самым добрым человеком и к тому же обладала исключительной мудростью. Да, к старости подобным любят похвастать многие, но вот мадам, или, как её называли на Родине в Лондоне, миссис Портер, была не из тех. Своей мудростью она не кичилась перед соседями, а даже наоборот говорила с ними особенно мало. Может, не считала достойными, может, просто ей было скучно с ними — Габриэль не знал. Бабушка никогда поднимала эту тему при них, внуках. Кстати, у мадам Портер (всё же так Габриэль величал её, ибо было просто удобней) было шестеро внуков, которым она хоть и говорила, что дарила свою любовь и заботу в равной мере, но Агрест всё равно чувствовал где-то в глубине души, что именно он и был её любимчиком. Да, как те самые любимые учителями ребята, так и Габриэль, будучи совсем ещё мальцом, мог уцепить побольше конфет или, пока все гуляли, слушать мудрость старушки о том, как не поддаваться на провокации или достойно отвечать на них же.       А он даже не знал, как долго бабушка была слепа. А она звала его к себе. В Лондон. Неоднократно. А что он ей отвечал? «Потом»? «Не сейчас»? «Занят»? Какой же он эгоист… А теперь?.. А теперь всё. Письмо заверили нотариально. Первые строки… Дорогой мой Габриэль! Если ты это читаешь, значит, меня больше нет…       Крупная, но такая редкая слеза очертила линию ярко выраженной скулы. Никогда не было настолько больно, настолько тоскливо и паршиво от самого себя. Но надо собраться. Вздох. Настолько глубокий, будто этим вбиранием воздуха Агрест хотел разорвать свои лёгкие. А может, и хотел… Дорогой мой Габриэль! Если ты это читаешь, значит, меня больше нет в этом мире с вами. Но не грусти! Я знаю, что ты у меня мальчик сильный и со всем справишься. Береги только Элизабет. Она будет переживать эту утрату долго. Я пишу тебе совсем не для того, чтобы на твоих изрядно исхудавших от вечного недоедания и недосыпа щеках появлялись солёные капли, увольте! Габриэль, я знаю, что моя кончина близка. Ты знаешь, ну или догадываешься, что всегда был моим самым любимым внуком. Милый мой Габи, так оно и есть. И это неспроста всё. Я видела в тебе задатки великого дипломата, даже хорошего манипулятора и чудесного мужчины ещё даже тогда, когда твой отец только-только наконец-таки отпустил тебя к нам в Лондон в трёхлетнем возрасте. Ты уже тогда отличался от всех братьев и сестёр. И я знала, какой выбор я сделаю. Пойми, что я не сумасшедшая. Верь мне, внучок. Испокон веков наша семья хранила талисманы. Род Портеров по праву являлся родом-хранителем магических артефактов, которые все до единого находились в шкатулке чудес, что от поколения к поколению передавалась из рук в руки в нашей семье. Однако несколько сотен лет назад представители одного китайского рода самозванцев выкрали у моего многократно прадеда ту самую магическую шкатулку. Удалось спасти только два талисмана. Теперь они полностью в твоей власти, внучок. Лишь надень один из них, и твой квами всё тебе расскажет. Найди себе союзника, который ни при каких обстоятельствах не подставит тебя, того, кому ты сможешь доверять. И только тогда ты сможешь вернуть себе то, что принадлежит нашему роду по праву. Ты — истинный хранитель шкатулки чудес, и никто другой не в праве отобрать у тебя то, что принадлежит тебе и твоим предкам. Помни об этом. С любовью, твоя уже покойная бабушка. P.S. Не используй оба талисмана в одиночку! P.S.S. Помни, что я люблю тебя. Если письмо пришло зимой, не забывай надевать шапку!       Слёзы. Теперь это была далеко не одна большая капля где-то в верхней части скулы. Вовсе нет. Солоноватые капельки, словно росинки в лесу ранним утром, стекали по впалым щекам, широкому подбородку и, едва ли задерживаясь на нём, падали куда-то вниз: то ли на колени, то ли на стол, то ли на рубашку — Габриэль уже не следил за этим.       Бабушка была единственным, наверное, человеком, после слов которого Агрест мог позволить себе пустить слёзу. Ни о какой «скупой мужской» речи не могло и идти. Громкий удар кулаком по столу, да ещё и такой, от которого рамка, в которой уже покоилась фотография такой жизнерадостной и даже относительно молодой мадам Портер, буквально подпрыгнула. И всё же покоилась.       Взгляд скользнул по письму ещё раз и ещё раз. Сентиментальность потихоньку, но всё же сходила на нет, заставляя Габриэля теперь уже вчитаться в эти строки, некоторые из коих уже поплыли от его же слёз. Чёрт. Агрест даже попытался убрать письмо, отложить его от себя подальше, взглянуть на эту серую обыденность центрального Парижа, но, как это часто случается, руки сами тянулись к заветной бумаге. Он же не сбрендил? Он же не разучился читать? К тому же бабушка писала по-французски. Может, это она перепутала какие-нибудь слова?.. Что за «квами», например?       Она говорила про два талисмана. Может, перепутала с брошью? Габриэль настороженно нахмурился, когда в очередной раз обратил внимание на собственный письменный стол. Недалеко от распечатанного конверта лежал, весь скомканный и потрёпанный настолько, что казалось, будто ему лет двадцать уже, свёрток пергамента. Агрест поначалу даже не заметил его. Поправив очки, которые от постоянного наклона головы норовили уже давно съехать с переносицы, Габриэль взял пергамент в руки. В нём и правда что-то лежало. Длинные мужские пальцы медленно и даже нерешительно открыли сверток. Как Агрест и думал. Две броши: мотылёк и павлин. Какая аккуратная работа, наверное, даже ручная. Облегчённый вздох пронёсся волной шума по кабинету — настолько в нём было тихо. Конечно, бабушка что-то себе надумала. Никаких квами нет. Может, она имела в виду «kway»* или «kami»? ** Может быть, сейчас в его руках две броши, которые ценны для китайского народа. Возможно, они олицетворяют собой какие-то китайские божества и входят в определённую ювелирную коллекцию, которую кто-то как раз и выкрал… Да, так это звучало намного разумней и понятней.       И наверняка бабушка хотела передать эти талисманы внуку лишь затем, чтобы он берёг их или, может, носил сам. Ну точно! Она же так часто говорила про избранницу. Ту самую загадочную фигуру в ярком мареве заката, о которой Габриэль и думать не смел. Эта фигура была не известна доселе никому. Нет, не потому что ему были неинтересны девушки как таковые. А просто потому, что Агрест не видел смысла в женитьбе. Быть может, родители были правы, и он просто ещё не нашёл «ту самую», а может быть и так, что и не найдёт. Не искал ведь никогда особо, ограничиваясь случайными связями. Пытался поддерживать серьёзные отношения раза два за всю жизнь, и обе эти попытки в виде длинноногих брюнеток оказывались весьма провальными. Цветы, свидания, кино, шампанское… та ещё слащавость. Не любил Габриэль шампанское, можно сказать, даже терпеть не мог.       Но тотальное неустройство его личной жизни никак не сказывалось на отношении к наследству от бабушки. Потому, немного лениво повертев в руках брошь в виде четырёхкрылой бабочки, Габриэль с тяжёлым вздохом прицепил её к своей рубашке, прямо под галстук. Всё же казалась она ему не особо подходящей для сегодняшнего голубого тона. Закрывая глаза в очередной раз, Агрест словно прощался с бабушкой. Его ведь даже не позвали на похороны… Очки снова налезли на переносицу, правда не без помощи. В этот момент Габриэль ещё даже предположить не мог, что его ожидало. — Хозяин? Как ваше имя? — как гром среди ясного неба… — Пресвятая Дева Мария… — только и вырвалось с уст Агреста, когда он, уже было решив, что спятил, всё же открыл глаза и увидел перед собой… огромного фиолетового жука. Неужели стресс от смерти бабушки развил в сознании Габриэля нечто вроде шизофрении? — Нет-нет, хозяин! — Моль замельтешила перед носом, но Агрест был не в состоянии даже отогнать её от себя. Он лишь стоял, словно статуя, и следил за плодом своего воображения. Причём весьма назойливым. — Я ваш квами. Нууру.       Теория, которую выстроил Агрест в своей голове весьма логической цепочкой, в одночасье рухнула. Рассыпалась на мелкие осколки, и невозможно было сложить этот чёртов пазл заново. Квами? Это что-то… настоящее?       Нет. Он, определённо, шизофреник.