В голове

      Сучки на него вешаются беспрестанно, хотя от него за версту несет блядством и тобой. Тобой он пропитался. Ты видишь это в его глазах на пресс-конференции и можешь только догадываться, сколько времени он потратил, чтобы снять напряжение вчера после твоего ухода.       — Эй, что интересненького?       Плюхаешься напротив него в гримерке, отворачиваешься в сторону, закинув ноги на ближайший стул.       — Говорят, я неадекватен, — он устало вздыхает и усмехается. — Ты меня обдолбала.       — Что поделать.       Бесчувственно пожимаешь плечами.       Он перекидывает руку через стол, собирая в капкан твои пальцы. Ты привыкла к его прикосновениям, но мурашкам на лопатках это нахрен не интересно. Поэтому ты выкручиваешь руку, в поисках личного пространства, но добиваешься лишь того, что он, скрипнув стулом, придвигается ближе. Пальцы оказываются зажатыми между его.       — Что? — закатываешь глаза на его напор.       — Посмотри на меня.       — Я, блять, вижу тебя везде! Я помню, как ты выглядишь.       В этом мире миллиарды вещей интереснее его лица, но после конкурса так считаешь только ты. О нем говорят, говорят и показывают. И ты даже готова смотреть на него где угодно, но не под веками средь бела дня.       — Потому что я икона.       Ты не обхватываешь его ладонь — тонкие пальчики с провокационным бордовым маникюром по-бунтарски торчат из кулака. А он пользуется твоим отрицанием его: склоняется, чтобы обхватить губами сразу два, языком скользя между ними. Черные глаза не пропускают твою бесстыдную затяжку воздухом через сцепленные зубы, пока мозг любезно доставляет противоречивые ощущения до предназначенного места.       — Потому что извращенец.       Вырываешь руку, морщась. Вскакиваешь, чтобы усесться к нему на колени. Ты уже знаешь, что этим делаешь ему одолжение. Касаешься бесяче красивого лица и все равно спрашиваешь.       — И чего добился?       — Что ты сидишь на моем хуе?       — Ты льстишь себе.       Он расстегивает пуговицы на блузке до живота, коротко целует меж грудей, выше. И издав сладострастный стон остается в области сердца. Мальчику тесно под одеждой, он лезет в клетки и в молекулярный состав организма. Ему не мешает бюстгальтер, но лямки он неспешно спускает, тактильно по плечам вбирая больше тебя.       Ты его гладишь сквозь рубашку, обводишь выпирающий шейный позвонок, чтобы через него в спинной мозг. Ведешь носом по волосам, пока можно терпеть зуд в губах от токсичного вожделения. И наконец целуешь сладкие темные пряди, по макушку топя его в своей слабости. Он мелко вздрагивает и поднимает голову.       Зрачки у вас одинаково громадные, а белок красный. Потому что ночами нужно спать и завязать с вдыханием друг друга.       Скользя бедрами ближе к торсу, к констатации похоти, ты вынуждаешь его запрокинуть голову. Затопившая рот слюна требует его немедленно. Снова вплотную к губам, но сегодня тебе это не помогает. Сглатываешь.       — Хочу твой язык.       Он врывается в твой рот и вкусовые рецепторы нахуй взрываются, травмируя мозг. Становится много его. Везде. Очень мало тебя. Очень сложно дышать, думать и не пускать его по трахее в себя. Пальцы мальчика ты из своих волос, пожалуй, никогда не выпутаешь — резать будешь по живому, слизывая ваши слезы вперемешку. Но пока ты даешь ему ощущение обладания и потакаешь. Себе.       Кто-то вламывается в гримерку и очень быстро исчезает, не готовый наблюдать за поцелуем, развратнее самого порно. Но снаружи доносится запоздалый стук и недовольное: «Эй, скоро на сцену!».       Губы размыкаются, дыхание нет. Ты скорее слетаешь с коленей и глотаешь воду из бутылки, чтобы разбавить его в себе. Нормально, относительно здорова. Он, кажется, безнадежен.       — Накрасишь?       В его распоряжении лучшие визажисты Европы, а ему надо, чтобы ты пальчиками вмазывала черный карандаш в его лицо. Хочет быть посланным к чертям за то, что мешает, открывая глаза, когда не попадя, хотя мог бы довольствоваться смущенными укорами.       — Просто. В этот раз просто накрашу.       — Договорились.       И ты знаешь, что вы не договорились.