when the moon and stars intertwine

Тогда (ты все еще был в моих руках)

      Рей.       Его разум мог думать только о Рее.       Рей, Рей, Рей.       Нормана засосало в черные провалы фиолетового, закрывавшие его глаза. Он прислушался к голосу мальчика, тихому и даже хриплому временами. А моменты между вздохами Рея были промежутками, где рождались звезды.       Может быть, это были те же самые звезды, на которые они смотрели сейчас.       Скопления новых звезд сияли ярче, когда мальчик был в их присутствии, может быть, они сияли ярче для Рея. И когда Норман поворачивается на бок, чтобы посмотреть на Рея, он видит звезды, отражающиеся в его глазах, и улыбка Нормана почему-то становится шире, когда он видит одну из них на Рее. Это редкое, но прекрасное зрелище.       Рей говорил о созвездиях, о которых он читал в книге, пока его глаза не нашли Нормана, задержавшегося на нем. Навалившись всем весом на бок, он еще глубже погружается в траву. Смотреть в глаза Рея было совсем по-другому, когда они смотрели на тебя. Обычно глаза Рея казались пустыми. Норман всегда стремился изменить это.       Сегодня все было по-другому.       Они выглядели такими полными, и Норман был открыт для нового мира. Эмоции смешались в них, фиалка в его глазах стала более заметной, чем когда-либо. Блеск покрыл их, они расширились, когда пальцы Нормана нашли пальцы Рея. Рей был звездой, а Норман — луной. Это было почти так, как будто они столкнулись.       Что это? — теплое дыхание Рея коснулось губ Нормана. Это было токсично, это было похоже на наркотик, и он хотел большего. Норман снова посмотрел в эти залитые лунным светом глаза, другой рукой обхватив щеку, — Что это за чувство? Ты что-то чувствуешь?       — Да. Я знаю, что это такое, хотя слишком нервничаю, чтобы сказать это вслух, — Рей переплел свои пальцы в волосах Нормана, перепутав пальцы с белыми прядями.       Они подходили все ближе и ближе. Все, что Норман мог сделать, это попросить еще немного.       — Это чувство… приветствуется? Ты доволен этим? — Норман смеется с горечью на языке и подплывает к губам Рея.       — Это самое замечательное чувство, ты просто должен позволить ему поглотить тебя, — если бы он придвинулся немного ближе, возможно, его губы могли бы коснуться его губ, и они могли бы создать новую вселенную вместе. Он всегда был безнадежным романтиком, он знал, что это любовь, даже если им тогда было всего по 11 лет. Возможно, ему не следовало воспринимать это так серьезно, ему было все равно.       Его взгляд метался между залитыми лунным светом глазами и розовыми губами. Он не мог выбирать между ними, все в Рее было таким захватывающим. Он был такой загадкой, и все же он знал Рея как свои пять пальцев. С первого взгляда он мог сказать, что он чувствует, о чем думает, чего хочет. Он так хорошо знал мальчика, но все равно оставался такой загадкой.       Все, что было связано с Реем, заставляло Нормана сомневаться в себе, заставляло его сомневаться в этом чувстве, которое, как он знал, не было привычным. Но это было нормально, потому что так и должно было быть, верно?       — Это… то, что мы делаем… ненормально. Лучшие друзья не нежны так друг с другом.       — Мы можем сделать это нормальным?       О, если бы только эта летняя ночь могла длиться вечно.       Теперь Норман понял, почему в тот вечер в его глазах была неуверенность.       Теперь Норман понял, почему Рей в то время был таким секретным.       Теперь Норман знал, что не должен был позволять этому чувству взять верх.       Рей, Рей, Рей, Рей.       Норман не знал, когда увидит его снова.

Теперь (все, что я могу сделать, это подождать)

      Резкий кашель эхом разнесся по безмолвной комнате, где лежал Норман. Они царапали ему горло и беспокоили губы, на языке был привкус тягучей красной меди. Он хватается за грудь или за что-нибудь, за что может ухватиться, и чувствует, как кровь струится по его коже. В угасающем свете дня, в тусклом мерцающем свете Лямбды Норман почувствовал, что теряет контроль над чем-то реальным.       Потому что это был просто кошмар, верно? Через несколько минут он проснется в плюшевых кроватях Грейсфилда, в накрахмаленной белой униформе, только чтобы увидеть улыбки Рея и Эммы, верно? Разум Нормана достаточно взбесился, чтобы придумать альтернативную вселенную о том, что они находятся на ферме демонов, Норман был творческим… верно?       …верно?       Может быть, он был настолько потерян в этих стенах, что придумал «сложную и честно испорченную мечту», чтобы справиться с ней. Может быть, он застрял в своем собственном сознании, потому что на этот раз Грейсфилд казался слишком хорошим, чтобы быть правдой. Он читал книги в пыльной библиотеке, он видел так много трагических историй, чтобы понять, что ложь, в которой он жил, была раем. Но, может быть, так оно и было, потому что Норман сейчас не мог поверить ни во что другое.       Норман так много раз позволял глубокому сну переносить его в разные миры в этом кошмаре, что он казался таким реальным. Царства, где он снова был счастлив, царства, где он мог чувствовать голову Рея на своих коленях, потому что он заснул, читая книгу, или где он мог бегать по длинным лесам, которые простирались на мили с Эммой.       Норман все еще чувствовал, как призраки и упыри окутывают его разум. Может быть, они преследовали его. Нет, он знал, что они преследуют его. Они мертвы, чтобы напугать его, как будто у них нет жизни вне этого. Черт, очевидно, они этого не сделали, они же призраки, ради всего святого. Может быть, Норман действительно сходит с ума.       — Если бы ты не сошел с ума, ты бы никогда меня больше не увидел.       Он вздрагивает от внезапного присутствия рядом с ним. Они всегда появляются, когда он теряется в пещере своего разума.       — Я разговариваю с призраком. Я знаю, что ты не настоящий —       — Но у тебя больше никого нет, — смеется Норман; это было не смешно.       — Да, пожалуй, ты прав, — Норман смотрит на кольцо фальшивых созвездий и растений над своей кроватью, он все еще каким-то образом чувствует себя рядом с ними, даже если они из дерьмового пластика и металла, — Звезды все еще приветствуют нас, даже если они фальшивые.       — Ты никогда не забудешь ту летнюю ночь, не так ли?       Норману хочется плакать. Вместо этого он улыбается — он всегда улыбается.       — Да.

*

*

*

      Иногда Норману казалось, что Рей — это пламя.       Одним прикосновением Норман загорелся. Его запястье пылает, когда пальцы встречаются с его. Ожоги не видны, но дышать так трудно. Он ловит себя на том, что задыхается от пепла; он ежедневно кашляет черной пылью.       Через год никаких контактов. Оставшиеся ожоги все еще шипят.       Он тает в том самом пепле, который превратил его в ничто.       Когда Норман смотрит в зеркало, он видит нечто столь же разрушительное. Может быть, он был водой. Солнце будет светить на него и оставлять после себя кристаллы, которые будут мерцать на фоне чистой красоты воды. Его волосы похожи на бело-золотой кукурузный шелк. Его кожа гладкая, но бледная. Его глаза были холодными, но приветливыми, под ними мелькали смутные воспоминания.       Норман был воплощением элегантности в форме самого смертоносного оружия. И все же его клинок был тупым, и он никогда не использовал бы его во вред. Пламя Рея было ярким и сильно подействовало на Нормана. Это будет только усиливаться, но Рей никогда не станет неконтролируемым, несмотря на впечатление, которое он производит. Что произойдет, если пламя Рея и океан Нормана столкнутся? Что приготовила для них вселенная?       А может, и ничего. В конце концов, они действительно расстаются.       Может быть, все. В конце концов, Норман полон решимости встретиться с ним.       Но что, если Рей на самом деле всего лишь тень? Что, если они уничтожат друг друга? Что, если жизнь не похожа на руководство, которое дается альбиносу через тысячи страниц Священного Писания?       Но что, если это так?       Что, если это были они?       Когда Норман видит себя в отражении, он видит нечто гораздо более сильное, чем вода. Он видит цунами, и большая волна вот-вот разобьется о скалистый берег.       Он видит бога или дьявола, он не может отличить их друг от друга. Линии размыты, все красное.       Он тонет, он тонет, он тонет.       Он тонет в себе, он становится слишком могущественным, он не может видеть поверхность.       По длинным коридорам ревут сигналы тревоги. То, что раньше было хрустящим белым мрамором без капель малинового цвета, теперь пропитано жидкостью темно-бордового цвета. Там, где раньше были блестящие полы, теперь под его ногами хрустит битое стекло. Он скользит по брызгам, которые оставляет, он мчится по коридорам, он задыхается, когда выводит Винсента из Лямбды, тюрьмы, в которой они содержались.       В больших банках есть мертвые дети-фрилы, плавающие в темной бирюзовой жидкости. Он хотел бы спасти их, он хотел бы спасти их всех. Может быть, он сможет, когда они выберутся оттуда. Может быть, он сможет использовать свою силу для чего-то хорошего, может быть, это поможет ему найти Эмму и Рея. Он благодарит Сми (одного из сторонников Минервы) за ручку, и они находят выход оттуда. По дороге они находят Барбару, Число и Зази. Они тоже считают его могущественным. Сможет ли Норман вообще сдерживать его?       — А… Это ты… Бог?       Он протягивает им руку, они берут ее.       Лямбда вспыхивает пламенем.       Неконтролируемое пламя. Норману это показалось почти забавным. Может быть, Рей тоже сможет помочь. Огонь и вода совместными усилиями должны были быть чем-то правильным? Будет ли это чем-то прекрасным, чтобы стать свидетелем? Или это было бы смертельно, утонуть в темном пепле?       Или это было решением всего?       Может быть, ему не следует переоценивать себя, может быть, он чувствует себя переутомленным. Он даже не спал прошлой ночью, меньше часа между написанием планов и исследованиями. Ему нужно получить больше, но он физически не в состоянии это сделать. Часть его вообще забыла, что ему 15 лет. Часть его не знала, что он ребенок.       Почему все зашло так далеко, как он стал таким могущественным? Сможет ли он вообще это исправить? Он ужасен. Барбара, Число, Зази и Винсент даже не называют его настоящим именем. Просто «Босс». Он добр к ним, но временами эффективен и суров. Он должен быть таким, если они хотят достичь своей надуманной цели.       Видеть так много мертвых себе подобных, вероятно, было нехорошо для него. Отчаянные попытки найти и поместить детей в безопасное убежище в течение двух коротких лет определенно сделали его психически неуравновешенным — ни разу он не считал себя. Рей разозлится на него за то, что он проспал меньше двух часов, Рей заставит его сесть и дышать.       Один вдох — и он окажется так далеко позади. Слишком далеко позади.              Ночью его разум все еще задавался вопросом. Как сейчас выглядел Рей? Он знал, что жив. Его волосы стали длиннее? Может быть, он стал выше — определенно нет. Его глаза остались бы прежними, но все остальное казалось таким непредсказуемым. Он представлял его в своем воображении; все еще каким-то образом похожим на дом.       В те моменты, когда он засыпал, он видел его. Это были небольшие снимки, которые мелькали в его голове, когда он был сонным, он не отталкивал его. Однажды ночью он улизнул, чтобы полежать в травянистых полях и посмотреть на звезды в одиночестве.       — Ты ведь помнишь, верно? — он поворачивается и видит Рея, — Ты обещал, что будешь думать обо мне.       — Я все время думаю, — и Рей все еще выглядит прекрасно. Звезды все еще сияли в его темных глазах, его улыбка была такой же яркой, как луна. Его прикосновение все еще кажется теплым, обжигает запястье и заставляет его расслабиться, — Ты никогда не уйдешь. Я найду тебя.       — Я уже здесь, — призрачное прикосновение скользит по его лицу, пальцы вытирают слезу. Норман сходил с ума, он знал это. Но он мог быть счастлив в эти моменты и чувствовать его в течение нескольких секунд, — Я всегда буду здесь — всегда. Я люблю тебя.       Норман моргает, рука, прижатая к его щеке, становится холодной. Он подносит свой ко рту, чтобы заглушить рыдания. Они всегда звучали громче, когда Рей исчезал.       Пожалуйста, вернись.

*

*

*

      Получи заряд этого гребаного монстра.       Он едва помогает, он отталкивает всех и в процессе причиняет себе боль. Он должен был согласиться с ними, они должны были заставить всех демонов вымереть вместе. Что пошло не так?       Может быть, это был образ мыслей Эммы и то, как он убедил Рея. Может быть, дело в том, насколько они все еще добры, насколько наивны. Он так изменился за последний год. Находя истину в его лжи, улыбаясь сквозь все это. Он был так растерян.       Получите груз этого крушения поезда.       — Я в порядке, — говорит он, но по ночам кашляет багровым в руку.       — У меня есть план, — говорит он, но он так же потерян, как Эмма и Рей. Он чувствует, как ненависть течет по его венам, он видит Рея и просто хочет жить с ним в мире, и вдруг это единственное, что подпитывает его решимость убить их всех.       Но потом он видит его лицо. Это окрашено эмоциями и честностью, о, как он это сделал? Это только сделало Рея более честным, более угрожающим. Почему Рей был так добр, что простил его? С чего бы ему прощать его?       — Норман… Что случилось? — Норман рисует пустоту. Рей не может помочь ему сейчас, он зашел слишком далеко, — Пожалуйста, Норман, мы можем помочь тебе, мы можем пройти через это. Ты все еще ребенок, как и все мы. Глупый Норман пожалуйста—       Он предал их.       Он ранил их.       Глядя в землю, он сделал шаг назад. «Пожалуйста, не прощай меня, — подумал он, — я сделаю это снова».

*

*

*

      Наконец-то он дал себе ночь на отдых.       Чувствуя озноб, он еще сильнее сворачивается калачиком в своем уютном одеяле. Даже имея возможность отдохнуть, ничто не убаюкивает его. Эта комната казалась слишком большой, слишком негостеприимной. Только костюм для короля или королевы. Он не был ни тем, ни другим, просто переодетым демоном. Он не заслуживал такой роскоши — все вокруг думали иначе.       Он не должен жалеть себя. Он знает, что это только превратит его жизнь в бесконечный, извилистый кошмар. И все же он лежит и думает. Он называет себя недостойным. Как забавно, он знает, что делает все хуже для себя, но все равно продолжает. Он отдал бы все, чтобы это чувство прекратилось, так зачем подпитывать его?       О, он был таким умным, но в то же время таким глупым.       Он купается в ярком лунном свете, падающем на него. Задевая каждую поверхность, он может видеть в ночи. Высвободившись из кокона одеял, он решает прогуляться по коридорам. Может быть, это утомит его или заставит забыть о своих мыслях. Его ноги скользят в тапочки, и он выходит за дверь. Желтый цвет освещал залы, свечи давали свет. Прогулка по коридорам не сделала ничего особенного, но заставила его мысли звучать громче. Он пытается сосредоточиться на чем-нибудь другом: на своих шагах, задевающих плитку, или на фантазиях, о которых он читал в Грейсфилде. И все же он продолжает возвращаться к тому, как сильно он разочарован теми двумя, которые имеют значение, теми, ради кого он сделал это в первую очередь. Он не может понять, как он мог сделать это по-другому, как обе стороны могли выжить. Это казалось невозможным, он размышлял над этой мыслью, пока все не остановилось с визгом.       Рей стоит перед ним с усталым видом.       — Мысли не дают тебе уснуть? — спрашивает Норман, делая несколько шагов к мальчику.       Рэй грустно усмехается.       — Ты слишком хорошо меня знаешь. Я думал, ты будешь работать, обычно это все, что ты делаешь по ночам.       — Мм, ты тоже меня знаешь. Обычно так и есть, но сегодня мне удалось ускользнуть от возможности поспать, но когда я пытаюсь, мои глаза не закрываются, — Норман улыбается — они оба знают, что это подделка, — Единственная ночь, когда я могу! Я пришел сюда, чтобы измотать себя.       Рей выглядит смертельно серьезным.       — Не улыбайся, когда мы оба знаем, что это подделка, — его улыбка все равно исчезает, — Тебе нужно поспать. Если мы не можем помочь тебе мысленно, по крайней мере, позволь мне заставить тебя отдохнуть. Утром ты почувствуешь себя лучше.       — Рей, в этом нет необходимости—       Равенетт делает смелые шаги к нему, хватая его за руку, чтобы оттащить в свою комнату.       — Не могу поверить, что ты это делаешь.       — Привыкай к этому. Я мог бы начать делать это каждую ночь, если у тебе не будет по крайней мере 4 часов. Я знаю, что у тебя всего 20 минут, это тоже заметно.       Норман стонет.       — Рееееей, прекрати, тебе не нужно этого делать, — он ловит себя на том, что смеется, когда шаги Рея ускоряются, — Такой нетерпеливый. Хочешь избавиться от меня?       — Я хочу, чтобы ты поспала, — Рей сдерживает смешок или два, он определенно сдерживает улыбку. — И перестань меня раздражать! Ты всех разбудишь, и это будет твоя вина.       Он снова чувствует себя ребенком.       Он лелеет его, пока может.       — Рей-рей-рей-рей-рей-рей-рей-рей—       — Я без колебаний отдам тебя демонам, если ты не остановишься. Они были бы невероятно благодарны, — Норман смеется еще громче.       Они находят комнату Нормана, Рей открывает дверь только для того, чтобы втолкнуть его в комнату. Закрыв за ними дверь, Рей включает свет. Он направляется к кровати Нормана, откидывая одеяло. Толкая Нормана в кровать, он следит, чтобы тот не сбежал.       — Я могу сказать, когда ты спишь. Притворишься, когда я приду проведать тебя в течение следующего часа, и ты будешь едой, — уложив Нормана, он идет к двери, прежде чем слышит тихий голос:       — Я помню, как мне приходилось заставлять тебя спать.       В Грейсфилде были поздние вечера. Рей выходил из комнаты три раза в неделю в 12:30. Норман заметил бы это, пытаясь понять, почему мальчика нет. Он никогда не приходил к какому-либо выводу, но всегда укладывал другого в постель, когда проводил остаток ночи за чтением.       — Мы оба знаем, что это было по-другому.       Норман всегда спрашивал, что он делает. Каждый раз Рей придумывал ложь. В конце концов это стало взаимным пониманием, что Рей не мог поделиться тем, что это было — пока нет. Вместо этого он позаботился бы о том, чтобы мальчик спал по 5 часов в сутки, несмотря на протесты.       — Но было ли это на самом деле?       Никто не был бы шокирован, увидев, как Норман и Рей обнимаются на следующее утро. Это было почти рутиной, они засыпали в разных кроватях, но утром оказывались вместе. Их ноги сплетались в узлы, руки цеплялись друг за друга, оба крепко спали. Никто не возражал, первые два раза люди дразнили их, но после этого это было нормально.       — Может, и нет. Но—       — А как насчет тебя? Ты сегодня не спал? У тебя такие же привычки?       — Норман, я в порядке.       — Так лицемерно, — Норман скользит на одну сторону кровати, освобождая место для второго человека, — Иди сюда, мы пробуем старый метод.       — О боже.       Норман похлопывает по месту рядом с собой.       — Рэй, мы оба знаем, что это работает, он слышит вздох, прежде чем шаги приближаются к нему. Почувствовав, как кровать рядом с ним проваливается, он слышит шорох, и внезапно кровать становится намного теплее. Повернувшись на бок, он видит, что Рей смотрит на него в ответ.       Он чувствует, как его глаза закрываются, но прежде, чем ему хочется спать, он слышит шепот Рэя.       — Я пропустил это… Я скучаю по тебе. Иногда я не думаю, что это реально, что я сплю.       — Я тоже по тебе скучаю, — Норман говорит, он продолжает говорить, — Я буду видеть тебя во сне каждую ночь. Даже когда я бодрствовал, я видел тебя, ты говорил со мной, как будто ты был настоящим. Это только заставило меня скучать по тебе еще больше. Когда я снова увидел тебя, я ущипнул себя, чтобы убедиться, что не сплю.       — Что? — он слышит удивление в голосе Рея, чувствует руку на щеке, заставляющую его открыть глаза. Когда он смотрит в темно-фиолетовые шары перед собой, он чувствует слабость. — Не мог бы ты объяснить подробнее?       — Хм, уверен? Ты казался бы таким реальным, действовал как по-настоящему. Я разговаривал с тобой, когда чувствовал себя особенно одиноким, определенно находясь в Лямбде. Я даже не знаю, почему говорю тебе это, это глупо и определенно тупо. Почему ты хотел это знать? — он видит, как Рей улыбается, прежде чем его глаза снова закрываются.       — Ничего, просто мне это показалось знакомым.       Они просыпаются в объятиях друг друга, утреннее солнце улыбается им. Эмме приходится вытаскивать их из постели.

*

*

*

      Когда мир бросает все, что у него есть, на этих двоих, они все еще чувствуют себя в безопасности. Ничто не могло возиться с огнем и водой — вместе они были непобедимы.       И они больше никогда не чувствовали себя одинокими, ни единого духа в поле зрения.