i wanna be yours

Виктории больше не двадцать. Виктории двадцать один. Граница пройдена. Шутки кончились. Она и рада бы была забыться в бесконечной юности, что только начиналась, вступала в свои права. Дарила полет, радовала первыми ощущениями весны в сердце. Правда, она бы променяла на это легкое ощущение весь свой опыт, что разбил сердце уже достаточно давно. Ей всего лишь двадцать один. Всего лишь. Нет. Ей уже двадцать один. Этот год в собственном возрасте душит, не дает права на ошибку. Она знает как правильно. Потому так больно и не честно отдаваться на произвол судьбы. А произвол случается. Болит, мутит, колет. Убивает последнюю возможность быть серьезной и взрослой. Она очень хотела бы решить проблему таким образом, каким ее отец в детских воспоминаниях. Поднимал ее с кирпичной мостовой, на которой она распласталась, побежав за особенно красивой бабочкой, оттряхивал маленькие коленки, и, смешно грозив пальцем, напоминал, что всегда нужно смотреть под ноги. Этот совет очень помог бы ей сейчас. Виктория, смотри под ноги. Кто знает, в какой момент твои чувства споткнуться о случайность, что ворвется в жизнь. Она заставит сомневаться во всех выборах, что ты делала до этого. Убьет надежду на счастье, отметит своей добротой и ей же легко обречет на горькие слезы. Она невозможная переменная, что сам бог, в которого басистка не верит, вставил в уравнение ее судьбы. Она улыбается. В чужих руках расцветает, Де Анжелис видит как с каждым днем ее настороженный взгляд светлеет, меняется, тонкая тень прошлого сходит с лица. Как же больно. На любую падающую звезду у Виктории одно и тоже загаданное желание. Заменить Дамиано. Чтобы в ее сильных руках сломленная принцесса доверяла, смеялась, любила. Как же ей хочется вылечить ее по-своему, вдохнуть нотки чистой влюбленности в чужое измученное тело. Эта девушка достаточно настрадалась. Слишком долго не доверяла, билась в собственной агонии. Она рассказала всю свою разбивающую историю Де Анжелис вчера вечером. Отвела в сторонку в перерыве репетиции, усадив на кожаный диван. Задержала дыхание, прежде чем начала говорить. Вылила всю боль, доверила самый страшный секрет, открыла все невидимые части собственной истории. Странно, что не заплакала. Виктория плачет за нее. Не дает себя уродливо зарыдать, уткнувшись в чужое плечо напротив. Роняет слезы беззвучно, глотает рваные вдохи, чувствует, как соленая влага щиплет обветренные щеки. Обращает взгляд в потолок, пытается вернуть покрасневшему лицу степенную нейтральность. Ей не дают это сделать. Девушка рядом ловит ее лицо в свои ладони, говорит о том, что сейчас ей легче. Поразительно глядя в глаза рассказывает как Дамиано помог ей во время сегодняшней истерики. Спокойная до чертиков. Говорит, что доверяет ему. Говорит, что и Де Анжелис доверяет, потому рассказывает сейчас этот ужас и ждет одного. Принятия. О, этого у басистки для нее невозможно много. Она помнит то ощущение, когда собственному плану мешает мужчина. Итан, Дамиано. Мешает Томас. Самый родной, кому противостоять легче всего. Да, она знает как это больно. Смотрит в бесконечные глаза напротив, понимает как увязла в них. Готова поставить на красные фишки, даже зная, что выиграют черные. Она готова поставить на себя все, чтобы не чувствовать сожаления. Девушка успокаивает ее, тянется обнять. Но у Виктории такой комок в горле, что ей просто стыдно. Так хорошо владеть словом и не вытрясти из себя даже одного, чтобы поддержать человека напротив. Кажется это ее сейчас спасают так, как она сама должна это сделать. Бесит, ужасно бесит. Де Анжелис поддается собственной истерике, легонько смахивает поддерживающие руки со своих плечей. Не говорит ни слова, просто вылетает за пределы студии, даже не слышит, как девушка, оставшаяся сидеть на диване, громко окрикивает ее по имени. В ушах белый шум, звук струящейся по венам крови, добавленный на максимум. Выйти, нужно быстрее выйти на свежий воздух. Улица встречает проливным дождем. Как будто кто-то выкрутил синий фильтр на все сто процентов. Капли, падающие с неба, синие, мокрая дорога синяя, верхушки окружающих домов синие. Одна Виктория не вписывается. Стоит в своих красных штанах и контрастирует. Ее бы точно не взяли сниматься в первых Сумерках, затмила бы Эдварда своей неуместной яркостью. Девушка иронично хмыкает. Увы, эта история не про вечную любовь. По крайней мере для нее. Слезы на глазах смешиваются с дождевой водой. Тяжелые капли падают с неба, разбиваются об асфальт. Де Анжелис чувствует, что повторяет их судьбу. Летит в пропасть, чтобы в конце однозначно распластаться на мокром асфальте, разлетевшись на маленькие брызги. Природа вокруг кипит, пробивает себе дорогу в каменных джунглях. Все звучит, откликается, залезает в душу, напоминает басистке кто она есть. Она недостойная, ее выбирают во вторую очередь. Боль в груди щемит, слезы из опухших глаз льются с новой силой. Она даже не имеет права сказать что-то чужой принцессе. Не может поддержать, ведь все слова будут неискренними, надтреснутыми, нечестными. По отношению к самой себе в первую очередь. Виктория сгибается пополам, падает на корточки. Жмурит глаза, беззвучно рыдая. Интересно, сказал бы Дамиано сейчас, что она красивая? Промокшая, разбитая и бессовестно несчастная. Да, она воистину прекрасна в своей боли. Вспоминается недавняя общая прогулка по одной из римских набережных. Они бесконечно юные, бесились и смеялись в голос. Томас тащил в руке бутылку какого-то дешевого глинтвейна. Подвыпивший Итан не стеснялся показывать неровные зубы в приступе неконтролируемого смеха, вис на Давиде, закидывая руки тому на спину. Они были такие живые тогда. Отплясывали дурацкое подобие народных танцев, веселили проходящих мимо зевак. Они не были молодыми рок-звездами, не были мечтами очередной шестнадцатилетней девочки, не были сыновьями и дочерями. Они были собой, чистым листом, который никто не вправе запятнать черной краской. Виктория похоже сама выбирает для своей жизни черный цвет. Единственная трезвая из компании глумится над друзьями, морщит нос и открещивается от того, что вообще их знает. Но потом ее принцесса хватает за руки, заставляет закружиться в ритме безумного танго, криво и косо, но зато как искренне. Обнимает за талию, прижимает близко к себе, обдает тонким запахом фиалок и уличной выпечки. Она сама жизнь, что в танце кружит, кипит, не дает сделать остановку. Увлекает своим смехом, зовет все дальше и дальше. Обещает бесконечность взамен на чужую теплую улыбку. Вики хочет, чтобы такой улыбкой стала только ее. Хочет не быть человеком, который бьется в истерике на мокрой от дождя дороге. Хочет и может разные вещи. Она находится именно там, где быть отчаянно не хотела. Звук любимого голоса как гром среди безлюдной улицы. Чужая пташка пугается, прикрывает рот ладошкой, ужасается состоянию в котором басистка находится, буквально лежит в огромной луже. Срывается к ней, бежит как в замедленной съемке, громко хлопнув входной дверью. Какая же Виктория жалкая. Нечестно, нечестно, нечестно. Сама жизнь разбивает ее точным ударом в грудную клетку. Принцесса подбегает к ней, слету падает на колени к ее озябшей и мокрой тушке. Хватает чужое лицо в руки, растирает разводы туши по щекам. Кричит что-то, просит ответа, просит открыть глаза, хочет поднять на шаткие ноги. В голове у Де Анжелис мерзкий звон, что никак не прекратится. Ее рывком поднимают со спины, прижимают к крепкой груди, делают все возможное, чтобы она вновь не вырвалась и не полетела в дождевую воду. Будто бы она, тряпичная кукла, даже сможет попытаться. Дамиано утыкается подбородком в ее макушку, Вики глупо моргает, узнает на обнимающих руках черные татуировки. Боже за что ей этот. Девушка напротив бросается к ней, хватает за узкие плечи, трясет и плачет. Смотри, дорогая, до чего ты ее довела. Довольна? Итан и Томас мнутся в дверях, пришли посмотреть на маленькое представление с басисткой в главной роли. Девушка гладит ее волосы и задает емкий вопрос, который подрывает всю ситуацию окончательно. Это из-за меня? О, нет. Все. Баста. Виктория рушится. Окончательно, феерично, как одна из башен одиннадцатого сентября. Де Анжелис рычит, срывается, наступает на ошарашенную девушку, пытаясь вырваться из крепких объятий Давида, что все еще держит ее. Вся ситуация выбешивает окончательно, ей остается только заорать в голос обо всем, что терзает душу уже несколько недель. О внеплановой влюбленности, о том как она зла на чужую бывшую, о том как зла и на себя, ведь узнав о прошлых отношениях девушки, первой мыслью было больное «у меня есть шанс». О тяжелых разговорах с Дамиано, вранье и лживых улыбках. О себе, что окончательно потерялась и готова разрушиться в любой момент. Слова кончаются. Вики даже не представляет какой прозрачный голубой цвет у ее радужки, когда она обращает взгляд на мокрые пушистые волосы девушки напротив. Басистка дышит глубоко, чувствует, как объятия Давида жмут грудную клетку. Что она сейчас сделала? Блять. Чужая пташка тоже поднимает грудь при каждом вздохе. Стоит, опаляет своей невозможной красотой, ловит дождевые капли на черные ресницы. Что-то решает. Дарит короткий взгляд Дамиано, все еще сжимающего басистку в своих руках. Предупреждает, кажется. Вики не успевает даже покрутить эту мысль, девушка срывается к ней. Она целует ее. Не ждет ничего, набрасывается. Держит лицо в своих мягких ладонях, зарывается пальцами в светлые волосы. Взрывает мировосприятие подчистую. Де Анжелис только и остается, что ответить на чужой внезапный порыв, который воскрешает мертвых бабочек внизу живота. Какая же идиотская ситуация. Ее целует девушка, чей парень качает Викторию в кольце собственных рук. Сюрреализм ситуации отходит на второй план, ведь ощущение бесконечного полета, что дарит этот поцелуй, выкидывает все мысли из головы. Они отрываются друг от друга со звонким чмоком, безумно глядят в глаза, не представляют что вообще только что произошло. Всклоченные, потерянные, мокрые насквозь, юные до кончиков пальцев. Две дурочки, что не хотели замечать очевидные вещи. До последнего были никчемными эгоистками, когда ситуация лишь требовала честно сказать обо всем что мучает и не дает довериться. Они извиняются одновременно, отводят взгляд и смеются в голос. Хохочут, держась за животы, не могут сказать не единого слова. Дамиано на их фоне выглядит самым адекватным, трет переносицу, хмыкает в кулак. Ситуация становится еще безумнее, когда к ним подбегают Томас и Итан, накидывая на вымокших друзей их куртки. Они тоже улыбаются глазами, заботливо поправляют одежду, обнимают за плечи. Дождь внезапно заканчивается, лишь одинокие капли иногда срываются с темного, уже ночного неба. Какая же это комедия. Никто из них не говорит ни слова. Томас достает свежую пачку сигарет, молча протягивая каждому. Щелкает зажигалка. Пять маленьких огоньков загораются на безлюдной улице. Они стоят посреди дороги, смотрят на ровные ряды римских многоэтажек и на то как природа господствует в каждой маленькой части этого города. Каждый думает о своем, расслабляется. Сигареты медленно дотлевают. Вики чувствует теплую руку Дамиано на своем плече, обращает на него свой извиняющийся взгляд, чтобы в ответ поймать точно такой же. Какие же они идиоты, а еще же считаются хорошими друзьями. Маленькие дети, что не поделили самую лучшую игрушку, только вот забыли, что детский сад закончился уже давно и людьми играть нельзя. Девушка рядом с ней спокойная, кладет свою голову басистке на плечо, прикрывая глаза. Они обязательно во всем разберутся, выпутаются из этой бесконечной петли, что с каждым разом завязывались все туже на их шеях. У них все будет хорошо. Знаете, Виктории уже не двадцать. Виктории двадцать один. И именно сейчас она чувствует, что все наконец-то становится на свои места. Горькая вина и чужие ожидания больше не будут влиять на нее. Она желает принять все ответственности, чего бы ей этого не стоило. Помнить завет отца — смотреть под ноги, но при этом не бояться оступиться. Ведь ее жизнь — это путь, яркий, бесконечный и петляющий. Она только в самом начале. Ведь ей всего лишь двадцать один.