На грани

В гостевой спальне темно и тихо, ребенок спит у стенки, отвернувшись от угрюмого Леви, который уже несколько часов лежит в постели без сна. Его рука сама тянется к телефону, пальцы привычно нажимают на иконку сообщения, и Леви уже в который раз перечитывает все то, что писал ему Эрвин в день, когда они расстались. Его слова все еще кажутся избитыми, пошлыми и сентиментальными, но Леви все равно читает их снова и снова, впервые в жизни жалея, что Смит не признает голосовых сообщений. «Услышать бы сейчас его голос» — с тоской думает Леви, презирая себя за эти жалкие безвольные мысли. Он знает — завтра воскресенье, а значит, до их встречи остается от силы часов десять, и радостное предвкушение наполняет его сердце. Леви удается уснуть лишь накануне рассвета, и с утра он видит в зеркале бледное взволнованное лицо с синяками под глазами, будто принадлежащее больному чахоткой. «Пиздец» — мысленно комментирует он свой внешний вид и натягивает спортивные штаны и простую черную футболку, потому что «нехер для него наряжаться», хотя нарядиться хочется. Одев сына, он идет в парк, где издалека замечает высокую фигуру Эрвина, в задумчивости прислонившегося к дереву. Тот тоже узнает их и широко улыбается, быстро шагая навстречу. Его свободная голубая рубашка чуть развевается на ветру, солнце подсвечивает его локоны и отражается в небесно-голубых глазах, и Леви думает, что на его фоне смотрится еще более дерьмово. Эрвин, как обычно, обнимает сына, приветствует мужа и направляется к каруселям вместе с ребенком. «И на кой черт я вообще сюда таскаюсь» — мрачно бормочет Леви, плюхаясь на ближайшую скамейку и наблюдая за счастливыми Смитами, к которым он, чертов Аккерман, будто бы не имеет никакого отношения. В очередной раз он злится на самого себя, при этом, даже не понимая, за что именно — что не взял фамилию Эрвина, не дал ребенку двойную, или, в конце концов, просто за это ощущение одиночества, к которому должен был уже давно привыкнуть за почти сорок лет жизни. Спустя полтора часа визга и хохота, к Леви подходит Эрвин, держа на руках сына. Оба они раскрасневшиеся и довольные, мальчик взахлеб рассказывает, как они весело играли, и половина слов остается непонятной, попросту тонет в восторженном лепете. Направляясь к выходу из парка, Эрвин замечает киоск с мороженым и идет к нему. Покупает эскимо для себя и самый обыкновенный стаканчик для Леви. Тот с опаской берет протянутое мороженое и внимательно вглядывается в лицо мужа. Леви еще в подростковом возрасте рассказывал ему, что в его убогом детстве, проведенном с Кенни, был один день в году, когда дядя проявлял к нему доброту — двадцатого мая, в день рождения покойной матери. Скупой на ласку, Кенни с самого утра заходил к племяннику, неловко обнимал его и ерошил волосы на его макушке, а потом протягивал ему мороженое. Простой ванильный пломбир в вафельном стаканчике, казавшийся маленькому Леви самым изысканным лакомством в мире. «Ее любимое» — тихо произносил Кенни, и грустная улыбка искажала его вечно хмурое лицо. Потом он качал головой и выходил из крохотной каморки, в которой ютился Леви. Уже повзрослев, он вспоминал об этом каждый раз, как ему доводилось есть мороженое, и если сейчас Эрвин пытается манипулировать им при помощи единственного приятного воспоминания из детства, то Леви немедленно пошлет его нахер и уйдет домой вместе с ребенком. Но Смит выглядит совершенно безобидно, уплетая свое эскимо, которым делится с сыном. Леви идет рядом с ним и принимается за свой стаканчик, а сам исподтишка наблюдает за Эрвином, который всего за минуту успевает заляпать каплями подтаявшего пломбира ворот рубашки, измазать щеку и подбородок, а также уронить себе под ноги большущий кусок шоколадной глазури, провожая его долгим печальным взглядом. На памяти Леви не было ни одного раза, когда попытка Эрвина съесть мороженое и остаться чистым увенчалась бы успехом. В итоге Леви всегда приходилось, смеясь, отмывать чумазого мужа, называя его сущим наказанием. А тот обычно смущался и извинялся, как ребенок. Леви не удерживается от улыбки и сейчас, протягивая Смиту салфетку и качая головой. Сам он быстро доедает свой стаканчик и забирает сына из рук Эрвина, чтобы тот мог хоть немного привести себя в порядок. Тот правда старается, но все равно никак не может стереть след от шоколада в уголке рта, и Леви, тихо цокнув языком, тянется к нему сам и касается его губ подушечками пальцев. Эрвин на мгновение замирает, в глазах его появляется знакомый блеск, и он тихо произносит: — Леви, я… — Ты поросенок, — ворчливо обрывает его Леви, убирая руку, и они выходят из парка. По дороге до дома Петры они не говорят друг другу ни слова, Эрвин занят беседой с сыном — он подробно отвечает на бесконечные вопросы мальчика: «Папа, что это? Зачем это? Почему это?» и так далее. Остановившись у входной двери, Леви смотрит на то, как Эрвин на прощание целует сына, — Ну, пока, — тихо произносит он, доставая ключи. — Подожди минуту, — внезапно просит Эрвин, нервно комкая край рубашки, — Я хотел тебе кое-что сказать. — Я слушаю, — с готовностью откликается Леви, неосознанно облизывая губы. — Ты хотел бы увидеть Кенни? — без всякой подготовки выдает Эрвин, разрушая своим вопросом все ожидания Леви. — Хотел бы, — даже не успевая понять смысл его слов, отвечает тот. — В том месяце завершился суд по его делу, — воодушевленно продолжает Эрвин, — Он находится в той же колонии, где был ты. На машине по скоростной автотрассе можно доехать меньше, чем за два часа. Поедем в среду? — Что? Кенни в колонии? — переспрашивает Леви, оправившись от первого шока, — Все-таки попался под конец жизни… — Ну, не хорони его раньше времени. Уверен, он еще нас с тобой переживет, — улыбается Эрвин, — Тогда я заеду за вами в половине восьмого утра, ладно? — Ладно, — машинально соглашается Леви и вместе с ребенком заходит в квартиру. Петра радостно встречает их и помогает мальчику разуться, а после моет ему руки и сажает за стол, наливая тарелку супа. Спрашивает, будет ли обедать Леви, но он отказывается, заходя в ванную и умываясь холодной водой. Что это сейчас было — спрашивает он себя. Какого хрена он снова слышит о Кенни, которого видел последний раз перед своим задержанием, больше семнадцати лет назад? Зачем Леви с ним встречаться, о чем говорить, и почему ехать к нему надо на машине, да еще и с ребенком? Черт, он так охотно согласился на предложение Эрвина, что, если теперь позвонит ему и скажет, что передумал, то будет выглядеть последним идиотом. «Леви, ты в порядке? Что-то случилось?» — спрашивает встревоженная Петра, но он и сам не понимает, что именно произошло и как на это реагировать, поэтому просто кивает и идет укладывать сына на дневной сон. Леви с нетерпением ждет наступления среды, и, в то же время, мечтает, чтобы случилось чудо, и вторник сам по себе сменился четвергом. Естественно, чуда не происходит, и, сказав собирающейся на работу Петре, что ему нужно съездить по делам и он все расскажет позже, Леви вместе с ребенком спускается вниз, где на углу дома его уже ожидает машина Эрвина. Усадив сына в детское кресло, Леви располагается рядом с ним вместе с объемной дорожной сумкой, в которую едва поместились все те детские вещи, которые он посчитал нужным взять. В общей сложности им с ребенком придется провести в машине около четырех часов, так что Леви, решив перестраховаться, берет с собой порядка пяти разных перекусов, пачку подгузников, сменную одежду, несколько игрушек и штук десять книг, чтобы точно не допустить истерики. Он бросает на Эрвина пытливый взгляд, думая, что наплюет на встречу с Кенни и тут же выйдет из машины, если только Смит позволит себе какой-нибудь язвительный комментарий из разряда «а не маловато ли вещей ты взял, чего сразу всю квартиру не вывез?» В его памяти немедленно всплывают воспоминания об их единственном отпуске после рождения ребенка, когда мальчику было полгода, и они решили полететь к морю. Такого напряжения, как в те две недели, Леви не испытывал никогда. Он притащил с собой два огромных чемодана, набитых доверху детским питанием, подгузниками, лекарствами на все случаи жизни и всевозможной одеждой для любой погоды. Он все время полета туда и обратно носил ребенка на руках по салону самолета, пытаясь развлечь его и успокоить, а тот орал, как резаный, хотя обычно был достаточно спокойным. На море мальчику тоже не понравилось — его раздражало солнце, он боялся волн, а песок он постоянно пытался попробовать на вкус, отчего Леви накрывала паника. Эрвин тогда, казалось, не видел поводов для беспокойства — он мог весь день валяться на пляже с книгой в руках, наслаждаясь долгожданным отдыхом, пока Леви сходил с ума от тревоги, получая от мужа лишь бесценные советы вроде «расслабься», «ничего страшного, если он съест немного песка», «не переживай так, он поплачет и успокоится». Думая об этом, Леви кипит от ярости, которая только усиливается, когда он замечает, что Эрвин вырядился в деловой костюм и тщательно уложил волосы. Сам Леви надел обычные джинсы и простую футболку, более официальной одежды у него с собой не было — осталась в доме Смита. Машина трогается с места, и Эрвин вдруг говорит: — Я подумал, для тебя важна эта встреча, так что взял твой костюм, он в багажнике. Помяться не должен — места там много. — О, — бестолково выдает Леви, чувствуя, что ярость сменяется растерянностью. — На какое-то время ребенка должно увлечь разглядывание окрестностей, мне кажется. А когда ему надоест, я включу аудио сказку или послушаем детские песенки, я скачал несколько сборников, — вновь подает голос Эрвин, внимательно глядя на дорогу. — Понятно, — отвечает Леви, и ему хочется добавить «спасибо», но он сдерживается. В пути они проводят всего полтора часа, и ребенок, к удивлению Леви, переносит дорогу совершенно спокойно. Аудио сказки действительно хорошо его отвлекают, и вот они уже подъезжают к виднеющейся вдалеке колонии. Переодевшись и расчесав волосы, Леви решает, что выглядит не так уж и плохо, в чем убеждается, замечая на себе восхищенный взгляд Эрвина. — Какой же ты красивый, — улыбается тот, расстегивая ремни безопасности на детском кресле. — Не подлизывайся, — сердито бросает Леви и, чуть погодя, спрашивает, — Мне сказать, что я к Аккерману, и этого достаточно? Или нужно что-то еще? — Я все скажу сам, — отвечает Смит и берет сына на руки. — А вы-то куда собрались? Зачем тащить ребенка в тюрьму, с ума сошел, что ли? — заводится Леви. — Пожалуйста, успокойся, — Эрвин подходит и кладет руку ему на плечо. Леви должен бы возмутиться, но от этого прикосновения ему сразу становится легче, — Я обо всем договорюсь. Пойдем. Вместе с Эрвином Леви стоит в пустом внутреннем дворике, не переставая удивляться тому, как Смиту удалось устроить свидание с заключенным именно здесь — в единственном месте, где почти не ощущается гнетущая атмосфера колонии. Леви не сводит глаз с железной двери, с непонятным волнением ожидая увидеть дядю, по которому совершенно не скучал все эти годы. Однако, когда раздается громкий скрежет и во двор выходит высокий худой мужчина, глядя на него пронзительным жестким взглядом, Леви кажется, что его сердце вот-вот выскочит из груди. «Кенни!» — произносит он слишком громким и чересчур высоким голосом, будто вновь становясь маленьким мальчиком, у которого нет в жизни никого, кроме этого грубого и холодного человека. Проходит десять минут, а Леви все стоит, прислонившись к кирпичной стене, и смотрит на то, как его сын сидит на коленях у старика, которого видит впервые в жизни. Какого черта обычно недоверчивый ребенок так легко идет с ним на контакт, Леви не понимает. По лицу Эрвина, расположившегося возле них на скамейке, он видит, что тот тоже весьма удивлен. Неужели Кенни так изменился с возрастом? Отчего сейчас он хрипло хохочет, слушая болтовню мальчика и гладя его по голове, в то время как в своем детстве Леви получал от дяди лишь упреки и подзатыльники? Внешне Кенни, конечно, выглядит иначе, чем почти двадцать лет назад — его волосы окончательно поседели, лицо покрылось сеткой глубоких морщин, широкие плечи сгорбились. Но он наверняка все еще очень силен, и Леви не сомневается, что дядя остался все тем же засранцем, каким был всегда. Что-то шепнув ребенку на ухо, он передает мальчика Эрвину и подходит к Леви, и тот невольно напрягается, будто ожидая пинка или удара. — Славный пацаненок у вас, — несколько смущенно теребит бороду Кенни, останавливаясь в шаге от Леви и словно не решаясь подойти ближе, — На тебя похож. — Тогда странно, что тебе он понравился, — угрюмо отвечает тот. — Что, — тихо спрашивает Кенни, — Злишься на меня? — Нет, — честно отвечает Леви, потому что этого слова недостаточно для полноценного описания его чувств. — Я, это… Сказать хотел, — Кенни складывает руки на груди и смотрит в сторону Эрвина, который о чем-то беседует с сыном, — Мать была бы рада за тебя. И гордилась бы. И я горжусь, что ты не стал куском говна вроде меня, — он потирает переносицу и странно щурится, а Леви не может поверить, что это происходит на самом деле. — Чего, блять? — ошарашенно переспрашивает он, — Чему радоваться, чем гордиться? Что по моей вине в мире появился еще один несчастный человек? Еще и похожий на такого, как я… — У тебя есть семья, Леви. То, чего не было ни у меня, ни у твоей матери, — совершенно серьезно говорит Кенни, так и не глядя на племянника, — Ты… молодец. Не проеби это. — Как будто я могу что-то не проебать, — злобно выдает Леви, — Ты сам всегда повторял, что от меня одни неприятности. И знаешь, я согласен, лучше бы мать послушала тебя и сделала аборт, — внезапно руки Кенни ложатся ему на плечи, все такие же большие и тяжелые, все так же вводящие Леви в ступор. — Неужели ты всю жизнь прожил с этой хуйней в голове? — низким угрожающим голосом спрашивает Кенни, впиваясь хищным взглядом в лицо племянника, — Ты даже представить себе не можешь, как Кушель любила тебя, как была счастлива, что ты у нее появился. Да, я нихера не смог выполнить данное ей обещание и приглядеть за тобой. Да, родитель из меня хуевый, и я знатно попортил тебе жизнь, но… — Какое может быть «но»? Ты же меня бросил, сраный ты ублюдок! — не выдерживает Леви, высказывая обиду, что терзала его все эти годы. — Бросил, — соглашается Кенни и делает немыслимую вещь — обнимает Леви. Обнимает и говорит сдавленным севшим голосом, — Я тогда вляпался так, что пиздец. Пришлось залечь на дно, и я не мог тащить тебя с собой, потому что мне в любой момент могли перерезать глотку и бросить подыхать в канаве. И с тобой случилось бы то же самое. Я думал, что лучше тебе быть в детдоме, но живым… Живым, понимаешь, идиота ты кусок, — Кенни делает паузу и крепче сжимает его в объятиях, отчего Леви чувствует, что вот-вот разрыдается, — Я, блять, знаю, что все это бесполезная пиздоболия. Что я на тебя орал, бил тебя, бросил тебя, что не отмазал тебя от тюрьмы, что ни разу не навестил за все те годы, пока ты сидел. Я знаю, что это сплошной пиздец. Но ты лучше меня, и, может быть, поэтому однажды ты все же сможешь… простить меня. Прости меня, Леви, — Кенни умолкает, но в ответ не слышит ничего, кроме громких всхлипов, и руки племянника отчаянно цепляются за него, прижимая к себе ближе. — Я буду приезжать к тебе, — на прощание говорит Леви, не в силах поднять на дядю взгляд заплаканных красных глаз. — Привози… — Кенни прочищает горло и произносит едва слышно, тоже не глядя на него, — Привози внука. Обратно они с Эрвином едут молча. Тот негромко включает радио, из динамика звучат медленные спокойные мелодии, все это какие-то песни о любви, но для Леви они звучат невнятным шумом. Убаюканный этой музыкой и мерным покачиванием автомобиля, их сын засыпает в автокресле. Леви задумчиво смотрит на него, потом переводит взгляд на зеркало заднего вида, встречаясь взглядом с Эрвином. Леви замечает, что глаза Смита наполняются слезами, а губы произносят какие-то слова. Пытаясь понять, что происходит, Леви прислушивается и узнает песню, что играет по радио. Он хочет закатить глаза и назвать Эрвина плаксивой малолеткой, способной распустить сопли от какой-то слезливой песенки, но он слишком хорошо помнит, как в прошлое Рождество она играла в доме Захариусов, и Смит, уговоривший Леви потанцевать, обнимал его и шепотом вторил исполнителю, а после говорил, что чувствует, что этот текст словно был создан для них. И потому сейчас Леви завороженно смотрит на мужа, вслушиваясь в звучащие слова так, будто они действительно принадлежат лишь им. Когда песня заканчивается, он чувствует себя безумно неловко, словно только что был свидетелем какого-то откровения, слишком интимного и глубокого для людей, между которыми все кончено. Когда они подъезжают к дому, ребенок все еще спит, и Эрвин кивает Леви на дверь, приглашая выйти из машины. — Мне нужно сказать тебе кое-что важное, — говорит он чуть дрогнувшим голосом, когда они оказываются снаружи. — Многовато на сегодня важных разговоров, — отвечает Леви, облокачиваясь на заднюю дверцу машины, за которой спит их сын. — Если это слишком тяжело, поговорим в следующий раз, — сразу как-то теряется Эрвин, явно сосредоточенный на том, что собирался сказать. — Говори, — тихо просит Леви, понимая, что больше не выдержит этой игры в молчанку. — Леви, я люблю тебя, — произносит Эрвин, глядя на него с откровенным отчаянием, — И я прошу тебя, если ты сможешь простить меня и поверить мне снова, то, пожалуйста, вернись. — Как-то немногословно, — комментирует Леви, не понимая, куда делась страсть Смита к ванильному трепу. — У меня есть сколько угодно слов для тебя, — как-то виновато улыбается Эрвин и осторожно проводит рукой по его волосам, — Самых нежных, самых ласковых, самых искренних. Но я знаю, что ты не веришь им, и потому не буду раздражать тебя своими пафосными бравадами. Я всего лишь хочу, чтобы ты знал — я понимаю, какой эгоистичной сволочью был все эти годы. Тебе было со мной так тяжело, а я даже не замечал этого, принимая все твои жертвы, как должное, ничего не давая взамен. И потому, если тебе будет лучше с Петрой или с кем-то другим, я не стану удерживать тебя силой. Я не имею на тебя никаких прав, и ты вовсе не принадлежишь мне, как я имел наглость заявлять прежде. Но если однажды ты все же захочешь вернуться, то знай, что я никогда, никогда не перестану любить тебя и всегда буду тебя ждать. — Даже если сейчас я сплю с Петрой? — прямо спрашивает Леви и, к своему удивлению, видит, что выражение лица Эрвина становится от его слов лишь мягче. — Даже если так. Я только буду надеяться, что когда-нибудь ты захочешь снова спать со мной. Потому что сам я никогда не захочу никого, кроме тебя. — Это все, что ты хотел сказать? — уточняет Леви, краем глаза замечая, что ребенок в автокресле начинает шевелиться. — Скажи, что ты хочешь услышать, и я произнесу это. Только намекни, что мне сделать, и я сделаю. Сделаю все, что угодно, только вернись. Пожалуйста, вернись, — отвечает Эрвин и подходит к Леви вплотную, сжимая его ладони в своих руках. Шепчет над самым ухом, — Я не могу без тебя, слышишь? Спать не могу, дышать не могу, жить не могу. Я с ума схожу, Леви… — Ребенок проснулся, — отвечает тот, разворачиваясь и открывая дверцу машины. Берет сына на руки, хватает дорожную сумку и быстрым шагом направляется к дому. — Леви! — кричит ему в спину Эрвин, но не идет за ним следом. В квартире пусто — Петра еще не вернулась с работы. Леви умывает ребенка, переодевает его и идет на кухню, чтобы покормить мальчика. Он и сам не знает, услышал ли от Эрвина то, что хотел, потому что понятия не имеет, каких именно слов ждал. Наверное, сегодня действительно произошло слишком многое, и чтобы осмыслить все это, нужно время, много времени. И чем меньше Эрвин будет вмешиваться в этот процесс, тем лучше. Поэтому Леви достает из кармана телефон и отправляет мужу сообщение: «Если все еще хочешь проводить время с сыном, можешь в выходные забирать его к себе. Не думаю, что мое присутствие на этих встречах действительно необходимо». Спустя минуту Эрвин отвечает: «Ты настолько мне доверяешь или просто не хочешь видеть?», и Леви не находит, что еще сказать, кроме правды, набирая беспомощное, неопределенное и предельно откровенное «не знаю».