На грани

Леви впервые входит в их сад с тех пор, как два месяца назад ушел от Эрвина. Цветение деревьев уже закончилось, и на ветках яблонь и груш среди зеленых листьев виднеются еще незрелые, едва появившиеся плоды. На месте раскидистой вишни Леви обнаруживает лишь небольшой одинокий пень. Единственное, что он чувствует при виде того, что осталось от столь ненавистного ему дерева — боль за Эрвина, который все же уничтожил то, что так любил. Леви подходит к двери и открывает ее своим ключом, который так и не вернул, хотя собирался сделать это каждую их встречу. В доме на удивление чисто, и Леви не может поверить, что Смит, кажется, научился пользоваться пылесосом и держать в руках половую тряпку. Плюшевого медведя, которого сын еще неделю назад забыл у Эрвина и который срочно понадобился ему этим утром, Леви находит на комоде. Тот сидит рядом с оставшейся на том же месте свадебной фотографией, на которую Леви старается не смотреть, резко хватая игрушку и намереваясь поскорее уйти. Белая рамка летит на пол и стекло разбивается с оглушительным звоном. Леви чертыхается и опускается на пол, собирая крупные осколки. Протягивая руку к фотографии, он замечает, что она все это время была в рамке не одна. На втором снимке, спрятанном позади первого, Леви видит себя. Он лежит на боку, свернувшись клубком, и крепко спит, укрытый прозрачной фатой. Из складок легкой ткани виднеется его острое плечо и бледная шея, на коже можно разглядеть розовые следы недавних поцелуев. Леви понимает, что это фото в их первую брачную ночь сделал Эрвин, а на обратной стороне снимка его рукой выведены те строки, которые десять лет назад навсегда затерялись в бескрайнем океане: В мгновение утратил я покой И добровольно преклонил колено, Едва ты появился предо мной, Как Афродита, созданный из пены. Подсвеченный серебряной луной, Кружился ты, вздыхая непрестанно, Играя невесомою фатой, Как брызгами незримого фонтана. Мне думалось, что это — дивный сон, Что ты исчезнешь, стоит мне проснуться, И с губ моих сорвался тихий стон, Как только я посмел тебя коснуться. Казалось, ты растаешь, словно дым, Но, страх, меня объявший, ощущая, Ты сам тогда нарек себя «моим», Фантазию в реальность воплощая. Я плавился в сплетенье наших тел И понимал, с тобой встречаясь взглядом, Что в жизни ничего так не хотел, Как вечность провести с тобою рядом. Леви быстрым движением смахивает с лица непрошенные слезы, кладет фотографии на комод, выбрасывает то, что осталось от рамки и, благодаря небеса за то, что сегодня суббота, а значит, Смит уже в университете и он не стал свидетелем этой сцены, спешит к входной двери. Уже собираясь уйти, он замечает, что пиджак Эрвина висит в прихожей. «Забыл, наверное» — думает Леви и проводит рукой по мягкой ткани. Подходит вплотную и утыкается в подкладку лицом, хотя и понимает, что ведет себя ужасно глупо. Но, черт возьми, он так скучает, что ему необходима сейчас эта минута слабости, когда можно просто вдохнуть родной запах и почувствовать себя так, будто еще ничего не кончено. Вдруг он слышит тихий шорох позади себя, но не успевает обернуться, потому что к его спине прижимается теплый живот и грудь Эрвина. Тот осторожно обнимает его и кладет голову на его плечо, прижимаясь щекой к его щеке. «Какого хрена он дома?» — спрашивает себя Леви в первую секунду, а во вторую решает, что надо вывернуться из объятий, но не делает этого. Потому что, господи боже, это же Эрвин. Это его тело, его руки, его тепло — все то, по чему Леви тоскует гораздо дольше, чем два месяца, которые они не живут вместе. «Только бы он ничего не говорил, пожалуйста, только бы не слышать его ложь снова» — отчаянно думает Леви и поворачивается к Эрвину лицом. Тот смотрит на него молча с бесконечной грустью на заспанном усталом лице. В мятой футболке и старых пижамных штанах, взъерошенный, растрепанный, совсем не идеальный, он выглядит ужасно трогательным, и это обезоруживает. Леви поднимает руки и приглаживает золотистые волосы, смешно торчащие в разные стороны. Эрвин вздрагивает и едва заметно улыбается, будто боится спугнуть эту внезапную ласку. Его ладони тихонько гладят Леви по спине, притягивая чуть ближе. Оставшееся со сна тепло его тела передается Леви, и он обхватывает Эрвина за шею, а в следующий миг тянется к его губам, не думая о том, какие это будет иметь последствия. Их первый за полгода настоящий искренний поцелуй, не отравленный обидой или отчаянием, кружит ему голову. Эрвин чувствует это и крепче придерживает его за талию, продолжая глубже проникать языком в приоткрытый рот, пока ноги Леви не подкашиваются. Тогда, не прекращая поцелуя, Смит подхватывает его на руки и, рискуя упасть и сломать шею им обоим, несет его наверх, в спальню. Оказавшись на еще теплой кровати, Леви успевает подумать: «это ничего не меняет, одним сексом не исправить то, что разрушалось годами», но эта мысль теряется в тумане нарастающего желания, которое он так долго подавлял в себе. Он сам не замечает, как остается без одежды, чувствуя прикосновение чужой горячей кожи к своей. Эрвин ощущается везде и сразу — его руки оглаживают колени, бедра, живот и грудь Леви, губы блуждают по лицу и шее, тело полностью накрывает собой, обдавая волной жара. Осыпая его бледный торс поцелуями, Эрвин спускается ниже, обхватывая губами его член, и Леви громко стонет, комкая в кулаках мятые простыни. Смит берет глубоко, сосет сильно и увлеченно, и противостоять подступающему оргазму не представляется возможным. Едва отдышавшись, Леви чувствует на себе приятную тяжесть тела Эрвина, который целует его снова, часто дыша и глядя на него совершенно ошалело. Вопреки обыкновению, он все так же молчит, лишь тихо постанывает, продолжая ласкать его член, пока тот не твердеет снова. Тогда он обнимает Леви и перекатывается вместе с ним на спину, так что тот оказывается сверху. Потянувшись рукой к прикроватной тумбе, Эрвин находит в верхнем ящике смазку, смачивая ладонь и опуская ее между своих ног. Он готовит себя одной рукой, второй гладя член Леви, и дыхание его становится прерывистым и хриплым. Вскоре Эрвин кладет мокрую от смазки ладонь на его бедро, без слов выражая свою просьбу, и в следующее мгновение гортанно стонет от проникновения. Леви двигается в нем неспешно и глубоко, запрокидывая голову и жмурясь от невероятной тесноты. Он наклоняется над взмокшим Эрвином и целует его снова, увеличивая темп и явно попадая по простате, потому что Смит выгибается и хватает ртом воздух, руками цепляясь за плечи Леви и отчаянно их царапая. Скрип кровати, их стоны, шлепки влажных тел друг о друга сливаются в неразборчивый сводящий с ума шум, обрывающийся в момент оргазма. Оставаясь внутри, Леви медленно кладет голову на грудь Эрвина, чувствуя, как его сперма стекает по их животам. Они какое-то время лежат вот так, обнявшись и восстанавливая дыхание. Эрвин гладит Леви по спине и плечам, Эрвин ласково целует его волосы, Эрвин молчит. Потом Леви встает и, подобрав свою одежду, идет в душ, а после спускается вниз. Подходит к комоду, еще раз касается лежащих на нем фотографий, затем переводит взгляд в окно, под которым торчит еще не выкорчеванный пенек, и делает глубокий вдох, чувствуя, что наконец может дышать спокойно. А затем слышит, как по лестнице спускается Эрвин. Леви оборачивается, смотрит на него пристально, испытующе. Тот не отводит взгляд, в котором читается страх, обреченность, отчаяние и робкая надежда. Леви понимает — молчание Эрвина означает уважение к его неоднократно звучавшим просьбам не сотрясать воздух впустую, а также готовность принять любой выбор, который Смит полностью оставляет за ним. — Ты чего не в универе? — нарушает Леви столь значимую тишину таким глупым вопросом. — Каникулы начались, — хрипло откликается Эрвин, продолжая выжидающе смотреть на него, почти дрожа от напряжения. — Понятно, — отвечает Леви и отворачивается снова, уставившись в окно. Эрвин подходит к нему сзади, но останавливается буквально в полушаге, не прикасается к нему без разрешения, не может догадаться, уйдет ли тот сейчас навсегда или все же останется, — Я вспомнил кое-что про мою маму, — совершенно внезапно заявляет Леви, никогда прежде не говоривший о матери ничего, кроме того, что она умерла, — Она любила сирень. — Ясно, — растерянно откликается Эрвин, продолжая стоять у него за спиной. — Думаю, кусты сирени будут хорошо смотреться под этим окном, — помолчав еще немного, говорит Леви и смотрит на Смита через плечо. На его губах играет улыбка. — Ах, — судорожно вздыхает Эрвин, крепко его обнимая. Наклоняется и, целуя за ухом, тихо шепчет, — Спасибо, род… — он обрывает себя на полуслове, вспомнив, при каких обстоятельствах употреблял это обращение в последний раз. — Родной, — заканчивает за него Леви и поднимает руку, гладя Эрвина по щеке.