i wanna be yours

— i wanna be your master. У него в глазах ад, из которого все черти уже давно свалили. Карие, пронзительные, смотрят с достоинством. Прогибают под себя, заставляют не отрываться. Дамиано, кажется, уже давно не человек. Он манипулирует, дергает за ниточки. Он никогда ничего не обещает. Он выбирает из множества и берет, и, знаешь, это похоже и есть твоя награда. Он выбирает тебя. Ты обожглась о влажный взгляд еще тогда — в толпе, на концерте. Он пел тебе, ты уверенна. И тебе совершенно насрать, если кроме тебя там было около пары сотен таких же, жаждущих внимания этого искусителя. Это так потешило самолюбие, ведь ты не знала, что чуть позже Давид заберет все до остатка. А если тебе и оставались какие-то крохи эгоизма, то они уже давно покоятся под увесистым каблуком его лакированных ботинок. На тебе были чулки в крупную сетку в день вашего знакомства. Напомнить что с ними стало? Боже, дуреха. О чем ты только что подумала? Совсем не помнишь? Перебрав с дешевым джином, что получила у кого-то в безумной толпе, ты резво скатилась по лестнице на выходе из клуба. Ты ведь та еще паршивая кошка, поэтому приземлилась не только на лапы, но и прочертила коленками несколько достаточно острых ступенек. Ты запомнишь этот его смешок надолго (навсегда). Прямо над головой, уставший, дерзкий и слегка глумливый. Поднимаешь голову с привычной для себя пьяной уверенностью, готовая заткнуть рот уроду, что посмел насмехаться над твоей грацией. Урод совсем даже не урод. Как ты потом выяснишь, нужно было смотреть не только на идеальные скулы и вьющиеся волосы. Дамиано на сцене был не таким опасным, как этот, что заставляет закрыться твой рот, полный грязных оскорблений. Щелкаешь зубами и сглатываешь, не понимаешь куда вмиг пропала толпа фанатов, вываливающихся из клуба. Он сказал тогда, что ты поздняя пташка, схватил за локти, чтобы не мучить израненные ладошки, и поставил на ноги. В росте это вас не сровняло, уткнулась взглядом в широкую грудь, обтянутую простой белой майкой. Дура, нужно было бежать. Он давал тебе этот шанс много раз, помнишь? Спросил тогда жива ли ты, не кружится ли голова, какая любимая песня из нового альбома? Помнишь, как ответила лишь на последний вопрос, и ведь все еще втыкала в его грудь, пытаясь различить черные линии татуировок. Он рассмеялся, а бархат его голоса озвучил мысль о том, что тебе нужна помощь, как минимум в залечивании ран на коленках, как максимум в экстренном кодировании. Ты, наверное, всегда хотела помнить день вашего знакомства чуть лучше. Тебе не хватало обрывков памяти, в которых вы едете в такси, он поддерживает тебя за талию, пытаясь воткнуть ключ в дверь, и бах! Ты вздыхаешь полной грудью, словно просыпаешься от долгого и яркого сна. Понимание того, что тебя разбудило приходит ни сразу. Дамиано стоит над ванной, в которой ты растянулась, и пытается давить улыбку. Он говорит доброе утро, а ты хрипишь о том, что добрым оно не бывает, если ты проснулся от холодного душа. Вода кажется везде, это отрезвляет, но и приносит мерзкую боль содранной коже на коленках и ладонях. Давид называет тебя принцессой, склоняется в реверансе, предлагая донести до покоев соответственно — на руках. Ты наконец-то даешь себе выругаться, выбираешься из ванны не очень грациозно, всем своим видом показывая, что настоящие принцессы не страдают от похмелья. Ты помнишь как он приносит аптечку, резко вздрагиваешь, когда руки Дамиано рвут колготки чуть больше. Впериваешь в нахала взгляд, дикий и испуганный, а он лишь хмыкает и пытается обработать раны не слишком хреново. Вы ведь тогда даже не переспали, удивительно. Он что-то сказал о нерадивых фанатках, о которых должен заботиться, а ты промычала что-то о том, что вовсе не фанатка и единственный горячий человек в их группе — это девушка-басистка. Ты думала, что он считал тебя чокнутой, когда подогревал готовую пасту в микроволновке. Вы ели в тишине, и ты услышала от него тогда то, во что сразу не поверила. Дамиано сказал, что ты вовсе не в его вкусе, но взгляд у тебя цепляющий. Запомнил, значит, и держал на прицеле добрую часть концерта. Он спросил писали ли про тебя песни и расхохотался, не сдерживаясь, на твой ответ о небезызвестной феличите. Ты старалась держаться отчужденно, не показывая своей нервозности и дикого желания потрогать мягкие, даже на первый взгляд, кудри. Дура, не убежала. Капкан, щелчок. Колготки так и остались на тебе той ночью, порванные, конечно. Ты не стянула их, использовала как манифест, не понимала как уже тогда обманывалась. Под раннее римское утро исчезать из чужой квартиры было легко. Но ты похоже никогда не умела делать что-то тихо. Пойманная у дверей, когда пыталась натянуть идиотские туфли, что уже натерли на ногах ужасные мозоли. Он не хватал тебя за руки, не останавливал, лишь стоял, уперевшись о косяк двери, и улыбался, глядя на твои попытки справиться с неудобной обувью. Тебе давали шанс сбежать, дурочка. Но это был последний. Не стоит напоминать, как ты психанула и скинула с себя туфли? А о том, как пронеслась через прихожую и остановилась перед Дамиано как вкопанная? Он тогда задал разумный вопрос, но ты ведь не услышала, правда? Потянулась к темным волосам и намотала прядь на палец израненной руки. Сказала тогда, что они действительно мягкие, удержалась, чтобы не потянуться и не уткнуться носом в жилистую шею, вдыхая идиотски правильный запах, чувствуя горячую кожу над своей. Ему и не нужно было, чтобы ты это делала. Он все понял, ты не первая. Капкан уже давно щелкнул, не оставляя призрачную надежду выбраться. Просто либо ты была достаточно чокнутой, чтобы его заинтересовать, либо во всем были виноваты твои глаза, которые он ранее уже заметил. Когда ты шла от его квартиры по утреннему Риму, а на твоей щеке был запечатан единственный поцелуй, ты понимала, что просто так тебя уже не отпустят. На плечи был накинут объемный пиджак, а на ногах удобные тапочки, на несколько размеров больше нужного. Кажется, ты все же оставила у Дамиано туфли.

***

Ты не в капкане, ты в бездне. Искры будут сыпаться постепенно, с каждым разом все больше. Он прогнет тебя, он отметит тебя. Уже отметил, дурочка. После будут и порванные колготки, и красная помада на его губах, и щемящая нежность пополам со сжигающей нахрен все страстью. Он тебя просто так не отпустит. А ты, похоже, и не очень хочешь. Закусываешь губы и вспоминаешь любимую песню из его нового альбома. Закрываешь глаза, выдыхаешь и тебе практически мерещится его взгляд, когда ты пропеваешь первую строчку: — i wanna be your slave.