Провалы в памяти

— Слушай, а может, расскажешь о себе? — спросил Алекс, пока я делала очередную затяжку. Напряжение между нами не хотело рассеиваться вместе с табачным дымом. Я пожала плечами. — Да что рассказывать… Мне 17, школу закончила в Москве, работала актером в страшных квестах. — помолчав, добавила пытаясь что-то вспомнить. — мы же на 'ты'? — Да-да, конечно, — сразу согласился актер. Сделав еще одну затяжку, я посмотрела ему в глаза. — Ты когда-нибудь терял куски своей жизни? — Нет… Наверное, нет. — он заметно удивился такому вопросу. — Это очень страшно, — мой голос дрогнул. — страшно просыпаться в незнакомом месте, где даже санитарией не пахнет. Но еще страшнее, когда тебе говорят, что ты теперь сирота, а потом добавляют, что это нормально, и ты уже не в первый раз забываешься… Алекс взял меня за руку — крепко, по-отцовски. Это помогло, хоть и ненамного. — Знаешь, я ничего не помню. Не помню похорон. Не помню, как рассталась с друзьями. Не помню, как напивалась до чертиков… Хотя никогда не пила. — голос срывался, я все же прослушала те непонятные аудио и многое узнала. — Не помню, как меня вытащила подруга. Но помню одно. Одни и те же слова. Они будят меня именно тогда, когда я ничего не помню… или когда все очень плохо. — Какие слова? — мужчина наклонился ближе. «Я — это я, я рядом. Ответы будут в каждом из них. Может, не сейчас, но однажды.» Слезы потекли сами собой, а его рука легла на мое плечо, сигарета давно выпала из пальцев. — В это нужно верить, — закончил Алекс, стопроцентно понимая, что это за слова, обнимая меня, пока я плакала. — Не плачь, прошу… Я не знаю всего, что произошло. Но я обещал себе, что помогу вам. И сейчас хочу сделать первый шаг. — Я просто хотела, чтобы все было хорошо… Чтобы все было как надо. Но… у меня не получилось. Наверное, моя жизнь сломалась еще за год до аварии… Я потеряла самое ценное. — Расскажи, как это произошло? — Калверт замер, тихо спрашивая. Я понимала — он хочет помочь. Но так не хотелось говорить. — Прошу тебя… не закрывайся. После паузы я все же начала. — Это было полтора года назад. Последнее, что я помню так ярко. И больше всего в жизни хочу забыть.

***

Я вернулась из школы домой, крикнув привычное «Хей, я дома!» как делала это каждый день. Мама, как всегда погруженная в работу, сидела за компьютером, увлеченно набирая очередной сценарий для мультфильма, но все же отвлеклась, чтобы спросить. — Привет, милая, как дела в школе? — Честно? Не очень, — ответила я, бросая рюкзак на диван. — математичка сегодня снова бесила. — Я же с ней говорила после прошлого раза. — мама нахмурилась, убирая очки. — Что опять случилось? — Да ничего особенного. — пожала я плечами. — Просто очередная контрольная, уже третья на этой неделе. — А, ну это уж извини, — вздохнула мама, собираясь встать. — Кушать будешь? — Нет, спасибо, — уже направлялась в свою комнату. — я сейчас собираюсь и побегу к Глебу. Произнося его имя, я всегда чувствовала тепло внутри. Глеб был самым дорогим для меня человеком, тем, кто понимал меня лучше всех, с кем я могла быть собой без притворства. — Хорошо… — мама кивнула, но в ее глазах мелькнуло что-то странное, какое-то беспокойство. — Только долго не засиживайтесь. Я не придала этому значения, быстро переоделась и вызвала такси. У меня была своя ключ от квартиры Глеба, и через двадцать минут я уже стояла на пороге его дома, который за последний год стал для меня почти таким же родным, как и мой собственный. Открыв дверь, я сразу почувствовала что-то неладное. В квартире стояла непривычная, гнетущая тишина. — Петушок? Ты где? — мой голос гулко разнесся по пустым комнатам. — Хвостик? Ответом была лишь звенящая тишина, от которой по спине побежали мурашки. Я щелкнула выключателем, но свет не загорелся. Обойдя квартиру, я с растущей тревогой осознала, что здесь нет ни одной вещи, которая говорила бы о том, что тут кто-то живет. Все личные предметы, фотографии, даже его любимая гитара — все исчезло. — Это что, какой-то пранк? — пробормотала я, доставая телефон. Но звонки на его номер прерывались автоматическим сообщением: «Номер не существует или набран неправильно». Его родители не брали трубку, сколько бы я ни звонила. Друзья лишь удивлялись: «Мы думали, он с тобой». Сообщения в мессенджерах не отправлялись, будто улетали в пустоту. Его страницы в социальных сетях исчезли, словно их никогда не существовало. Хотя Глеб был достаточно популярен, особенно среди местных музыкантов. В новостных пабликах появились странные сообщения о том, что аккаунты были взломаны, и что такого человека никогда не существовало. Фанаты писали сотни комментариев, но его имя постепенно стиралось из всех обсуждений, словно кто-то методично удалял все упоминания. Но я-то знала, что Глеб настоящий. Что он существует. Вернее, существовал. Парень всегда был рядом со мной, всегда поддерживал, и эта мысль не давала мне сойти с ума. И тогда я увидела записку. Она лежала на каменном столе, за которым мы обычно сидели, сочиняя песни и смеясь над глупыми рифмами. «Не ищи меня. Я уже мёртв. Ты не вспомнишь обо мне. Но знай — я любил тебя больше жизни, курочка». Рядом лежала медицинская справка с ужасающим диагнозом: «Рак. Неоперабельный случай». Не было никаких похорон, никакого прощания. Я даже не увидела его тела. Просто пустота, черная дыра в моей жизни, будто его никогда и не существовало. Его родители отворачивались, когда я приходила, не пускали даже на порог. Это ранило сильнее всего — будто вместе с ним меня лишили права скорбеть, права помнить. Дорога домой в тот день растянулась в месяцы глухой депрессии. — Дорогая, может, всё-таки поешь? — мама ставила передо мной тарелку с едой, — Нет, спасибо. — но я лишь мотала головой. Она пыталась помочь, чем могла, но я была как пустая оболочка, и вряд ли что-то могло вернуть меня к жизни. А потом случился тот вечер. Я помню его обрывками: свою кровать, хлопок входной двери, когда мама ушла в магазин, горсть таблеток в дрожащей ладони, теплую воду в ванной, в которую я погружалась, как в забытье. И вдруг — звонок. Голос на записи, его голос, произносил слова, которые я знала наизусть. «Я — это я, я рядом. Ответы будут в каждом из них. Может, не сейчас, но однажды. И в это нужно верить». Потом — гудки. Номер на экране не определялся, и я знала, что никогда не смогу перезвонить. Эти слова были цитатой из нашего любимого сериала, фразой, которую часто повторял его любимый актер. Фотографии этого актера висели у нас на стенах вперемешку с нашими общими снимками. Позже я узнала, что это было его последнее послание, записанное на диктофон и запрограммированное прийти мне именно в этот день и час. После этого моя жизнь переломалась окончательно. Но, как оказалось, это было только началом всех испытаний. — Потом была больница, — всхлипывала я, рассказывая Алексу. — долгое восстановление в психушке. А затем… та злополучная поездка, авария, и огромный провал в памяти… Сказать, что меня накрыла истерика — значит не сказать ничего. Актер держал меня на своих коленях, как маленького ребенка. Мы сидели на холодном полу веранды, два совершенно разных человека, которые в этот момент были так нужны друг другу. — Солнышко, прошу тебя, не плачь. — его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась стальная решимость. — Я понимаю, как тебе трудно. Но давай попробуем думать о хорошем. Да, это сложно. Почти невозможно. Но я помогу… если ты позволишь.

И я позволила.

Впервые за долгое время я смогла довериться кому-то снова.

Но мои провалы в памяти никуда не делись.

Я так и не узнала, что на самом деле произошло семь месяцев назад на той дороге.

А может быть, когда-нибудь узнаю.

Но это уже другая история, тайна, которую мне, возможно, не суждено разгадать.

Одно я знаю точно: уйдя, Глеб невольно дал мне дорогу в новую жизнь.

Если бы он не умер тогда, мы бы с родителями не поехали в тот день на кладбище.

И я бы не сидела сейчас рядом с Алексом, вспоминая того, кто навсегда останется в моем сердце.

Я очень его люблю и всегда буду помнить.