i wanna be yours

Дамиано ненавидел драму. В его жизни ей есть место лишь в пронзительных текстах песен. Парень жил одной горящей секундой, в которой существовали огненный драйв и хрупкая случайность. Хаотичность пленяла, дарила свободу, ни к чему не обязывала. Хотелось гореть с каждым днем сильнее и сильнее, чтобы в конце собственного жизненного пути не осталось сожалений. Он напрягал челюсть, стрелял глазами с идеальным смоки-айз, перехватывал микрофон поудобней и шел по сцене, чувствуя, что к его ногам падает все больше и больше юных душ. Он пел о любви, верности, сексе, смехе, страхе и сумасшествии. Пел так, что никто и не догадался бы о том, что он до конца не разобрался ни в одном из этих ощущений. — Мы же совершенно не задумываемся, когда будим других людей. А ты представь, если бы тебя разбудили во время долгого и яркого сна, что бы ты почувствовал? Она сидит такая домашняя и простая, в объемном пучке на макушке торчит ручка. Сидит в очках, обложилась толстыми книгами, открыла тяжелую тетрадь и пытается не залить ее к чертям чернилами, когда жмет на стержень сильнее, чем нужно. Она настолько привычна в своей естественности, что кажется была в этой музыкальной студии всегда. Учила свои заумные основы политологии или другую херню, написанную ботаниками для ботаников. Его пташка просто делает то, что должна, а в его груди просыпается необоснованный трепет от одного ее существования рядом с ним. — Ты же вроде хотела в кратчайшие сроки подготовиться к экзамену, а в итоге сидишь и задаешь мне философские вопросы. Напомни, к какому предмету ты вообще готовишься? Дамиано дурачится, смачивает свои слова первосортным сарказмом. Он знает, что поплатится за это до того момента, как в него летит небольшая подушка. Девушка смеется, мстит ему совершенно по-детски, не скрывает как рада, что пущенный ею снаряд попал в цель. Солисту не стоит даже думать о том, что в его сердце она тоже в свое время метко выстрелила. Продолжает стрелять и сейчас, иногда дробью, иногда одиночными выстрелами, как повезет. — Политическая психология! Ты как моя мать, ей тоже нужно повторять простые вещи по сто раз, никогда не запоминает названия моих дисциплин с первого, а потом переспрашивает. Дурак! — Так это я дурак, а не ты, читающая одну и ту же страницу уже около часа? Он издевается. Знает, как ее концентрация зависит от обстановки, знает, как ей в принципе сложно собраться, а не плюнуть на все и подать заявление на отчисление. Пташка не сдается, собирается, превозмогает свои лень и несобранность. Течет мыслями в потоке их репетиции, они для нее как фоновый плейлист музыки для учебы, стимулируют запоминать больше одного слова в минуту. Девушка уже несколько дней зависает в их студии, разложила свой учебный лагерь, оккупировав красный кожаный диван. Ворует пиццу из холодильника, пьет литрами кофе, что ей таскает неравнодушная Виктория. Басистка никогда не умела варить что-то лучше мутной жижи, поэтому не прыгает выше головы и заваривает разводимый или приносит кофейные шедевры из ближайшего старбакса. Дамиано лишь умиляется этому странному виду заботы, сдерживает себя, чтобы не наговорить какой-нибудь ненужной хрени. Сцена с разбитой Де Анжелис, что мокла под дождем, опустившись на корточки, воскресает под веками, и Давид клянется — такое он не забудет никогда. Отпечатает на подкорке, чтобы в следующий раз, когда ему захочется непредусмотрительно открыть свой рот, пришлось бы только смиренно щелкнуть зубами и выкинуть всю свою неуместную ревность нахрен. Когда его девушка поцеловала его лучшую подругу, голову не покидало странное ощущение правильности этого ее жеста. Она посмотрела на него до того, как сделать это, и в ее взгляде было все, кроме извинений. Страх, некое безумие, нежность, но никакого «прости, я сделаю глупость». Ее уверенность была железной, она приняла решение, за которое не собиралась гореть в аду недопонимания и осуждения. Готова была принять все последствия, какими бы они ни были. Да, она действительно поступила правильно. — Дамиано, алло! Ты со мной? Его пташка машет ладошкой перед его лицом, привлекает внимание. Обеспокоенная его внезапным вылетом из реальности, пытается вернуть на бренную землю, к себе. Давид и так чувствует их близость до самых мельчайших осколков своей грешной души. — С тобой. Не беспокойся, пташка. Просто не выспался, слишком много думаю в последнее время. — О, это на тебя совершенно не похоже. Виктория идеальная до кончиков ногтей с обновленным красным лаком. Подплывает к ним беззвучно, несет себя уверенно, благородно. Никто не умеет носить мини-юбки так, как это делает она. Сарказм переполняет ее слова, девушка жмурится, морщит маленький носик. На то, что она вернула прежнюю себя, любо дорого смотреть. — Де Анжелис, ты что, уже разобралась с новой басухой, или я не понимаю, откуда у тебя свободное время стебать меня и отвлекать мою девушку от зубрежки? — С этим ты прекрасно справляешься самостоятельно. И с первым, и со вторым. Пташка хохочет с ее реплики. Жмется ближе к Вики, которая присела на диван рядом. — Солнце, ты в действительности светишься! Так возбуждает покупка новенькой гитары или есть еще повод для твоей довольной рожицы? Басистка ухмыляться, пристально глядит то на Дамиано, то на нерадивую студентку. Крутит пальцами новую жемчужную сережку в ухе, такую солист у нее еще не видел. Наводить интригу она всегда была отменной мастерицей. — Я в очередной раз влюбилась. — Вау! И кто этот счастливец? — Счастливица. Де Анжелис бескомпромиссно поправляет Давида, стреляет взглядом, по которому даже тупому будет все понятно. Смотри, я иду дальше. Больше можешь не охранять честь своей пташки от моих посягательств. Ой, очень хотелось. Дамиано насупливается, не успевает даже скрыть детское разочарование концом их соперничества. Как же глупо он себя ведет, даже праведный стыд ему не знаком. Его девушка блещет проницательностью и чудесами дипломатии, не зря все-таки учит всю эту лабуду. Понимает ситуацию в корне, хватает руки басистки в свои в особо доверительном жесте. Смотрит горящими глазами и начинает расспрашивать обо всем. — Сколько ей лет? Как зовут? Как выглядит? Есть фото? Хочу знать все! Боже, это так круто, Вики! Дамиано срочно нужна сигарета и выкинуть из головы лишний мусор. Радость за похождения подруги смешивается вместе с неразберихой в голове, волнением и неопределенностью. Ощущение уюта рядом со своей пташкой пропадает, стоит только Виктории появится на горизонте. Блять, ну что за приколы. Вроде уже проходил этот этап слепой ревности и собственничества. Он уже упоминал как ненавидит драму? Больше он ненавидит только то, как легко поддается ей самостоятельно, завися от ситуации. Завися от людей, которыми очень дорожит. — Знаешь, это наверное круто сразу определять, что тебе нравится человек. Не ходить кругами, влюбляться в жесты и слова, не загадывать ничего и ничего не ждать. Это даже ценно… Дамиано, а ты куда? — Проветрюсь. Ничего более, ему не нужно, чтобы она еще и за него волновалась сверх меры. Пусть слушает оду о любви от Виктории, ведет дурацкие разговоры, совсем забыв о всей своей учебе. Ей наверное нужно чуть меньше его в своей жизни, чтобы не переживать случайных маленьких стрессов каждый день. — Накинь куртку! Там прохладно. Кричит вслед, по голосу слышно как волнуется. Он заставляет ее делать это уже просто своим присутствием. — Не волнуйся, милая. Меня греет мое горячее сердце. Он дурачится, оборачивается, посылая девушке воздушный поцелуй. Идиот. Когда-нибудь он основательно поумнеет. Томас понимает все без слов, кидает ему новую пачку сигарет. Смотрит своими родными драматичными глазами с мягкой поволокой. Влюбись Дамиано в него, не было бы столько рассуждений и сомнений в своей адекватности. Влюбись Дамиано в Итана, что тоже было бы неплохо и абсолютно точно не так сложно. Никотин легко обжигает легкие своей пряной мягкостью. Течет вместо крови по венам, задает тягучее настроение, вытряхивает лишнее из головы. Солист стоит у черного выхода, скрипит сердцем, пытаясь задушить недовольство собой. Он такой ребенок. Боится нырнуть в глубину собственных чувств, ведь в итоге может захлебнуться, не выплыть. Не было раньше такого в его жизни. Он не задумывался, прожигал себя на полную, игнорировал последствия. Горел для себя, горел для людей. Но никогда не горел ради кого-то. Дамиано чувствует себя таким маленьким и бессильным, как будто это все и вовсе не он. Личная слабость пробуждается, показывает себя. Ощущение, далекое и забытое, душит так, что даже самое действенное противоядие (сигарета) не спасает. Подростком он часто чувствовал, что очень много не может. Позволял себе плакать от бессилия, разочаровываться в простых вещах. После создания группы, дальнейшего их развития, такую роскошь в эмоциях он себе позволить не мог. Цеплял маску уверенности и дерзости, не снимал даже тогда, когда ярко уходил со сцены. Носил так долго, что уже и забыл как без нее выглядит. А вот так. Нервный, разбитый, курящий третью сигарету за раз. Неуверенный в том, что нужен человеку, которого сам желает без остатка. Приехали. Дверь черного выхода открывается с характерным скрипом старых железных креплений. Пташка скользит из нее спокойная и улыбчивая. Смотрит на него с такой нежностью, что впору заплакать. Девушка встает рядом с ним, легко касается своим плечом его собственного. Молча наблюдает за тем, как медленно садится римское солнце, выуживает из кармана джинс свой вейп. Затягивается, медленно выдыхает, отправляя в чистый воздух облако дыма. Дамиано ощущает запах еловых веток и каких-то лесных ягод. Она степенно ждет, что он заговорит первым. Не нарушает уютную тишину, успокаивает своим присутствием. Кто он такой, чтобы заставлять ее ждать? — Помнишь ты сегодня спросила как я себя почувствую, если меня разбудят после долгого сна? — Угу. Она переводит свой взгляд на него, сосредотачивает все свое птичье внимание на сказанных словах. Трогательная. — Я бы чувствовал себя разбитым и обманутым, ведь реальность не соответствует тому, что я видел во сне. Кажется, я слишком долго спал. — А ты действительно хочешь наконец-то проснуться? Она знает как поддерживать его метафоры. Понимает с полуслова и переворачивает всю игру, которую он привык вести, оставаясь отчужденным. Она видит насквозь его страх, даже если он еле заметно скользит на самом дне карих глаз. — Я пытаюсь. — Так давай пытаться вместе. Ты не один Дамиано. Никогда не был один, если честно. Она улыбается ему, как он недавно попросил. Улыбается для него, предоставляет заботу, чуткую нежность. Мысль о том, что он никогда до конца так и не сможет ее заслужить, скользит в уставшей голове, разбивает нейронные связи. Ком встает в горле. — Эй, быть сильным постоянно невозможно. Мы все же люди — неидеальные, вечно уставшие, бессовестно недовольные. Важно понимать, что стоит лишь позволить себе принять это, дальше будет только легче. Ты тоже человек, мой хороший, как бы ни отрицал эту простую истину. Она заключает его в объятия, не боится даже обжечься о сигарету, что он все еще держит в своих пальцах. Не боится обжечься о него, разбитого и надтреснутого. Слезы непроизвольно застывает в уголках глаз, а сердце как-то подозрительно легко отпускает. — Слышишь меня? Ты заслуживаешь чувствовать все, что откликается в душе. Ограничений нет, пока ты сам их себе не поставишь. Она шепчет, кладет свой подбородок на его плечо, для этого легонько встает на носочки. Чуткая, любимая. Боже, как много. Дорожки слезы обжигают щеки так резко, что он не успевает даже понять. Лишь наклоняется, чтобы обнять свою пташку, спрятать пылающее лицо где-то в ее пушистых волосах. — Я влюблен, пташка. Так безумно и правильно, что хочется содрать кожу вместе со своими заебами. Чтобы почувствовать боль и наконец-то проснуться окончательно. — Больно не будет. Она отрывается от его плеча, обращает свой взгляд на его подрагивающие ресницы. Тянется к лицу, вытирает слезы. — Ведь рядом ты увидишь такого же человека, что ведет свою борьбу каждый день. Она опять улыбается. Раскрывается для него, оголяет всю себя, не снимая одежды. Терпкая интимность момента заставляет Дамиано крошиться. Так правильно и без единого сожаления. Как будто не было масок, скрытой боли. — Ты учишь меня чувстовать себя свободным. Она смеется. — Ты и без меня был свободным, просто до конца не осознавал, что можно чувствовать свободу внутри себя, а не только дарить людям вокруг. Она прижимается своим носом к его, сокращает расстояние до минимума. На ее широкой белой футболке, примерно под ключицами, горит яркая красная надпись. Live fast, live long. Он прислушается к обоим позициям. Жить быстро он умеет как никто другой, а о том, что свою искрящуюся жизнь хочется продлить до бесконечности, задумался только сейчас. — Если ты меня сейчас не поцелуешь, я тебя ударю. Дамиано хохочет в голос. Только она умеет быть такой невозможно непоследовательной в своих словах и желаниях. Искренняя, доверяющая. Свободная. Он касается ее губ легко, окончательно забываясь в моменте. Чувствует обветренную кожу под своими пальцами. Скользит языком в ее рот, не встречая даже подобие привычного сопротивления. Она раскрывается, поддается, стоит лишь слегка надавить на мягкие щеки. Принимает его неистово, проходится своим языком по его небу. Превращает всю их маленькую игру в настоящее безумство, не оставляет даже шанса вздохнуть. Они отрываются друг от друга тяжело дыша, чувствуют как обоюдная близость раздирает легкие. Дамиано готов поклясться, что вся его прожитая жизнь стоит этого момента чистого удовольствия. — Так, герой-любовник, пойдем к ребятам. Не хочу тебя разочаровывать, мне понравилось. Даже слишком. — Но…? — Но я все еще не привыкла, что с тобой даже самые трогательные разговоры могут превратиться в подобие полового акта. Они смеются, скрывают друг от друга горящие щеки, очень глупо прячут глаза, стараясь не подстегивать. — Пойдем, пташка. Наши нестандартные разговоры можно продолжить чуть позже, когда ты разберешься со своими несчастными экзаменами для умников. Я уверен, ты и про личную жизнь Вики послушала бы с таким же возбуждением. Она цокает языком, делает вид, что не понимает о чем он говорит, первая заходит в здание. Дамиано смотрит на растаявший закат еще раз. Думает о сне, смерти, смехе, сексе, любви, сумасшествии. Понимает как хочет разобраться во всем этом множестве окончательно. Тем более, если в этой борьбе он уже будет не одинок. Стоит лишь полюбить ненавистную драму чуть больше.