The Lifeboat Protocol: Sanctuary

***

Айон Шторм никогда не переставал принимать своего единственного, но от того не менее многообещающего сына… за инструмент, однако в силу крайней необходимости попутно помог проложить ему путь к славе и бессмертию. Саморучно. Не без скрипа, конечно. Как по инструкции соблюдая дистанцию, точно слившись с тенью за кулисами. Мальчик был чуть ли не всецело его детищем. К такому заключению они оба пришли единогласно и, по крайней мере, не сговариваясь. Это было также неотъемлемо как сам кислород, которого было слишком много для одного и катастрофически мало для другого. Отвязный, молодой и пышащий силами Джексон Шторм ворвался в большой и жестокий мир автоспорта тёмной лошадкой, моментально обратив на себя взоры сотен и тысяч любителей экстремального вида спорта, после стольких лет глотнувших столь желанный и спасительный глоток воздуха. Они были невольно прикованы призраками самих себя к экранам мониторов или же строго определённых для них мест прямо на трибунах, они сетовали на предсказуемость конфликтов и стагнацию времени, обделяющего их великими переломными моментами, пока в один день трек не заискрил фанфарами и броскими красками автомобилей нового поколения. Для стороннего наблюдателя гоночный трек и… стерильная операционная представлялись в равной степени жуткими и недоступными островками, где всякий неподготовленный хватается за голову, в исступлении начинает рвать волосы и подавлять в себе рвотные позывы. Джексон и представить себе не мог, что для него настанет день или целая бесконечность, когда он сможет увидеть одно в другом, переплетённое вязкой красноватой нитью, которая будет неистово пульсировать живым существом. Отличие же первого от последнего в том, что автотрек завораживает, шокирует, способствует выработки эндорфинов в теле человека, но никак не может, по природе своей, вызывать внутри человека ту боль, что ударяет по нервам и телу словно электричество из оголённых проводов, когда он — сгорбленная и одеревенелая фигура — проводит в зале ожидания часы, мысленно возвращаясь к самому страшному из своих страхов наяву, в его центре — столкновение с фатальным исходом. В моменты ожидания между двумя мирами стена. Время, проведённое за пределами этих двух измерений в среднем равнозначно. До и после — чётко определённые границы. Ожидание по-своему ужасает: приносит неизгладимые эмоции. Всё зависит от того, кто остаётся по ту сторону. Запечатанных металлических дверей. Экрана монитора. Трибун. Мнимого ограждения, даже когда ты его не замечаешь… или игнорируешь… Границу может пересечь только тот, кто находится в режиме ожидания. Находящийся на грани срыва близкий, друг или просто хороший знакомый, или преданный фанат и болельщик, чествующий своего кумира. Джексон изводился по прихотям своего отца, но никогда ни разу не умолил попытки настоять на передышке, на маленьком безлюдном островке, но без лазурных волн и успокаивающе журчащего водопада за спиной. И наконец, когда солнце стояло в зените или даже когда клонилось в сумеречном таинственном свечении к линии горизонта, с трека несло невыносимый запах жженой резины, а под боком взрывались вспышки фотокамер и смартфонов, на которые попадали прямые солнечные лучи, серые глаза мальчишки заблистели мягким тёплым светом, позволяя в самом центре тёмных зрачков появиться искре задорного юношеского огонька, от которого у матери начиналась паника, а у отца на каменную маску как невидимая паутина налипла снисходительная полуулыбка. Порой в глазах ребёнка отражалось нечто по-настоящему зверинное, точно оно было запечатано внутри мальчика с рождения, глоток свободы лишь приоткрыли этому существу дверь. Но Джексону было всё равно. Его заботили вещи, связанные исключительно со скоростью, адреналином и живой легендой автомобильного спорта. После величественного взмаха флага его сердце звонко пело и от побед и от неудач, всегда полное гордости за своего кумира, а в глазах плескался жидкий кварц, вторя солнечному свету или же прожекторам стадионов, что так щедро озаряли землю. Это были самые искренние и человеческие эмоции, которые мог себе позволить мальчишка на публике. До и после — моменты, когда он солидарен со зрителями, но есть обязательно «между». Только тогда мальчишка ощущает насколько тяжела машина, умопомрачительна и убийственна скорость и изощрёны противники. Как бесконечно велик и мал трек, а время… Честно говоря, всякий скажет, что каждая секунда дорога, но это лишь со стороны, так, предположения. На треке время — не просто быстротечно — его нет, есть только твой навык, потому что гонка со временем проиграна изначально. Время всегда имеет значения, когда ты оттачиваешь свои навыки в течение тренировок и даже оцениваешь их на квалификационных заездах. В таком случае можно представить, что ты бросаешь вызов времени. До и после. Но ты проиграл заблаговременно минутам, которые уже выпали из твоей жизни на время, непосредственно, самого соревнования, в котором ты следишь за трассой, противниками и состоянием своего гоночного автомобиля. Тебе в помощь лишь опытная команда, надёжный спорткар, твои умения, да и щепотка удачи. Время, украденное у тебя вначале, тебе же и возвращается уже после окончания гонки, пролетевшей перед глазами словно вся твоя жизнь. Мальчишка с кварцевыми глазами имел дурную привычку ассоциировать операционные палаты с гоночными треками, пока не осознал всю остервенелость и грубость мира американского автоспорта, по справедливости считавшийся самым дерзким, чрезмерно жестоким, даже безвкусным, как отзывались о нём профессионалы мирового уровня из-за рубежа. И не беспочвенно. Джексон сам верил невольно в то, что само время умирает в бесконечном рёве мотора. От жидкого манящего кварца, в котором тонут лучи небесного светила, не остаётся и следа, когда сосредоточенный на трассе взгляд анализируют поведение и манеру вождения каждого из участников и молниеносно рассекает реальность сразу по всей траектории обзора, захватывает в движении каждое из цветных пятен, проносящихся по гоночному треку. Взор глаз хладнокровный, как острием по мягкой и податливой поверхности он проходится, точно зная куда бить. Серые глаза блестят холодным и твёрдым алмазом со множеством острых углов. Если тёплый кварц наполнял душу мальчишки обволакивающем светом, сладким, как карамель, то ледяной алмаз выстраивал оборону вокруг и впивался в каждого бесстрастно и с вызовом. Слишком много кварца, такого неестественно живого блеска, в глазах юноши, который светился от счастья в те моменты, когда он ещё ощущал себя таким далёким и незначительным для мира автоспорта, но чувствовал тяготу времени и соперничества. Близился момент, когда он заявит о себе вместе с новичками, которые перевернут наизнанку устоявшиеся порядки мира автогонок, как когда-то это сделал самый уникальный и бесстрашный в жизни Джексона Шторма человек, профессионал своего ремесла и легенда американского автомобильного спорта.

***

— Какая честь для меня наконец победить вас, Лайтнинг МакКуин! — голос, деловитый и нарочито бесстрастный, словно обращающийся к достойному и равному сопернику, дрогнул слегка, когда мальчишка посмотрел прямо в глаза своего чемпиона, стараясь выдержать взгляд, который, как казалось Джексону, прочесть он не мог. Вряд ли то был шок или испуг, но определено в глазах чемпиона отпечатался образ новичка. По крайней мере, Джексон поставил на это. Он постарался подать себя как равного, опытного и бесстрашного гонщика, гордого носить свой личный номер и… «… ему вскружили голову те внимание и признательность, которые свалились ему на голову, словно манна небесная, » — резонно заметил МакКуин, оторопело глядя вслед новоиспечённому «коллеге», хотя он не более чем выскочка или проходимец. У Шторма была знакомая МакКуину черта пилить злобные и вредоносные шутки. Про банальные приличия он забывал как и всякий пацан, только вливающийся в общую тусовку. И лишь второе Лайтнинг научился заведомо прощать любому мальцу — сам проходил через подобное. По итогу завязать беседу толково у них не вышло. Слова новичка стали своеобразным сигналом к действию. Несколько лет всё шло как по маслу, но из ниоткуда перед ним возник образ, и буквально ведь! С тёмными вороными волосами, новомодным гоночным автомобилем, слегка бледноватой кожей и острыми чертами лица новичок казался вполне способным и умеющим расположить к себе мальчишкой, но вот резковатость в выражениях и выбивающий Лайтнинга из колеи рост парня, смотревшего на чемпиона сверху вниз не просто удручали, а злили. Хоть их глаза встретились на секунды две, Джексон не задержался, не составил компанию уже после неудачной полушутки МакКуина, на которую Шторм отозвался прохладнее, чем рассчитывал девяносто пятый. Новичка передёрнуло от ответного язвительного баритона, и двадцатый мысленно отвесил себе подзатыльник, потупил взгляд, склонив голову слегка — ему было неведомо, что укололо гонщика-чемпиона, однако рукопожатие — явно не то, на что Джексон мог бы сейчас рассчитывать. И он отступил, оставив МакКуина позади. На этот раз он стоял на твёрдой земле и без задней мысли о метафорах про время или мнимое препятствие между разными иллюзорными измерениями, ведь прямо сейчас они оба были частью одного довольно огромного не терпящего ошибок мира. Вероятно, Джексон не до конца понимал, из каких частей складывается мир автоспорта для его кумира детства и юности, но ведь он больше не по ту сторону. Впредь следовало справедливо воспринимать Лайтнинга МакКуина в качестве достойного соперника, ведь пока Джексон шёл к своей первой серьёзной победе, профессиональный гонщик имел за плечами годы упорных тренировок, толковых наставника и спонсоров, он мог гордится своими умениями и кубками. Джексон Шторм отмечал неумалимую жажду скорости и целеустремлённость живой легенды, кто стал главным вдохновителем для паренька с большой силой воли и тягой к этому безумному миру автогонок. Последний раз в тот день Джексон Шторм бросил грозный и решительный взгляд на оставленного позади гонщика. Теперь всё, что было в прошлом — прошло, и не имело значения: они оба шли в этой гонке наравне, один вырвался вперёд, проигравшему придётся принять с высоко поднятой головой свой промах, что стоил ему победы в гонке, даже в самом начале их соперничества. Шторму не хотелось отторгать своего кумира, но он ясно видел, как перед ним маячила мысль, что он не может более относиться к Лайтнингу, как к своему кумиру, фигуре, приведшей его в большой мир автогонок. Слуха достиг неприятный и передёргивающий нервы скрежет зубов — это его нутро противилось всему произошедшему после того, как Шторм обронил те слова, что врезались в память девяносто пятому надолго как приговор. Улыбка снисхождения тогда возникла на чуть загорелом лице МакКуина, а зоркие глаза хитро сузились, когда тот обратил слова Джексона в шутку. Растерялся. Пытался быть язвительно-дружелюбным с соперником, который вырвал предназначающуюся тебе победу, словно оголодавшая собака кость. Среди участников соревнований Джексон видел ненасытных и озлобленных, мало кто проявлял дружелюбие, но вот МакКуин никак не вписывался в образ тех проходимцев, показавших весьма печальный результат. Джексон пересёк начавший набирать опасные обороты контакт между ними. До конца он не смог понять, что его дёрнуло за язык — он просто сказал как есть. Как отрезал. Не любил ходить вокруг да около. Те слова предназначались побеждённому. Они слетели с губ мальчишки, который душой-то и не кривил. На треке он не шутил, когда шёл к победе, пусть и по правое крыло с красно-золотым гоночным спорткаром. Для него элемент неожиданности не являлся грязной или какой-либо недопустимой фишкой, но, к несчастью, вероятно, Лайтнинг МакКуин расценил его финт именно не иначе как «туз в рукаве», или «кот в мешке» или бог ни есть что. Цепочка рассуждений сводилась к чемпиону, его пошатнувшейся манере держаться подле соперника, растерянный взгляд и чудаковатую шутку, как способ завязать разговор. Джексон не успел опомниться, как мир автоспорта молниеносно заменил ему так много для него значащий образ человека-легенды из детства и юности, который привнёс в серую обыденность жажду скорости. Так много для него значащий человек научил мальчишку быть частью некогда неизвестного и непонятного мира, который управляется на трассе головокружительной скоростью и невероятно тяжёлым спортивным автомобилем. Гордой походкой двадцатый удалился восвояси, не испытывая вину или угрызения совести, лишь ощущавший внутри клубок из запутанности и недопонимания. Между ними были годы разницы в возрасте и опыте. Не настолько бездонная и большая пропасть, как между победой для одного и поражением для другого.

***

За полночь. По ощущениям. Но сна ни в одном глазу, когда перед мальчишкой предстало совсем бледное лицо с угловатыми чертами, оттенок которого флуоресцентный свет превращал в тошнотворно белёсый, с безобразно взлохмаченными волосами цвета копоти и уставшими глазами, но бросающий взгляд режущий и несколько скользкий, словно существо тщательно смаковало триумф, положивший конец кровавой вендетте. На Джексона в отражении смотрел вовсе не мальчишка, каким (как он сначала считал) его увидел легендарный гонщик. Это был вполне себе состоявшийся молодой человек. Было в его образе сейчас нечто незнакомое, не фальшивое, но являющимся частью его натуры. Из отражения на Джексона смотрел слегка болезненного вида долговязый молодой человек, выдававший себя уже за сдержанного взрослого, со снисхождением глядевшего на всех и вся. Но не так шокировал гонщика его внешний вид, как нехороший блеск в глазах, выдающий его с головой. Ни утопающего в солнечном свете кварца, ни режущего бесстрастного алмазного блеска, делающего мальчишку скорее безликим и сосредоточенным, нежели необузданным сгустком шаровой молнии, искусной и жалящей, неподдающейся анализу или контролю. Радужка глаз потемнела как при надвигающемся шторме, снедая всякий здравый смысл даже в рамках простого соперничества. Так вот что увидел Лайтнинг МакКуин и спасовал перед новичком! Если Лайтнинг мог согласится, что он был чересчур дерзким и вызывающим парнем, то этот новенький окатил его словно ледяной водой, дав недвусмысленно понять, что за двадцатым номером скрывается не очередной добрый-малый, а неприступная крепость из сдержанности и хладнокровия с обманчивым дьявольским огнём в глазах, что были темнее тучи, словно воспарившие из Преисподней. Такие глаза могли метко вычислить соперников и заставить их пасть ниц. И совершенно точно никто никак не ожидал, как публике и папарацциям полюбится вторить перед гонщиками второй величины это прицепившееся к МакКуину прозвище… «Красно-золотой мальчик NASCAR под номером девяносто пять». И сколько бы Лайтнинг не презирал это смехотворное полиповидное прозвище, которым не гнушался подтрунить его итальянец, не мог он вот так запросто отдать новичку все лавры. На меньшее Джексон и не рассчитывал, приходя в восторг от одной мысли о соревнованиях, в которых он будет идти бок о бок с легендарным спорткаром, врезавшимся в память с того момента, как в мальчишке проснулся истинный интерес к жизни.

***

Если отправной точкой служило взвешенное решение и неумолимое рвение вместе с бесценной поддержкой друзей, то Лайтнинг нисколько не продвинулся в своей рутине вырваться вперёд. Упорности ему было не занимать, но, как оказалось, ему готовы были дать фору многие, попадающие под определение «проходимцы». Годы брали своё, и Лайтнинг мог чувствовать насколько его организм переутомляется после изнурительных тренировок, сгибается под напором стресса и ужаса перед осознанием, что «дают фору» и «рутина» уже не первый десяток раз долетал до уха девяносто пятого. Хуже всего, что он сам бессознательно возвращался к похожим выводам, когда в очередной раз заводился после борьбы с навороченными системами, признанными помогать наращивать навык в любой стези — симуляторами. Про них ему все кому не лень прожужжали уши, но вот только эти штуковины никак не хотели поддаваться набитыми традиционным способом рукам, ногам и ощущениям, мгновенно определяющие следующий шаг гонщика и поведение машины на треке. Джексон не показывался до дня гонки, проходившей близ Даунтауна города Детройт. С напускным спокойствием, один из претендентов на победу чувствовал бегущий по венам жгучий адреналин. В такие моменты Лайтнинг закрывал глаза, сжимая крепко и уверенно руль своего родного спорткара, своим нутром заученными летаниями ставя печать на все непозволительные, неуместные мысли, которым не место в голове покидающего грань мира, в котором принято бдеть за гонкой, вместо того, чтобы бороться ожесточено с предположительными фаворитами сегодняшнего соревнования. Время вот-вот остановится. Близкие друзья и сотоварищи по команде — Мэтр, Луиджи и Гуидо — похлопали воодушевляюще девяносто пятого по спине, словно каменной — настолько, что чувствовался каждый напряжённый мускул. — Не нервничай так, приятель! Будь собой. Мы ведь знаем, какой рекорд ты сумел поставить, — серьёзно говорил Мэтр, положа грубую ладонь на плечо другу, — В этот ты покоришь новые высоты! Ведь же утёр нос этому Мистеру Сан-Франциско. Это было зрелице! — Фыркнул добродушно ремонтник. — Эй, ведь тут это совсем не причём! — съязвил гонщик, — но ты прав, Мэтр, мы смахнулись тогда. И я всё ещё готов побороться с достойнейшими из достойнейших. — Считай, что кубок у тебя в кармане! — Развели руки Луиджи и Гуидо, свистнув больше для грозного вида, чем в чью-то конкретную сторону. Девяносто пятый отбил «пять» троице и удалился с криком «Сделаем их!» Его звали, манили, те два с половиной часа гонки, которые нужно будет выторговать у судьбы обратно, как только он пересечёт финишную прямую. Трасса звала его, готовая распахнуть свои объятия, как нечто живое и готовое устроить зрелище не для детских глаз. Мимо сновали конкуренты разноцветными пятнами, что бросались в общей суматохе контрастом на асфальтированное покрытие, отчего-то показавшимся вблизи картонным и лежащим под неправильным углом. Неужто земля начала уходить из-под ног? Подобного мандража Лайтнинг МакКуин не испытывал ещё со времён его первого интервью в Миннесоте, посвящённому его самой первой победе в гонке новичков, рвущихся в мир NASCAR. Он больше не восемнадцатилетний мальчик, облачённый в красно-золотые латы, словно бравый рыцарь, жаждущий поведать каждому о своих подвигах. МакКуин хмыкнул. Ну и приукрашивал же он тогда, бывало и принижал соперников, с которыми не считался. Держал хвост пистолетом, жалил как пчела, да смотрел на всех с дюжим юношеским максимализмом. Чувство преследовало его, что история как никогда близка с кармой, последняя подругой сослужит ему службу. От того Лайтнинг ещё больше заводился. Он отогнал эту заразу как нечто инородное. К нему вернулась уверенность в своих силах, пусть тот день, когда он распинался перед телекамерами с подрагивающими коленками и заплетающим языком восемнадцать лет. Мысль бросить профессиональный спорт была страшным наваждением, но воля к соперничеству за первенство и получения эмоций от вождения по трекам страны сжигала дотла весь разговор. Мгновение. Лайтнинг почувствовал, как мысли концентрируются на лежащей перед ним полосе. Прочистил горло и пригладил волосы, руки приятно тяжелил шлем. И вот нечто выдернуло с корнем все его задние и не совсем мысли. Ничто так не выбивало его из колеи сегодня, как тот голос, который, к удивлению МакКуина, был так похож на шелест от обёртки очень дорогой и очень горькой конфеты. От подобных сладостей девяносто пятый воротил нос. Да и от любых других тоже. — Лайтнинг МакКуин! Рад видеть, чемпион, желаю финишировать в первой тройке. — Бодро, с толком и расстановкой отчеканил мальчишка в сшитой золотыми нитками тёмно-синей спортивной форме. Лайтнинг опешил от шока и подобной дерзости и облизнул пересохшую нижнею губу, а пора бы отвыкнуть от дурацкой привычки. «Пошёл с козырей?!» — Парень, я тебе не из робкого десятка, — голос, — скрежет металла — в котором сквозило напряжение, которое тут же повисло вокруг него. Сквозь зубы со свистом он выпалил, как отрезал, — ты проверь сначала, соблюдаешь ли технику безопасности. Вырвись ты вперёд хоть на прямой, сегодня я финиширую первым, как бы сильно ты не вдавливал педаль в пол. МакКуин никогда бы не подумал, что эти слова, брошенные в шутку, как в старые добрые, возымеют такую власть над ним. Звучащие из уст новичка, они больше не казались безобидными, как если бы перед ним был вечно хохочущий даже над самой нелепой, неудачной шуткой Бобби или Карл Уезерс, более самокритично подходивший к словам других. Мальчишка перед ним не был готов забавы ради отшучиваться. Лайтнинг даже не помнил, чтобы тот кому-то составлял компанию дольше бесстрастного кивка головы или брошенного сухого и такого надменного приветствия. От подобного сумасбродничанья вовсе хотелось закатывать глаза, да так, чтобы довести этого новичка до белого колени или до эпилепсии. Но что-то подсказывало Лайтнингу, что он в ответ получил бы взгляд, тот самый, который осуждающий, разочарованный, брошенный косой взгляд, которым новичок удостаивал каждого, стоило ему лишь обнаружить рядом с собой нежелательную персону. Шторм буравил оппонента в ярко-алом комбинезоне несколько неопределённым взглядом, и тогда-то Лайтнинг строго отрезал, подбочинившись и закинув в привычном жесте шлем за плечо: — Прости, — он взял себя наконец в руки, торопливо прибавил, чтобы не казаться уж совсем невеждой, — просто становиться трудно переваривать всю эту чушь, которую мне скармливают. Высоко подняв голову, гонщик в ядерно-красном костюме бросил на молодого человека взгляд суровых глаз, показавшиеся тому озерцами. Джексон, секунду погодя, отметил про себя, что он буравил оппонента остеклянелым взглядом дольше, чем того требовали негласные правила межличностного общения. «От чего-то в эту встречу они не отражают синеву безоблачного неба, а затягивают в самые тёмные глубины, словно водовороты. " — В голове мелькнула мысль, оформившаяся из ничего, она пугала, но в тоже время была спонтанной, как выбор цвета соломинки для своей второй половинки. Джексон в сердцах закусил губы от сознания, что ещё ни разу ему не доводилось видеть перед собой МакКуина на расстоянии вытянутой руки в те самые «до» и «после», чтобы вот так созерцать его наэлектризованную душу, которую обнажала голубизна глаз. Брошенные слова о безопасности новичка и собственной уверенности в сегодняшней победе распалили Джексона, позволившего себе оценивающе и в тоже самое время с ноткой благодарности бросить взгляд на стоявшего в паре шагов гонщика. Лайтнинг, почуяв, что Шторм переводит стрелки фразой «не стоит воспринимать всю эту статистику за чистую монету», бросил холодное: — Они омерзительны, знаешь, те люди, что некогда были на моей стороне, но это б… просто так устроен мир: тебя готовы разломить на части, чтобы посмотреть из чего ты сделан только после того, как твоё место передадут другому. И же тут просто вопрос вместительности в коробку некогда уникальной, но уже никому неинтересной игрушки, убранной в ящик навсегда. Ему не нужна была жалость со стороны. В особенности и вне всяких очередей от самого главного выскочки сея сезона, того ещё остервенелого школьника, рвавшего мотор во время своих покатушек наперегонки с самой смертью, точно он готовился всю свою жизнь стать смертником и заодно унести с собой в могилу с десяток человеческих жизней. Лайтнинг МакКуин старался придать своим словам ту эмоциональную окраску, которая бы прозвучала как грозное предзнаменование, ведь случись так, рядом с парнем может и не оказаться дорогих ему людей, коих, как своих собственных, девяносто пятый ни в их первую встречу, ни в этот раз не видел. Может, ему показалось, но Джексон явно внимал каждое его слово. Мрачнее тучи, мальчишка в угольном костюме бросил что-то напутствующее и устремился к своему спорткару под прокатившийся по стадиону сигнал «по машинам». МакКуин почувствовал некий дискомфорт после их беседы. Походу слова не произвели должного эффекта — красно-золотой мальчик словно смотрел на своё рефлексирующее отражение, только моложе, сложенное физически и морально чуть уникальнее и трансцендентнее, чем он в свои двадцать. Но одно не давало покоя — эти беспечность и безразличие мальчишки, которым не место в его мире, том, что сжигал каждого адреналином и тем напряжением, нарастающим с каждым кругом и приближавшего всякого к своей заветной мечте.

***

Перед глазами маячило пятно, окрашенное в цвет чернил и глубокого ультрамарина на сверкающих крыльях, словно дразнящих идущих позади. Разрыв всё увеличивался, а по бокам пристали незнакомые ему спорткары, не оставляя шанса для манёвра: бить по тормозам, чтобы занять место во внутреннем ряде, значило ещё сильнее сократить расстояние. Под кожей на шее вздулись вены от напряжения, а на лбу выступил липкий тёплый пот, дразнящий похолодевший лоб. Если бы только поднажать, чтобы один из соперников не успел отрезать его идущего в лидерах двадцатого! Под бокам мелькала тошнотворного оранжевого оттенка тачка, чуть смещающаяся под давлением собственного веса в сторону левого крыла МакКуина. Его тело вытянулось в струну — боковым зрением чемпион отметил колоссально опасную близость рыжеватого пятна от его собственного спорткара под номером девяносто пять, как если бы он был пустым местом вовсе! Гонщик выжимал педаль в самый пол, но цифра на спидометре словно замерла на числе 197, хотя по ощущениям были все 200. Даже если и так, этот порог Джексон сумел преодолеть — факт. И вот в считанные миллисекунды его автомобиль вырывается из общего потока, несясь с сумасшедшей скоростью по прямой, вознамерившись завершить гонку раньше, чем кто-либо мог предположить. Этого мгновения хватило, чтобы потерять нить всего происходящего: под давлением момента Лайтнинг потерял контроль над носящейся на всех скоростях ярко-алой фурии, в голове засвистело, а самого гонщика тряхнуло в сидении, перед глазами мелькнули пятна, сливающиеся в четырёх и шестизначные номера, девяносто пятый ощутил, как по асфальту неестественно скрипнули шины, а корпус занесло в противоположную ожиданиям водителя сторону. Красный спорткар через мгновение, словно спрятанный двадцать пятый кадр, невидимый ни для кого, летел по прямой секундой до. После Лайтнинг почувствовал, как кабина влетела в бортик, а из лёгких выкачали весь кислород. Его охватил вакуум, вокруг — ни звука, лишь мир закружился водоворотом и в ноздри ударил запах неестественного раскалённого металла, во рту словно раскрошились зубы и через рот по подбородку и шее побежала вязкая тёплая жидкость. Гонщик, проваливаясь в забвение, готов был поклясться, что его внутренности, как и саму машину, спрессовало несколько раз. Его тело обмякло, в бесчувствии девяносто пятый свалился в неестественной позе на рулевое колесо с вывихнутым правым плечом, серьёзным переломом левой плечевой кости и запёкшейся кровью на панели выведенного из строя спидометра.

***