Катализатор

      Четырнадцатое июля две тысячи двенадцатого года. Мелло едва ли забудет дату, даже если доживет до маразма — что маловероятно с его стилем жизни.       Он много раз возвращался к этому дню и думал, что должно же быть что-то настораживающее. Хоть одна зацепка, и он бы увез Мэтта с собой еще днем, а вечером они бы остановились в отеле и долго смеялись бы над тем, как в очередной раз вывернулись из ситуации.       Сознание Мелло похоже на бесконечно длинный коридор, в конце которого — окно из кабинета Роджера. В день, когда оно распахнется, помнить будет некому. Обе стороны коридора — череда дверей; все они разные. Мелло точно знал, какую нужно открыть, чтоб оказаться в любом моменте жизни, одновременно и прожить его, и посмотреть со стороны.       Железную дверь с рыжими пятнами то ли крови, то ли ржавчины, и неровно нацарапанными цифрами 14.07.2012 он открывать не любил, но делал это снова и снова. Иногда сознательно, иногда просто оказывался перед ней. Например, когда видел Мэтта в душе со спины.       С пятнадцатого по тридцатое июля Мелло заходил туда не меньше двух раз в день. Иногда искореженная ручка поддавалась не сразу — сознание хотело сберечь и себя, и чувства — но Мелло умел обходить внутренние ловушки с семи лет. Потянуть немного под другим углом, толкнуть не по размеру тяжелую дверь, сделать шаг…       …он захлопнул входную дверь, привычно поставил шлем на подставку в прихожей, убрал волосы за уши. На часах двадцать три часа восемнадцать минут; несмотря на это, на улице невыносимо душно. Адская погода для тех, кто половину жизни провел в Винчестере, поэтому, как всегда, гудели все кондиционеры; им вторил ноутбук Мэтта и писк приставки. Отсвет экрана на дверном косяке. Торшер не горел, и Мелло подумал, что прибьет придурка, ломающего глаза в темноте, потому что лень встать и щелкнуть выключателем.       Прибьет, конечно. Зайдет, включит свет сам и скажет, что слепые кодов не различают даже в самых навороченных очках. Мэтт кивнет, не факт даже, что оторвется от приставки.       Как обычно.       Возвращаясь сюда, он искал снова и снова, но не находил неправильности.       Мелло вошел в комнату, на миг прищурился, чтоб привыкнуть к темноте и слишком яркому для этой темноты холодному свету экрана, и услышал, как на расстоянии восьми дюймов от левого виска взвели курок.       Приставка со стороны дивана выдала насмешливо-грустную трель проигрыша.       Все заняло меньше секунды, и Мелло потянулся к пистолету       а в голове мэттмэттмэтт       когда впервые с момента их заселения щелкнул выключатель верхнего света. Лампы дневного света ослепили, а голос со стороны дивана оглушил — не громкий, просто чужой. В голове Мелло хранились голоса каждого, с кем он говорил дольше тридцати секунд, и поиск выдал «совпадений не найдено».       — Прежде чем хвататься за пушку, советую оглянуться, Мелло, и подумать еще раз.       Мелло ненавидел советы, особенно снисходительным тоном. Хотелось выхватить пистолет, пригнуться и прошить пулями того, что слева, а дальше действовать по обстановке, это позволяли и скорость мышления, и ловкость, но       мэтт        остановила одна мысль. С почти физическим отвращением Мелло зажмурился, дал глазам через веки привыкнуть к свету, а потом открыл их. Возможно, с чуть большей задержкой, чем требовалось, потому что уже примерно представлял, что увидит: он сложил картинку из запахов и звуков, из теней, и эта картинка ему чертовски не понравилась.       Один в углу слева, пистолет в вытянутых руках смотрел Мелло в висок. Второй — у всегда зашторенного окна, тоже держал на мушке. Третий — у стола, пистолет в опущенной руке. А четвертый…       Мелло не хотел смотреть левее Третьего. Он знал, что Мэтт жив, узнал его по еле слышному стону — он уже слышал такой, вот только в насколько же других обстоятельствах. Но в каком состоянии, что с ним сделали крепкие ребята с руками по плечи в крови и татуировках?       Трус.       Мелло собрался и перевел взгляд.       Мэтт лежал у дивана — руки заломлены, рот заклеен плотным скотчем, а на спине сидел Четвертый с нацеленным в затылок пистолетом. Мелло оценил ситуацию как «по уши в дерьме».       — А теперь, если не хочешь, чтоб его мозги испачкали вашу уютную норку, дай Рио подойти и забрать у тебя пушку. Даже не думай сам коснуться ее, повторюсь, иначе потом тут будут долго убираться.       Расчет занял двенадцать секунд. Попытается пристрелить Четвертого — пришьют Первый и Второй. Нападет на того, кто подойдет, или Первого, Второго либо Третьего с расстояния — Четвертый убьет Мэтта.       — Хорошо. Я отдам.       Рио оказался Третьим — тощим невысоким мексиканцем. Он подошел, вытащил пистолет из кобуры на поясе и развязно провел дулом по коже живота. Мелло только посмотрел в глаза — он давно усвоил, что такие в принципе не решаются на большее, чем сальные намеки и прикосновения, про которые можно потом сказать, что все было случайно, вам показалось. Безумный взгляд обламывал и парней покрепче.       Рио отшатнулся, и в другой ситуации это бы удовлетворило Мелло.       — Видишь стул напротив меня? Сядь туда, руки заведешь за спину. И без херни, ясно? — снова Четвертый. — Рио, если не обосрал штаны, пристегни его. Даже если обосрал, всё равно пристегивай.       Внутри Мелло кипела дикая смесь гормонов и медиаторов, дававшая в сумме нечто вроде ярости, только ярче. От приказов, от того, что их приходилось выполнять, хоть Мэтт и еле заметно качнул головой. Разум орал и кидал в него десятки аргументов, почему подчиниться — чертовски плохая идея, но на самом деле был только один аргумент — пистолет, упиравшийся в голову Мэтта.       Рио пристегнул его, пропустив цепочку наручников через планку в спинке стула, и незаметно пощекотал ладонь. Мелло знал этот жест. Сжать бы этот палец и тряхнуть так, чтоб вывихнуть минимум две фаланги.       Похеру на него, главный…       Главный тут Четвертый — смуглый мужчина лет тридцати двух-тридцати пяти, с Девой Марией на правом плече. Латиноамериканец, или, по крайней мере, с явной примесью, а акцент техасский. Мелло заговорил с ним:       — Послушай. Я не знаю, кто ты…       — Ильич Рамирес Санчес, — ухмыльнулся Четвертый. Мелло едва заметно скривился — на обаятельного даже в старости террориста лысеющий чмырь явно не тянул, но амбиции впечатляли.        — …и какого черта тебе надо, но его, — он кивнул на Мэтта, — ты можешь отпустить. Он ничего не знает, работает только с программами и техникой. Если есть вопросы — обращайся ко мне, может, сторгуемся.       — У меня нет вопросов, блонди, только предложения.       Мелло усмехнулся, закинул ногу на ногу, хотя ему хотелось встать вместе со стулом и заехать железным мыском ботинка по квадратной челюсти. Останавливал - снова - только аргумент калибра 5.72.       — Тогда к чему такая грубость, Рамирес? Ты мог просто позвонить и предложить встретиться. Выпили бы, обсудили рабочие вопросы, пришли бы к соглашению и получили бы обоюдное удовольствие от общения.       В низком смехе Рамиреса проскользнули повизгивающие нотки, будто лаяла маленькая шавка из тех, что у богатых девчонок в сумках. Мелло понял, что ни к какому обоюдному соглашению они бы никогда не пришли.       — Нет, блонди, ты не понял, — сказал он, отсмеявшись. — Это не то, с чем садятся за стол переговоров. Из-за тебя мы потеряли лучшие точки торговли дурью и трех человек. Банда Рамона, знаешь о такой?       Мелло знал, но только благодаря феноменальной памяти. И почему эти шакалы считали, что их дерьмовые клички все вокруг должны выучить наизусть? Спросили бы Росса — тот и не вспомнил бы.       — И что вы хотите, банда Рамона? Вряд ли я захочу вернуть вам хоть одну из этих точек после столь… неудачного свидания. И отпусти ты его, наконец, если хочешь со мной говорить!       Плохо, очень плохо. Болтай, болтай, уговори его, в конце концов, но только не показывай, насколько тебе важен…       Рамирес отшвырнул приставку — сукин сын, если бы не этот звук, Мелло бы не зашел так беспечно — и встал. Мелло услышал слабый вздох облегчения — еще бы, тварь из мышц, жира и дерьма весила точно больше двухсот пятидесяти фунтов.       Мелло решил, что сломает Рамиресу предплечье у локтя, когда вытащит Мэтта из этой ситуации.       — Ты вернешь нам все точки. Мне похуй, как ты организуешь это с Россом — ртом или жопой. А чтоб ты хорошенько запомнил, почему это нужно сделать со свистом в ближайшие три недели, я оставлю тебе напоминание и предупреждение, — Рамирес наклонился и потянул Мэтта за волосы.       Обе руки, тварь. Каждую в двух разных местах.       Мелло мог контролировать свое лицо, свой голос, но ему казалось, что его выдал стук сердца, разогнавшегося до двухсот пятидесяти ударов в минуту за три секунды.       — Я же сказал, он просто…       — Просто твой комнатный хакер и твоя шлюшка, да, блонди? — Рамирес провел ладонью по темневшим на шее синякам, а потом положил руку точно на них. Идеальное совпадение, сомнений в том, кто душил Мэтта, не осталось, да ублюдок и не скрывал этого. Гордился.       Не тормози, Мэтт не девушка, они могут отпустить его, еще могут.       — Не знаю, что ты себе нафантазировал, Рамирес, — сказал Мелло, — но у нас нет никаких личных отношений. Мы живем вместе, потому что это безопасней, хотя, как видишь, все равно работает плохо, кажется, пора отказываться от этой практики. Или в вашей банде под одной крышей могут жить только педики? Сколько у вас лет отсидки на четверых, пятьдесят есть?       Он позволил себе улыбнуться. Азарт в крови на миг вытеснил страх — Мелло нравилось отвлекать огонь на себя. Он ждал кивка от Рамиреса, а потом удара от стоящего рядом Рио почти с предвкушением.       Рамирес прижал Мэтта к дивану и достал выкидной нож. Посмотрел на Мелло так, будто собирался кинуть в него и искал наиболее подходящую цель в теле; не отводя взгляда, задрал полосатый рукав и едва уловимым движением оставил на тыльной стороне предплечья порез в дюйм длиной.       Не теряй контроль, не теряй контроль, не теряй…       — Какого черта ты творишь?! — Мелло сказал это явно громче, чем собирался. Почти прокричал.       Хреново.       — Сразу обозначим позиции, блонди, — сказал Рамирес. — Я не собираюсь выслушивать все дерьмо, которое льется из твоего хорошенького ротика. За каждый писк не по делу я буду оставлять зарубки на нем. Пока мне в твоих словах не понравились три вещи, и поэтому…       Два пореза легли почти параллельно первому. Мэтт слабо вздрогнул, а с ним примерно так же дернулось сердце Мелло.       — Всё, желание верещать отпало? Вот и молчи, блондиночка. Теперь займемся твоим другом, — он резким движением сорвал со рта клейкую ленту. Пропитанную слюной тряпку Мэтт выплюнул сам.       Мелло на миг встретился с ним взглядом. Мэтт едва заметным движением коснулся кончиком языка верхней губы слева и тут же прикусил нижнюю. «Со мной все хорошо», — обозначало это на их тайном языке еще с Вамми. Слова, которые он не мог сказать, загорчили у Мелло на корне языка.       — Что, маленькая давалка, так полегче дышать? Это ненадолго, так что наслаждайся. И слушай внимательно. Мы дождались твоего хозяина и можем начинать вечеринку. Слушаешь? Как ты понял, он сделал нам кое-что плохое. Дерьмовое, если точно. А дерьма у нас так просто не прощают.       Мелло открыл было рот, но Рамирес чуть крутанул нож в пальцах и указал взглядом на руку Мэтта — порезы на ней соединились между собой тонкими полосками текущей крови.       Просто заткнись, нужно было раньше. Гораздо раньше, но когда, когда, черт побери?       — Не трогай его. Не надо, — голос Мэтта не просто хриплый, он словно говорил через все еще забитое горло.       Рамирес деланно задумался, а Мелло вдруг понял, слишком хорошо понял, что сучий потрох ждал этих слов. В рту зашевелился крик.       — Пожалуй, я прислушаюсь к тебе, малыш. Вот только на что готов ты?       Пожалуйста, Мэтт, не надо, не делай этого, не говори этого, я того не стою.       — А как далеко зайдут твои фантазии? — Мэтт умудрился усмехнуться, но тут же закашлялся, а потом продолжил тихо и серьезно: — Я сделаю всё.       Мелло показалось, что ему всадили под ноготь гвоздь — иначе не описать пронзительное, дикое ощущение, от которого хотелось орать на весь дом, на весь пригород, на всю страну.       Рамирес сел на диван, расставил ноги и притянул к себе все еще стоящего на коленях Мэтта. Погладил ширинку своих джинсов, расстегнул пуговицу.       — Одно неверное движение, малыш, и Рио прострелит твоему голубку колено. В возвращении точек это ему не помешает, а вот снова оседлать байк он вряд ли когда-то сможет. Мы договорились?       Мэтт поднял голову и кивнул. На мгновение посмотрел в сторону Мелло, улыбнулся чуть дрогнувшим краешком рта.       — У тебя места в первом ряду, блонди, наслаждайся, только молча, — Рамирес не терял времени даром — полностью расстегнул штаны и вытащил член. Мелло с отвращением отметил, что происходящее ублюдка возбудило. — Давай, малыш, думаю, ты знаешь, что делать своим вполне рабочим ртом.       Мелло знал о сексуальной жизни Мэтта немногое — например, то, что девственности он лишился за месяц до того, как ушел из Вамми, с девушкой по имени (ненастоящему, разумеется) Ирис — по факту, даже не воспитанницей, тогда ей было девятнадцать и она, талантливая в архитектуре и проектировании, просто жила в приюте, словно по привычке. Мелло даже догадывался, почему именно она — Ирис по-настоящему интересовали только здания, и короткие отношения с Мэттом она, скорее всего, восприняла так же, как сезон цветения яблонь — «было хорошо, прошло и пусть, к чему тосковать, когда есть Нотр-Дам Пари». Иногда в разговоре проскальзывали мимолетные детали, по которым Мелло сделал вывод, что постоянных связей с тех пор у Мэтта не было, но и услугами проституток он не пользовался. Собственно, зачем — симпатичному молодому гонщику с удовольствием дала бы любая из девчонок-болельщиц. Да и этим Мэтт явно не злоупотреблял.       Что он знал наверняка — с мужчинами у Мэтта опыта не было, если не считать маленького происшествия на стоянке. И Мелло многое бы отдал, чтоб вот такого опыта, как сейчас, никогда бы не появилось.       Размышления крутились как звук на фоне и не отвлекали — наоборот, стыд и боль жгли только сильнее, когда Мэтт сглотнул, закрыл глаза и наклонился к паху Рамиреса. Когда взял в рот, неловко втянул член примерно на треть — «полегче, блядь, или забыл, как это делать?!» — и скользнул губами ниже. Замер, видимо, подавляя приступ дурноты, и начал медленно двигать головой. «Так не получится долго, быстро устанет шея», — мелькнула дикая для ситуации мысль.       Мелло не мог смотреть и не мог не смотреть. Под стулом словно развели огонь, на котором он медленно горел, а детали происходившего впивались в сознание мелкими осколками стекла. Пропитавшийся кровью рукав, закрывший метки. Серебристый браслет наручника на черной коже перчатки. Легкая краснота вокруг губ и на щеках Мэтта — след от скотча. Сигарилла, которую закурил Рамирес, чертов выпендрежник, — запахло шоколадом и табаком, и Мелло впервые в жизни едва не выблевало от сочетания. Темная макушка между казавшимися огромными ног. Пепел на полосатой футболке, к счастью, недостаточно горячий, чтоб прожечь ткань.       Рамирес сжал волосы и надавил на затылок. Мэтт издал короткий полукашляющий-полудавящийся звук, открыл рот шире, невольно распахнул глаза, а у Мелло мир словно поплыл, как сон перед пробуждением. Лучше бы это был сон: сны не могли причинить вреда.       Будто это тебя сейчас трахают в распухшее болящее горло, будто это ты стоишь на коленях перед жирной скотиной, давясь слюнями и вонючим волосатым членом. Не смей отводить глаза, не смей, будь с ним, не смей бросать его.       Где-то у начала коридора в голове на миг приоткрылась другая дверь — на кухню Вамми: тринадцатилетний Мэтт с тряпкой в одной руке и севшей приставкой в другой, спокойное «Иди учи, через два дня контроль, а мне все равно выше С не светит и пофиг». Мелло и правда тогда ушел, хоть и знал, что это несправедливо — ведь дурацкое окно разбил вовсе не Мэтт.       Память внутри памяти, интересно, да? Только это не дежурство по кухне.       Рамирес прижал Мэтта так, что губы обхватили основание члена. Удерживая голову, посмотрел на Мелло и сделал глубокую затяжку, пока Мэтт коротко дергался — бессознательными движениями человека, которому перекрыли дыхание.       — А знаешь, блонди, — слова вылетали вперемежку с дымом и короткими похотливыми вздохами, — после того, что он вытворял своими губами у клуба, я ожидал большего, — Рамирес наконец отпустил Мэтта. Тот отшатнулся, жадно глотая воздух и тут же выкашливая его обратно.       — Ты… — еле слышно прошипел Мелло, проглотив, впрочем, всё, что хотел сказать. Рамирес с самого начала знал и наверняка забавлялся попытками в «между нами ничего нет».       Мелло ни на секунду не прекращал сканировать ситуацию, искать малейшие пути выхода, что-то, чтоб остановить это, но безмозглые уличные выродки просчитали все так, что даже гениальный мозг не видел выхода. Грамотно рассредоточились, если бы комната была меньше, если бы хоть кто-то из троих отвлекся, если бы, если бы.       Если бы не тот вечер. Как ты мог настолько потерять осторожность, чтоб не заметить, что на вас смотрят?       В коридоре открылась светящаяся неоном дверь. Так далеко, почему так далеко, это же было всего два дня назад? Клуб на задворках, для едва совершеннолетних ребят местного рабочего класса, а не для боссов мафии. Идеальный вариант почувствовать себя кем-то другим. Кем-то, кто не тащил за собой телегу, наполненную болью, трупами и грязью, кем-то, кто просто пришел выпить виски (тут нальют и не посмотрят на возраст) после колледжа, программу которого в Вамми изучали лет в десять.       Прогулки по коридору памяти не выбивали Мелло из настоящего, он мог раскрыть одновременно десяток дверей и при этом никогда не выпадал из реальности. Гений, мать твою, смотрящий одновременно на десятки экранов. Озимантия британского разлива.       — Я сниму наручники, но это не значит, что ты сможешь распустить руки не по делу, понял? — Рамирес достал ключ.       Кивок — для Рамиреса, а для Мелло — быстрый взгляд и едва уловимо прикушенная сначала верхняя, а потом нижняя губа. «Я справлюсь».       За неоновой дверью тонули в бокале с виски лучи прожекторов. Мэтт, взгляд которого невозможно прочитать — стекла неизменных очков в таком освещении превращались в зеркала — двигался расслабленно, хоть и немного резковато, но для Мелло это было куда эротичней плавных движений бедер танцевавшей рядом девушки в алой коже. Эротичней, чем что угодно. Вспышки белого света резали происходящее на кадры: длинные ноги в свободных джинсах; чуть повлажневшая от танца и духоты полосатая футболка; худые ключицы в вырезе воротника; шаг вперед и мимолетное прикосновение к плечу; шаг назад — и пальцы Мэтта скользнули по предплечью и остановились на ладони.       …а в гостиной их съемного дома на окраине Лос-Анжелеса — ох, как Мелло нравилось это расположение, полторы мили до ближайших соседей — Рамирес срывал с рук Мэтта перчатки и очки — с лица. У Мелло чуть дернулся уголок рта из-за предельного напряжения мышц. Не просто так они никогда не пользовались верхним светом, не просто так Мэтт носил эти очки — чувствительные глаза и без того страдали от любви к компьютерам и приставке. — А так ничего… симпатичный, — Рамирес сжал подбородок Мэтта. Ресницы дрогнули, но взгляда он не отвел. — Эй, Вес, как тебе? Хочешь отодрать его?       Первый усмехнулся от двери и многозначительно повел взглядом и пистолетом в сторону Мелло:       — Предпочитаю светленьких, ты же знаешь.       — Конечно, знаю, что предпочитаешь тех, у которых непонятно, есть пизда или нет. Видишь, малыш, тебе придется продолжить со мной, к тому же, я так и не спустил, — Рамирес говорил и вел по шее, груди, животу. Замолчал, ухмыльнулся и сжал ладонь в паху. Мэтт охнул, чуть согнулся, и его толкнули на диван. Затрещала вспарываемая ножом ткань футболки, той же — или близняшки той — сквозь которую Мелло тогда касался горячего тела в танце, под которую запускал руки потом, прижимая Мэтта к двери машины.       Мэтт дернулся — Мелло тоже — когда нож задел кожу на ключице. Рамирес же, глядя на бледное худое тело, на набухающие и лопающиеся на порезе капельки крови, вдруг улыбнулся почти мечтательно. Улыбнулся так, что впервые при взгляде на жалкого уличного отброса Мелло стало по-настоящему страшно.       — Эй, Вес, пойди-ка сюда, помоги. Вы двое там, не зевайте, не забывать про нашу Шэрон Стоун! — Рамирес грубо перевернул Мэтта на живот и сорвал остатки футболки. — Давай, малыш, ты послушный, но сейчас тебя лучше придержать… Вес, руки ему держи!       Мелло мог сколько угодно сжимать кулаки и кусать изнутри губу — это ни черта не помогало. Не помогали все техники контроля гнева из когнитивной терапии, которые он знал. От слов и действий сдерживало только изрезанное предплечье Мэтта — когда содрали рукав, порезы снова вскрылись и закровили.       Вес всего в каких-то пяти футах держал запястья вытянутых над головой рук. Рамирес же сел на Мэтта сверху и с ухмылкой провел членом по заднице. Удовлетворился тем, как передернуло Мелло, и заговорил:       — Я хочу, чтоб ты запомнил этот урок очень хорошо, блонди. Знаешь, как я буду уверен, что ты запомнишь? Каждый раз, когда ты будешь трахать свою подстилку, у тебя перед лицом будет напоминание. Если, конечно, он не свалит от тебя после сегодняшнего… хотя такие тряпки обычно не сваливают, достаточно вспомнить Росса и его самого старого дружка.       Информация о Россе и дружке — видимо, речь о Нейлоне, только он был в банде с самого основания — машинально отложилась в памяти, как пыль на полу коридора, пока Мелло глотал боль и крики, а кончик ножа медленно взрезал кожу от лопатки до поясницы. Настолько медленно, что чуткий слух улавливал звук, похожий на тот, с которым резали футболку.       Может, если бы ты орал, что-то и изменилось бы. Может, ваша соседка-студентка сдвинула свою вечернюю пробежку на пару часов, может, мимо ехал патруль, может, ты бы Господа Бога разбудил своими криками, если бы не был таким гордым?       Мэтт тоже не позволял себе кричать: он уткнулся в диванную подушку и размазывал об нее еле слышные стоны. Не позволял ни когда второй разрез с той же ужасающей неспешностью лег симметрично первому, ни когда их соединили два коротких под углом к линии позвоночника.       Мы одни. Мы одни, и Бога нет, иначе выродок уже упал бы, пораженный молнией или сердечным приступом. Кира, ты ничтожество… и я тоже.       — Ты и сам всегда будешь помнить, малыш, — хрипел Рамирес, натягивая кожу на спине, из-за чего края ран расходились шире, как голодные, истекающие кровавой рвотой рты, — из-за кого оказался в этой ситуации. Ты чувствуешь, да? Это не я виноват, а твой голубок, поэтому его имя на тебе. Хотя ты же наверняка не против, да? — он приподнял Мэтта за бедра. Лязгнула пряжка ремня, взвизгнула «молния» на джинсах, зашуршала, как сухая змеиная кожа, ткань, сдернутая по ногам до самых голенищ сапог.       Мэтт весь сжался, насколько мог, подтягивая руки к груди. Кровь уже заполнила глубокие борозды, и алые речки покатились по бокам вниз. Израненная спина на миг коснулась спинки дивана — Мэтт зашипел сквозь стиснутые зубы и чуть отодвинулся.       Мелло с трудом отвел взгляд, посмотрел на Рамиреса — и, если бы не перчатки, ногти вонзились бы в ладони. Потому что снова увидел ту улыбку.       — Думаю, нам не стоит совсем уж выключать тебя из действия, блонди. Рио, если этот, — Рамирес поднял Мэтта с дивана, — дернется, стреляй блондинке по локтю.       Мелло слишком быстро и хорошо сложил последнюю фразу ублюдка, улыбку       черт, ты же всегда думал, что это допущение фильмов, черт, черт       и резкую смену мишени с колена на локоть. Он понял, что произойдет, еще за несколько секунд до того, как Рамирес толкнул Мэтта к нему на колени, вот только никакой пользы это знание не принесло.       Мэтт встретился с Мелло взглядом — не смотря ни на что, ясным, пусть и через мокрые слипшиеся ресницы — всего на миг, когда рефлекторно оперся руками о его бедра. Снова зубы на верхней, а потом на уже искусанной нижней губе. Мелло пожалел, что в этом их языке нет слова «прости».       Прости меня, Мэтт, что втянул тебя в это, прости, что не могу это остановить, прости, что я такой бесполезный, прости, прости.       — А если хоть дернешься ты, — Рамирес смотрел на Мелло и давил на затылок Мэтта, заставляя его уткнуться в кожу штанов, — я всажу ему нож в печень, потом дотрахаю его истекающее кровью тело, а потом оставлю тебя сидеть с его трупом на тебе, понял, блонди?       Мелло более чем понял. Он все еще искал брешь, которая помогла бы выбраться и вытащить Мэтта, которого впервые с той ночи чувствовал так близко, вот только теперь мурашки бежали по телу не от мерцающего тлеющей сигаретой возбуждения, а от ужаса. Перевернулась и легкая, светлая влюбленность — тогда игравшая золотистыми пузырьками от каждого вздоха и прикосновения, сейчас она же драла горло кислотой, когда Мэтт осторожно возился на его ногах — чтоб не испачкать кровью, чтоб не давить слишком сильно, чтоб оградить его, Мелло, от происходящего насколько возможно.       Нет бреши, нет окна, никогда не было. Никогда после того, как ты под Don't you worry child прошептал ему «Давай выйдем куда-нибудь» и получил в ответ быстрый поцелуй возле уха и «Жду у машины» под See heaven's got a plan for you.       Рамирес определенно был садистом — когда он смотрел на окровавленную спину Мэтта и натягивал презерватив, уродливый член с огромной темной головкой стоял так, что Мелло казалось, будто латекс вот-вот лопнет.       — Мало ли, чем там болеет твоя потаскушка, — Рамирес истолковал взгляд по-своему. — Ну, малыш, готов по-взрослому?       Мэтт не кричал, когда Рамирес вставил ему член сразу на половину длины, только выгнул спину; М зарыдала кровью с новой силой. Сжимал кулаки и молчал, когда его натянули до основания. Еле слышно вздыхал и старался не двигаться, когда его резкими толчками вдалбливали в колени Мелло.       Ты ответишь за все, что сделал с ним. То, что я не говорю и не скажу тебе этого, не значит, что этого не случится.       От металлического запаха крови, легкого, едва ощутимого пота Мэтта и тяжелого мясного смрада Рамиреса Мелло дурнело. Как и от звука лязгающей по полу цепочки на джинсах. Как и от того, что он чувствовал через тело Мэтта каждую фрикцию, будто сейчас имели не одного, а двоих.       А так и есть, ты что, не понял? Это способ поиметь тебя. Он для них не более, чем твой мотоцикл, или твой телефон, или что там еще у тебя есть. Ах да, ничего. Только он и воспоминания об Эл.       Буква М раскинула во все стороны кровавые щупальца, и Мелло видел, как они касаются его штанов. Мэтт уперся лбом в собственные сложенные руки. Лицо девы Марии на плече Рамиреса исказилось и превратило образ в подобие фурии. Толчки становились быстрее, уже без пауз, темные кончики волос щекотали кожу над поясом, как бы ни пытался не допускать этого Мэтт, а чуть ниже на ноги падали едва слышные хрипловатые стоны.       — Хороший мальчик… тебе тоже нравится драть его так, блонди? Как думаешь, подо мной ему лучше? Эй, малыш, как тебе?       — Пошел ты нахер, — ответил Мэтт.       Мелло показалось, что у него что-то лопнуло в груди. Наверное, ужас, который он, тем не менее, оставил растекаться внутри, не позволяя ни капле стать видимой. Хотя бы этой цели — увидеть его слабость — Рамирес не достигнет.       Он уже достиг. То, что ты ничего не показываешь, не значит, что ты сейчас не ощущаешь себя на пыточном столе. Что ты не сломался.       Наверное, что-то в нем сломалось уже давно, потому что когда Рамирес дотрахивал Мэтта фактически у него на руках, почти полностью выводя и тут же вгоняя по самые яйца член, дыша в лицо вонью сгнивших в глубине рта зубов и плохого табака с шоколадной отдушкой, Мелло ни разу не вздрогнул. Не важно, что в этот момент было у него внутри, внешне — он надеялся — этого не видно.       А то, что когда он вытащил обмякший хуй, ты был готов спеть «Аллилуйя», не признак того, что у тебя что-то не в порядке с ментальными механизмами?       — А теперь запомни хорошо, блонди, — говорил Рамирес, стягивая презерватив и вытирая член обрывком полосатой футболки, — три недели. Все точки торговли. Или его пустят по рукам в одном специфическом баре, где в специфическое время собираются крупные ребятки, которым нравятся молоденькие мальчики. Не обещаю, что после этого он не сдохнет.       — Я запомнил, — Мелло не уточнил, что именно. Пусть Рамирес думает так, как ему удобно.       — Молодец. Паренек твой ничего так внешне, но абсолютное бревно. Может, чуть расшевелить его напоследок?       А вот это Мелло не предугадал, только увидел: Рамирес перевернул наполненный презерватив над спиной Мэтта и потряс им. Несколько капель попало на черную кожу жилета, но в основном слизистая белая сперма растеклась среди смеси алого и уже буреющего, между длинной и короткой сторонами М справа. Рамирес ухмыльнулся и разжал пальцы.       Мелло одновременно услышал влажно-резиновый шлепок и почувствовал спазматическое движение, начинавшееся где-то в желудке Мэтта.       Пусть тебя лучше стошнит.       Но он проглотил рвотный позыв. Рамирес тем временем застегивал штаны.       — Ключ от наручников я брошу в угол комнаты. Слушаешь, малыш? Освободишь своего дружка. Ваши пушки мы заберем с собой, а на случай, если — наверняка — у вас припрятано что-то еще, предупреждаю: Рио хоть и не любит приключений, но яйца отстрелит даже в темноте.       Они покидали комнату грамотно: сначала Второй, имени которого Мелло так и не узнал, потом Рио (который теперь смотрел на Мелло откровенно похотливо, без тени страха и подмигнул на прощание); Рамирес, действительно швырнувший маленький ключ в угол комнаты; Вес до последнего держал на мушке некую среднюю между головой Мэтта и животом Мелло мишень и вышел после того, как голос Рамиреса раздался с улицы. Мэтт встал на ноги с трудом, чуть покачнулся, но не упал и не оперся на Мелло; сбросил со спины резинку. Руки едва заметно дрожали, когда натягивали трусы и джинсы, пальцы запнулись над ремнем, как когда-то над сложным аккордом на уроках музыки. — Мелло… сейчас, найду, куда этот урод зашвырнул ключ, — голос все еще сиплый, но спокойный, и Мелло хотелось орать       какой к черту ключ, Мэтт, блядь, Мэтти, как ты, знаю, что хреново, Мэтт, уходи отсюда       и он привычно затолкал эти крики поглубже. Не только за сегодня, за много лет.       Когда Мэтт расстегнул наручники, первое, что сделал Мелло — повернулся и подхватил его под руки. Он старался не задевать порезы, но Мэтт все равно тихо застонал через сомкнутые губы.       — Хорошо еще, — прошептал Мэтт, — что этот Санчес-Панчес короткоствол, а то бы я сейчас не поднялся.       У Мелло всегда было хорошо с глазомером. Член Рамиреса был не меньше семи дюймов и, что хуже, около двух с половиной диаметром.       …За чертовой ржавой дверью таилось достаточно: то, как Мелло сидел на полу их ванной, готовый пристрелить любого, кто покажется в дверях; первое в жизни сожаление о том, что у них дома нет наркоты, потому что губы Мэтта слились по цвету с его лицом, а лицо — с белым кафелем и наскоро наложенной повязкой. То, как они быстро паковали сумки и постоянно вслушивались в ночную тишину пригорода. Мэтт, который отрицательно покачал головой на предложение отвезти его в больницу по любой на выбор фальшивой страховке — или хотя бы к личному врачу банды; Мелло знал, что Мэтт откажется, и все же предложил. Или Мэтт, который возился на пассажирском сидении «шевроле» и застилал его пледом: «Не хочу обивку кровью испачкать». Там был и Мэтт, которого выворачивало на обочине водой, таблетками обезболивающего и табачным дымом, а Мелло осторожно обхватывал его поперек груди и отводил за уши пряди волос.       Мелло выкидывало за дверь только после того, как он снова и снова наживую зашивал раны на спине в пропахшей дымом комнате мотеля за десяток миль от брошенного дома.       Мелло знал, что он никогда и никому не расскажет того, что произошло той ночью, что никогда не напишет от этом, даже если выживет из ума и настрочит мемуары.       Три недели спустя в другом мотеле он впервые любил Мэтта.