The Lifeboat Protocol: Sanctuary

***

Последние дни соревнований в гоночном марафоне Motor Detroit-City прошли для Джексона в фантасмагоричных образах: вокруг то и дело кружили репортёры, взволнованные и возбуждённые спонсоры, и неугомонные участники соревнования, так живо пережёвывающие последние новости — номер девяносто пять не справился с управлением, что в итоге привело к страшной аварии на автотреке. Тем днём выбыла восьмёрка участников, не считая самого МакКуина, ставшего субъектом предположений, один нелепее другого. Виноватых не искали, хотя краем уха Джексон Шторм слышал от тех же новеньких, что его замышляли подрезать и подбочинить. Так, без злого умысла, чтобы тот знал своё место. Гримасничая, сминая кожу на ледяных запястьях и всматриваясь в толпу собравшихся прихвостней и подхалимов заводного парня под сорок восьмым номером, Шторм высказал всё, что он думал о той нечестной игре, что он вёл против МакКуина исподтишка. Каплей, переполнившей чашу терпения двадцатого стало колкое, поставившее Джексона перед фактом: — Мы его больше не увидим. Adios! — Закрой свой грязный рот! — повысил голос гонщик, возвышаясь над нескладным парнем с густой щетиной на загорелой коже и глазами-жуками, которые тот прятал за взлохмаченными волосами. Только стоя настолько близко к этому типу, Бригси, кажется, можно было уловить, насколько сильно от него несло перегаром! Джексон не спал уже вторые сутки как следует, под глазами залегли синяки, но на лице блуждала самоуверенная полуулыбка — больше для подстраховки, чтобы не показывать всяким выскочкам своего темперамента. Самоконтроль «тёмная лошадка» держала на поводке, по крайней мере на публике. — Все об этом судачат, слышал, а? — Хмыкнул Бригси, чуть стушевавшись и обращаясь больше к остальным новичкам, бодро, но не без злой усмешки добавил, словно заготовленное заявление, — с его карьерой покончено, трек принадлежит всецело нам. — Мечтай. — Грубо бросил Шторм, а сам в сердцах проскрипел «Подонок, произнеся это вслух, ты не сделаешь это правдой.» Со скучающим видом он удалился и большую часть вечера выслушивал поздравления и ловил на себе испытующие взгляды. Покинуть торжество ему не давали мысли о теперь уже официально бывшему чемпионе, так сильно снедающие его естество и возвращающие его к событиям двухнедельной давности, когда к Шторму пришло сознание, что Лайтнинг МакКуин проиграл гонку со временем. Только сдавшись давящему наваждению, мальчишка вырвался наконец под самое утро на тихий проспект, что петлял сначала между офисными зданиями, переходящими в жилой сектор, наконец упирающийся в обустроенное и с виду комфортное здание, баннер рядом с которым сообщал, что это филиал организации «Врачи без границ». Сразу по его левое крыло было видно вход для посетителей в здание стационара, работающего в вечерне-ночные часы. Что было на руку юному гонщику, сторонившегося внимания к своей персоне еженощно. Голова раскалывалась, но ночной воздух и эта успокаивающая трель его еле-слышимого мотора развеяли представшую перед глазами фантасмагорию красочных пятен. Каким-то внутренним стержнем он стоически сносил те образы, в которых красно-золотой спорткар искажался в момент своей «кончины» до неузнаваемости. Шторм этого не мог видеть, но он знал мир красно-золотого мальчика NASCAR слишком хорошо, чтобы представить себя на его месте. Месте, которое девяносто пятый поставил на кон ради триумфальной победы. Мальчишка не мог себе и представить вразумительной причины, почему он, жадный до лицезрения красно-золотого мальчика в момент его триумфа много лет тому назад, должен улавливать, где стираются границы таких непохожих, но непроизвольно взаимосвязанных миров — гоночного трека и операционной с больничной койкой. Оторваться от машины долговязому мальчишке стоило определённого усилия, он словно прорывался сквозь туман, который окутывал сознание и мешал управлять телом, требующим положенный ему отдых. Шторм не помнил, как оказался в тесной близости раздвижных дверей и охранника, сильно не проявляющего рвения познакомиться поближе с рослым парнем, явно только сорвавшего на белоснежной рубашке пару пуговиц. «Неужто так жарко?» — промелькнуло в голове того непроизвольная мысль. Посетитель, постучавший в кабинет медсестры, работающей в ночную смену, не производил впечатления неряхи, скорее несколько опоздавшего на уходящий поезд пассажира или студента: рукава рубашки делового стиля закатаны до локтей, а её подол выпирал из-под классического кроя тёмных джинсов, слегка подкатанных; молодого человека, подпирающего дверь носком грубоватого вида кроссовка с принтом синих языков пламени. Гостя можно было легко спутать со школьником, если бы не его рост и осведомлённость медсестры о причине его позднего визита. Девушка выпрямилась, расправляя халат и потягиваясь после долгого сидения на одном месте. Она бодро поздоровалась с новоприбывшим и без лишних расспросов вышла с ним в коридор. Такая молодая и отзывчивая, она первая сориентировалась, когда Джексона Шторма впервые привела на больничный порог сама судьба. Вот прямо так и сказала. От подобного заявления он в ту же ночь открестился, но новая знакомая с забавным хвостиком рыжих волос открыла его секрет, что будь то просто знакомый, Джексона могли бы застать здесь лишь раз или два, да и то в более привычные для визита часы. Тогда мальчишка сглотнул, внимая её словам — та явно имела ввиду, что его что-то связывало с угодившим в больницу на продолжительный срок пациентом. — Ческа. — Позвал её тихо Шторм, но тут же осёкся, стараясь быть менее фамильярным, — Мисс Барроу, как он сегодня? Я совсем ненадолго. Джексон был благодарен девушке за то, что самую бурную реакцию у неё вызвало заявление, что он — довольно хороший гонщик, а не его опасение застать девяносто пятого в сознании, пока он будет бдеть за покоем больного. Джексон понимал прекрасно, что он не самый желанный постоялец и ночной завсегдатай палаты, в которую определили МакКуина. Реакцию можно было угадать безошибочно. МакКуин дал понять всеми невербальными способами и тем ядом, который он выплюнул тогда Джексону в лицо, что его общество не приветствуется. Джексон Шторм до недавнего времени даже не обращал внимания на то, красно-золотой мальчик NASCAR, каким он был для мира автогонок раньше, стал мишенью тех самых новичков, с которыми стоял бок о бок двадцатый, по определению каких-то там экспертов. Лайтнинг МакКуин приобретал гордое звание «живой легенды»? Пф, Шторму было ясно как день, что этот титул каждый бросает в разговорах невпопад с нескрываемой насмешкой, в которой тлело злорадство. Лишь оказавшись вновь в одной лодке со своим кумиром, двадцатый смог дать волю эмоциям и мыслям, клубящимся в его голове. Самоедство явно не его конёк, но благодаря уже первому сеансу парень смог разобраться, что для МакКуина он мало чем выделялся из череды зарвавшихся новичков с манией величия. Вот и сейчас, окунувшись в приятную тишину знакомой палаты, Шторм опустился бесшумно в кресло, ставшее уже для него местом верных идей, на благо которых он теперь работал. Поднимать головы он побаивался поначалу, всё чувствуя как если бы темно-синие глаза буравили ненавистного соперника. Вот только бы в этот раз к ним бы примешивалась плёнка из молочного тумана, который бы отравлял блеск живых глаз и дезориентировал МакКуина, накаченного анальгетиками и седативными, что были ему так необходимы. Случись это в ночь его первого визита, у Джексона Шторма могло и сердце упасть, ведь тогда он упорно отрицал, что подобное могло произойти с легендарным гонщиком, на которого равнялся мальчишка с серыми невзрачными глазами, готовыми вспыхнуть тёплым светом кварца или острием режущего алмаза. Джексон, опомнившись только у самой кровати блондина, ужаснулся своему порыву узреть хоть какой-никакой, но взгляд синих глаз, запомнившиеся новичку пугающей бездонной синевой как у вод океана. В них укор и ярое вожделение к ожесточённой схватке со временем и всеми, кто пошёл против него. Двадцатый замер в опасной тесной близости к дремавшему крепким сном мальчику, пусть ему и стукнуло тридцать шесть. Джексон, поражённый в который раз своей смелости сдвинуться с насиженного места хоть на сантиметр, всматривался в это неомрачённое морщинами и переизбытком эмоциями лицо, на удивление молодившее гонщика, идущего на поправку. Какой позор хоронить имя легенды, перевернувший представление далеко не одного человека о профессиональном автоспорте! Было немыслимо видеть МакКуина, прикованного к больничной койке, как осуждённого на вечные терзания без возможности из того вакуума, в который его поместили без его ведома и желания. Здесь ему не место. Осознание, что даже Лайтнинг МакКуин бессилен не застрахован от подобного исхода, приковывало к полу и стискивало в груди бесстрашное сердце, уступающая единственному страху, точно кошмару наяву — вылететь из профессионального спорта навеки. Ради этого Лайтнинг был готов пойти на всё, бросив вызов в заранее проигранной игре. Двадцатый был вынужден своими глазами смотреть вслед взаправду уносящимся со стадиона и разрывающим реальность напополам ярким алым огням на машинах скорой помощи. Если его победа грозила девяносто пятому вылету из соревнований, можно запросто вычеркнуть блестящий вычурный кубок из списка приобретённых достижений. Джексону претило мыслить как победитель, когда выигрыш достался ему только благодаря тому факту, что Лайтнинг так и не пересёк финишную черту. Джексон Шторм мог бы забросить эту жестянку куда подальше, но не двадцатый, так заблаговременно ворвавшийся в жёстокий мир автогонок после стольких лет изнурительных тренировок и участий в менее престижных заездах. Его преследовала мания обойти тех профессионалов, которым было не место на соревнованиях подобного размаха, что же говорить о чести показать своё мастерство в состязании против лучших из лучших. Стоя так близко к своему кумиру, мальчишке с взъерошенными и взмокшими от холодного пота волосами и невидящими глазами пришло осознание своего превосходства: Лайтнинг, проигравший свою гонку со временем, никогда не сможет нагнать того, кто изначально двигался вперёд к величию недоступной ему скоростью. Он пойдёт на поправку, но разрыв будет всё увеличиваться — ему не догнать и не выторговать то время, растворившееся в реминисценции, рисующей катастрофу двухнедельной дальности. Это не слова, точно написанные на воде и растворяющиеся в бесконечном потоке, а смертоносный вирус для всей системы, хранящей за семью печатями потоки бесценных данных. В голове гудели мысли, а бурлящая кровь в венах приливала к щекам: мальчишку распирало от возмущения. Он чувствовал, что сейчас раздуется шаром с иголками, грозящим вот-вот топнуть. Не такого триумфа он себе приписывал. Ему хотелось поддержать застрявшего здесь МакКуина, но его хватило только на лёгкое касание кожи к коже — ему это приносило успокоение и возвращало самоконтроль. Тонкие холодные пальцы согнулись на запястье, на котором проступали дорожки вен, в которых словно переставала циркулировать кровь, атрофируя движения. Трясущиеся кисти рук и ладони всегда саднило, когда от Джексона не принимали возражений и фармазо́нства — излишнего свободомыслия. Заученное движение отрезвляло, возвращало напористость и вдыхало железную выдержку. Мальчишка точил зубы и копил силы до момента воздаяния. Сейчас рука Джексона легла на правое запястье парализованного, погруженного в тихий сон светловолосого гонщика, который был последним человеком, нуждающийся в ободряющем жесте со стороны Джексона Шторма. — Я просто пришёл попрощаться. Я продолжу побеждать и спущу тех зарвавшихся уродов на землю. — Ему было важно оставить эти слова висеть в воздухе, словно брошенные во Вселенную, а по ощущениям как гора с плеч. Шторма окатило волной дразнящего тепла и хрупкой неуверенности от мысли, что он без задней мысли вторгнулся в личное пространство своего, на секундочку, извечного конкурента. Удивительно, но красно-золотой мальчик с пшеничными волосами и светлыми подрагивающими ресницами совсем не попадал под определение «беспомощный и загубленный». Пребывая в сознании, Лайтнинг МакКуин бы ощетинился, вырвал руку, отмахнувшись точно от прокажённого — его бы передёрнуло от гнева и отвращения. Впрочем — Шторм был тем, кто настроил девяносто пятого против себя же. Лайтнинг мог не так его понять: истолковал бы это как жалость к себе. Она — фатальна, губительна, убивает разум не хуже страха, рассуждал Шторм. — Прощай, Лайтнинг. Это была честь для меня. — Сказанного не воротишь. Одному Джексону было ведомо — он пошёл ко дну, раз его разорвало на эмоции, пусть тишина четырёх стен этому свидетель. Ему хотелось вырваться поскорей и не оглядываться назад — его жизнь продолжается, осталось запечатать то последнее «между», которое связывало судьбу дерзкого бесстрашного красно-золотого мальчика NASCAR и преисполненного энтузиазма мальчишки с остекленевшими глазами. Закрытая дверь отрезала погрузившуюся во мрак комнату от вымученного тусклого и неуютного белого, который наполнял коридор. Силы покидали Шторма, прошедшего огонь и воду. Пальцы тряслись. Сильно и ощутимо. Теперь страха не было. Шторма била дрожь. Она — очередной признак покидающей тело выносливости. Стыдно было осознавать, что унять её он не мог. Попытка — и он заметил лишь как сильнее затряслись ладони. Психологического кризиса только не хватало! Теперь его приоритет — брать из прошлого огонь, а не пепел.

***

Время — идеальный убийца. От него никому не уйти. Оно крошится и умирает, утягивая тебя за собой туда — в конец, на самое дно.

***

Джексон отныне был уверен — он тот, кто ближе на шаг к саморазрушению.

***

Проще разорваться эмоциональной тирадой, но не тогда, когда ты живёшь во взрослом мире. Прямо сейчас поведение двадцатого не походило на него самого. Не то осоловелый взгляд, не то безжизненные глаза или трясущиеся руки. Эмоциональная встряска пробивала сдержанность, выдержанную без посторонней помощи как хорошее вино годами, чем Джексон гордился. Хотелось не просто что-то сделать, а забыться сном, в котором вся эта вакханалия — кошмар, который нужно закупорить. Он. Не. Для. Посторонних. Глаз. Измотанный и загнанный, мальчишка черпал последние силы лишь из несгибаемой своей натуры и стальной воли, полностью оправдывая своё имя. Он обнаружил себя на пороге кабинета, намереваясь встретиться последний раз с такой приветливой, неунывающей, понимающей Ческой. Вот он перед ней: Джексон даже успел позабыть, какие отвратительные и душные мысли его терзали. Так, а зачем он здесь? Точно, он хотел поблагодарить в который раз за понимание и пожелать больному скорейшего выздоровления. — Он в надёжных руках? — Больше резонный вопрос. Разумеется! На большее Джексон и не рассчитывал. — Идёт на поправку. — Мягко сказала девушка, смотря на Джексона снизу вверх, но не нарушая границы его личного пространства. Она — первая, кто вызвался добровольцем. Шторм подозревал, что за человек она по жизни. Аккуратно тихим голосом Ческа Барроу заметила, как переживающая медсестра она наблюдала шоколадными глазами за реакцией парня: — Период восстановления ещё впереди. Реабилитация — не невыполнимая задача, но она требует времени. Два месяца с половиной — самый минимум, если только особенному или упрямому этот минимум — как два пальца. — Бросила безобидную шутку девушка, не боясь осуждения, ведь они были почти одного возраста. «Прямо в точку». — Ты не отрицаешь это, значит, в этом есть доля правды. — Пф-ф, — подобрался парень. Пауза затянулась. «Она что, имеет ввиду то, о чём я не догадываюсь?! Как эти девчонки похожи.» Его воротило от мысли, что прямо сейчас свет клином на нём сошёлся, буркнул: — Вы забываетесь, мисс, я без понятия, что у вас вызвало такую реакцию. — Эй, я не такая старая, — спокойнее, чем требовалось отрезала девушка. — Просто я научилась читать людей как открытую книгу, а выводы делать исходя из их поступков. Чуть с языка не сорвалось полу язвительное, полу любопытное «Я — весь внимание». Мальчишка только хмыкнул, суша зубы. — Ты больше не вернёшься. Твой, — какая намеренная и правильная пауза, — знакомый, он успешно вышел из комы. Знаю, что любой на его месте был в некоторой степени благодарен за столь частые визиты. — На лице парня промелькнула тень, девушка добавила с нажимом, — В них не было ничего дурного. Поверь, даже для врага найдутся слова утешения. Просто для этого нужно подходящее время. — Так, всё! — Сказать, что Шторм опешил — ничего не сказать. — Притормози. — Он не кричал, не злился, просто слишком устал для всего, что попадало под определение «ничего не понятно, но пипец как интересно». — Просто скажи, что передать, Дже-ек-сон. Джексон Шторм испытующе глядел в шоколадные глаза Чески, её улыбка — по-приятельски дружелюбная. Наконец, он слабо ей улыбнулся — доверяя девушке так же по-приятельски. Недолго раздумывая, он ответил. Тут же добавил на всякий, больше для себя: — Только без имён. — Пф, не переживай. Пока, Джексон. Спокойной ночи тебе. Было приятно познакомится, кстати. — И тебе. Взаимно, Ческа, ну, пока. Я благодарен тебе.

***

Близился день, когда «тёмная лошадка» вновь с овациями появится на своём пьедестале почёта, возбуждая и распаляя публику и привлекая более заинтересованных в плодотворном сотрудничестве спонсоров. Двадцатому было глубоко фиолетово на весь «ритуал», который должен был привести его к очередной победе. С экранов то и дело восклицали, что равных ему в предстоящем чемпионате нет. Его тренер — светился изнутри, а вот соперники — корчились словно в приступах, вызванными кислотными позывами. Чтобы там не трещали телевизионщики о цифрах и статистике, вокруг все в упор игнорировали тот факт, что отсутствие участника под легендарным номером девяносто пять — серьёзный курьёз для проведения соревнования чуть ли не носящего статус планетарного масштаба. Джексон Шторм на своём веку только и помнил себя, мотивированного и живущего моментом превращения мира за стеклом в одно расфокусированное пятно, тянущееся тоннелям красок вдаль быстрее скорости звука. А ещё он помнил себя, тянущегося без продыху на перерыв к тем результатам и высотам, что были неотъемлемой частью жизни красно-золотого мальчика NASCAR. После самого громкого грядущего чемпионата во Флориде у Джексона, это он уже предвидел, не будет отбоя от поклонников, спонсоров, журналюг и директоров ведущих компаний с их письмами о просьбах коллаборации. Смартфон и почта будут просто разрываться. Достойных соперников не предвиделось, но от тщательно проработанного списка тренировок двадцатый не отлынивал — не в его правилах филонить даже если кубок почти в кармане. «Почти?!» Нельзя почти выиграть трофей или стать чемпионом, не знающего вкуса поражения. Разумеется, все полезут с очевидными вопросами и приглашениями. Хорошего — понемножку, но после того, как слава и признание свалились на него как гром среди ясного неба, этот образ метросексуала, который ему любили приписывать критики и отчаянные поклонники, осточертел как сама жизнь, превращающаяся в голливудскую фантасмагорическую кинокартину. Этот загнивающий Голливуд — пустой звук для Джексона. Не ближний свет — вот и славно. Он сам так для себя решил. За Джексона Шторма говорили его умения и опыт, а не его физиономия Аполлона двадцать первого века. Когда он не посвящал всё своё время тренировкам, перебирал в домашней библиотеке записи о гонках прошлых лет, даже десятилетий. Либо же намечал себе планы, исключающие любую взаимосвязь с Флоридой и теми, кто уже припустился в погоне за личной наживой, включающей налаживания личных связей с фаворитом этого сезона — нашумевшим двадцатым номером. Пусть себе начинают «сезон охоты» — упустят всякий след поживы и укатят восвояси несолоно хлебавши.

***

В пугающем багряном зареве воды океана казались самым небезопасным местом, скрывающее в глубине неизвестность и тьму невидимого ни для кого мироздания, кишащего ужасами и всеми страхами, от которых страждет человечество. Вблизи чернильная гладь воды ещё уродливей, чем можно себе вообразить. Подойди и загляни — бездна, что не отрывает от храбрецов (или глупцов) своих сеющих в душе зерно неуверенности и зерно паранойи. А ещё эта поверхность, точно маскировка для бездонной пропасти, показывала «прихожанам» их истинный лик — испещрённый всеми злободневными пороками и шрамами внутренней борьбы. Джексон не был уверен, что выходило за рамки естественного. Его лёгкая гидрофобия или наличие в глубинах вод бездны-пустоши, копившей в себе страхи и грехи человечества. Тогда мальчишка проваливался в забытьё, а со стороны океана в комнату залетал прохладный ветер, взвивающий шторы до самого потолка, точно блестящий во мгле парус. … Там была бескрайняя и безбрежная лазурь. … Иногда она стирала грани: позволяла увидеть горизонт, и тогда были видны безоблачная синева и спокойный океан, точно замерший во времени. … По ту сторону сознания солнце всегда восстаёт из морской пучины, а закат окрашивает мир рвущихся ввысь зданий мягкими и успокаивающими багряными, рыжими и персиковыми оттенками. Они создавали комфорт. Та прозрачная, точно стекло, гладь гипнотизировала и утягивала за собой, зовя на край. Чистейшая лазурь очаровывала и притягивала взор. Небеса, такие далёкие, зачаровывали и... Мир расстилался во все стороны фантазией — последней, невинной, оберегающей. Картина магнетизировала и заставляла разум резонировать. … На этот раз на рубеже сновидений и реальности прозвучал раскат грома и мир преобразился: потонул в водах, что по капле орошали зелень и гладь бегущей вперёд дороги; с небес, мрачнее тех, что в Чистилище, на землю опускались кружащиеся в жертвенном танце вихрь, гром, молния и сама тьма. … …

***

«Возвращайся на гоночный трек. На время Motor Detroit-City и Florida 500 ты выбыл из соревнований. Но это ещё не конец.» — Что, так и передали? — Лицо Чески ласковое и сияет свежестью в это раннее утро. Они виделись в последний раз, а он об этом узнает только сейчас, спустя три трёхклятых месяца?! Парень смотрит зло и точит зубы. — Боже, какой в этом смысл? Глупо, конечно, подобными фразочками разбрасываться. Он не придал этому значения: у него есть своя голова на плечах. — Сегодня финальная гонка. — Словно запрос в космос. Без энтузиазма. Просто констатация факта. — Лайтнинг, ты… — Не иду. На что там смотреть? Чем закончится последняя гонка сезона — ни для кого не секрет. — Запричитал парень, словно это было общеизвестным фактом, про который по ошибке девушка знать не могла. В душе гонщика — неистовый ураган. В его глазах, словах, улыбке — капитуляция. Пауза и бодрое дружеское: — Завтра же вылетаю первым рейсом. Спасибо за помощь, Ческа. Береги себя.

***

Приглашённые как на парад гости знали о трудах Джексона Шторма и собирались оказать всевозможное содействие. А вот он чихать хотел на каждого репортёра и ту вереницу таких сильнейших мира сего, что не давали ему проходу в тот вечер вручения кубка, плавно перешедшего в шумное вечернее торжество на открытой террасе одного из пентхаусов! Джексон дождался подходящего момента. Как только прозвенел звоночек — убрался восвояси. Я не я и хата не моя — было прямым ответом на расспросы о том, куда запропастился виновник торжества, когда ещё не подписан ни один контракт?! Слегка запозднился после церемонии, что следовала за «ритуалом». За полночь только добрался до постели. На 8:30 утра пунктик: он оставляет ключи и сматывается из этой грёбанной дыры: мчит за границы штата в сторону Северо-Западного побережья. «Звиздец голова раскалывается!» Проверяет будильник и зашвыривает на кресло смартфон. Только голова коснулась подушки — мальчишка тот час провалился в сон, даже не поднялся на пушечный выстрел. Ранним утром всё по плану. Чётко по расписанию. У Шторма априори была выработана эта поведенческая установка. Итак, он оставляет ключи и сматывается из этой грёбанной дыры: за границы штата в сторону Северо-Западного побережья, как и было задумано. Ничто не могло его остановить, и не было никого, кого бы Джексон стал слушать. А все советчики могут засунуть свои предложения себе в задний проход. На стоянке его поджидал припаркованный Koenigsegg Regera Naked Carbon 2019 года выпуска, разгоняющийся до 410 км/ч. Воплощение изысканности, комфорта и… дикости? Что ж, в этих изгибах и покрытии из голого углеродного волокна была толика необузданности. Почти вороной чёрный с переливами на кузове и крыльях Koenigsegg покинул подземную стоянку и помчал в сторону блестящему над головой солнцу — обещавшему безоблачное небо до самого горизонта. Суетливый ритм этого до отказа забитого людишками места ограничивал не хуже колодок, да и сам город, выросший словно по среди пустоши, отторгал его, как нечто инородное. Теперь всё это не имело значения: дороги уже звали, готовясь распахнуть свои объятия. Окутанный сезоном дождей и густым дымчатым туманом штат Айдахо — пункт назначения на панели дисплея рядом с климат контролем, что автоматически подстроился под температуру уже нагревающегося за бортом воздуха, что вскоре не без помощи ослепительного и горящего в вышине солнца принесёт зной. На экране GPS высвечивалось: Флорида, Алабама, Миссисипи… «Арканзас или Луизиана? Хм-м, Арканзас заканчивался на границе штата Оклахома. Явно можно выиграть нормально так времени. Ай, чем чёрт не шутит!» Мальчишка пребывал просто в замечательном расположении духа: задорно растормашил на лбу копну угольных волос и без задней мысли выбрал Луизиану (кто узнал, сказал — никто не поверил бы, разводя руками в стороны и искренне не понимая целесообразности принятого решения). Луизиана всегда казалась долговязому мальчишке самым сказочным островком природы США с его болотистыми оазисами и дорогами, несущимися вдоль заболоченных пустошь и болотных кипарисов. Боже! Да он в жизни не видел болот! И никаких тебе мегаполисов с этими пробками и ритмом гигантского города, несущего тебя по жизни словно реактивная тяга! Если посмотреть, так Луизиана, чью территорию в основном занимали сельскохозяйственные угодья, имела только минусы в глазах всяких там спонсоров и президентов спортивной ассоциации автомобильных гонок. А как же самая настоящая креольская кухня: Джамбалайя с морепродуктами — самое сложное и «домашнее» блюдо из всех, что ему доводилось пробовать?! Она раз от раза то пресновата, то пересолена, то вперемешку с каким-то соусом. Джексон под настроение бывало заказывал через всевозможные приложения: рестораны для снобов и богатеньких мальчиков и девочек из элитных семей. Ни в первом, ни во втором случае, мог легко поспорить Шторм, Джамбалайя с морепродуктами готовится по слегка изменённому рецепту, а он был намерен познакомиться с настоящей изюминкой креольской кухни. Как только с Луизианой будет покончено, впереди будет лежать необъятный Техас, а там — увидится. Джексон улыбнулся этой мысли, понемногу разгоняя автомобиль по широкой прямой и поправляя на переносице очки-авиаторы с тонкой аккуратной оправой.

***