The Lifeboat Protocol: Sanctuary

✵✵✵ They can call us heartless Hollow vessels of what we used to be Don't you forget about me Now commit this to your memories They say that we're nobodies Only shadows we're meant to fade* ✵✵✵

Голые лодыжки обдавало ледяным ветром: это было похоже на прикосновения айсберга, который лизал кожу оттенка молока. Мальчишка задавал сам себе вполне резонный вопрос: почему же, Господи Боже, снаружи было так холодно?! Пускай это и был поздний вечер, но настолько пробирающая до костей холодрыга ему была совсем не по душе! Он перебирал мягкой, почти что бесшумной поступью по мокрому гравию и редкой опавшей листве. Движения его были невозможно тихие, граничащие с плывучестью бренного духа, невидимого для смертных. Путь его лежал в недра диких вечно зелёных просторов, коварно утягивающих сошедших с тропинки двух молодых людей, не задумывающихся о мёртвой тишине дремучего, словно в сказке, леса, погружённого в сладкую дрёму после продолжительной грозы. В воздухе витали самые сказочные автоматы, которые встречаются лишь пару раз в жизни. Воздух горных озёр и пышных простирающихся на мили лесов. Этот воздух такой же морозный и насыщающий тело целебным кислородом, разгоняющим кровь, как тот, что люди вдыхают и на вершинах гор, и пока по ним взбираются. В глубокой ночи на иссиня-чёрном небосводе засиял бледный серп месяца, разгоняя своим едва уловимым, затмевающим чистым светом кучерявые грозовые облака. Среди теней, отбрасываемых бегущими над озером облаками, гигантскими деревьями и уходящим вверх склоном, темнел силуэт долговязого юноши, укутанного в лёгкую одежду типичного среднестатистического подростка, мнящего себя безымянным пятном вселенского масштаба. Его фигуру, которая под непрямым серебристым светом казалась совсем уж потусторонней и пестрящей одними острыми углами, покрывали первые попавшиеся мальчишке на глаза вещи: штаны, многочисленные карманы которых оттягивала всякая приятная мелочёвка, крупная чёрная ветровка с серым принтом некой японской гравюры, чёрные тонкие перчатки с открытыми пальцами. Всё это мастерски сливалось с мраком гремучего леса, превращая живого мальчишку в тень среди теней, покорно бледнеющих при его приближении. Джексон Шторм не проронил ни звука с того момента, когда он и его точно на крыльях летящий вперёд старший коллега, будучи в замечательнейшем расположении духа, вышли из дома в сумерках. Но миновало уже десять минут. Затем ещё пять. Джексон не мог больше молчать и не переставал третировать расспросами девяносто пятого, который отыгрывал безупречного партизана. — Да сколько можно? — Обеспокоенно проронил двадцатый, пребывая не в самом счастливом расположении духа, но ответа так и не дождался, размеренно и меланхолично перебирая шаг за шагом. Не прошло и минуты как он вновь попытал удачу: — Что ты задумал? Мы сейчас очень сильно напоминаем подростков, которые собираются охотиться на призраков. Тебе так не кажется? Или ты очень хочешь навернуться, полететь вниз со склона и проломить себе башку? Или тебе не терпится сдать меня в руки легавым? А возможно, что ты сговорился с кем-то за моей спиной, и вот-вот из-за деревьев покажется бронированный фургон с полным приданным, которое мне не понравится. На такое замечание грех было не среагировать. — Господи, у тебя пластинка заела? Ну же, парень, я считал, что у тебя живое воображение, а не больное. Рассуди здраво, стал бы я поднимать кого-то на уши из-за клинически б… ох, прости… Вырвалось. Лайтнинг не удержался и посмеялся со своей же шутки. Так не смеются над человеком, которому доверяешь, которому искренне хочешь помочь, которым хоть каплю дорожишь. Мальчишка задохнулся от изумления. Слова гонщика ему точно в самое сердце вонзились. Неужто Шторм так просчитался, позволив Лайтнингу обвести его вокруг пальца и использовать его же карты простив него самого? — Намеренно. — Огрызнулся без задней мысли Шторм, чувствуя, как в грудной клетке ойкнуло сердце, как мозг разъедало паническое осознание того, что ему был вынесен некий страшный приговор, которого он панически боялся, точно виноватый ребёнок. — Что? Стараясь не выдать своего негодования и своих страхов, Джексон глубоко вздохнул морозный вечерний воздух и быстро протараторил:  — Ты намеренно пытаешься вывести меня из себя! Какого же хрена? Зачем я только с тобой сюда попёрся?! «Нет, сейчас не время», — рассудил про себя Лайтнинг. Он заметил плохо скрываемую дрожь в голосе юноши, но виду не подал и даже не обернулся. Ответа не последовало. Тишина угнетала, было неясно, что сейчас делалось в голове юноши, поэтому МакКуин решил, что он нечего не потеряет, если слегка нарушит затянувшееся молчание. — Даю слово, что оно того стоит. Мой блестящий ум ещё никогда меня не подводил. Но я вот так запросто тебе ничего не скажу, ты же ещё не разучился шевелить извилинами, а, Шторм? — Да кто в тебя вселился? — Опешил Шторм, в любую секунду готовый поддаться панике, — это всё просто нелепо! — Просто захлопнись и иди. Какого чёрта ты не уймёшься, а? Я же сказал, терпение. Боже, как же меня бесит твоё поведение. Хотя горбатого только могила исправит, да? Ну, чего ты там ногами еле еле перебираешь? Шевелись! Если тебе будет до лампочки, то развернётся и свалишь. Однако молодой человек ни на йоту не успокоился: — Мы уже давно идём. — Почему я должен идти куда-то в неизвестность? — Уже давно стемнело! Двадцатый искренно не понимал, с какой такой радости МакКуин поставил перед ним нелепые задачи: сначала убедиться, что он почти ничего не взял с собой, в отличие от МакКуина, который захватил карманный фонарик для себя и небольшую сумку, которую он нахлобучил на плечо. Шторму есть не хотелось, но ему нечто подсказывало, что вряд ли в сумке были бутерброды. Кроме того, если бы Шторм и мог повернуть назад, то найти путь обратно было бы попусту невозможно — МакКуин наказал ему не брать с собой ни телефона, ни иного альтернативного источника света. Девяносто пятый точно превратился в совершенно другого человека. Двадцатый его не узнавал. Он оказался в затруднительном положении. — Чёрт, да сколько можно? Чем дальше они шли, тем сильнее распалялся мальчишка, тем мучительнее было для него переносить появившийся из ниоткуда страх, не пойми перед чем. Вероятно, поэтому Шторм не мог избавиться от мысли, что ему уже был уготован явный приговор, который он считал заранее предрешённым. Лайтнинг сам был бы не прочь разыграть перед ним свой спектакль! Пошутить?! Или сразу махнуть рукой и лично проучить его, того самого выскочку, который уже не в первый раз нарушил блестящие планы живой и единственной легенды американского автоспорта?! Шторму претили эти мысли, но они так искусно захватили его сознание, что он, не помня себя от переизбытка негативных чувств, излил на девяносто пятого всю желчь:  — Так не поступают! Я требую, чтобы ты повернул назад или хотя бы объяснил, какого лешего мы забрались сюда и почему тебе было так важно, чтобы я оставил свой телефон?! Блин, ты слышишь?! Тебе что, кошка язык откусила?! Пришло время остановиться. Мальчишка был прав. — Эй! Эй! Ты чего так нервничать начал? Из нас двоих тут не меня надо опасаться. — В голосе блондина прозвучала явная издёвка, вновь возникшая буквально из ничего, но это уже было последней каплей, той самой, что посеяла семена подозрений в душе юноши, — Джексон, просто не кричи и не забивай себе голову лишний раз. Мы погулять вышли. Так давай, проветри свою голову, если ещё в ней что-то теплится. Это просто дружеский совет. Без обид. В тебе много чего накопилось. Ты сам себе навредить можешь. А я лишь тебе устроил прогулку под луной. Не это ли самое подходящее в твоём случае? Будет вот похоже на реабилитацию. Тем более что ты со мной. Помнишь, ты говорил, что я помогу тебе ну, эм, исцелиться? Ты всё почти перепробовал, так вот мы сейчас узнаем, как твои успехи. Предлагаю действовать наверняка. Вот будет умора, когда ты поймёшь, что я… ну знаешь, кое-что на тебе испробую. Посмотрим, как ты запоёшь тогда. Настроение чемпиона по отношению к новичку вновь переменилось. Лайтнинг уже неприкрыто издевался над младшим гонщиком, вынуждая его и обороняться, и защищаться. Но тут произошло нечто из ряда вот выходящее, с лихвой вернувшее должок чемпиону за его безобидные насмешки: — Что ты сказал?! Я тебе и пальцем не позволю к себе прикоснуться! У девяносто пятого сердце ухнуло в пятки. Лайтнинг резко остановился, лихорадочно разрезая лежащий перед ним мрак светом карманного фонарика, который он нашёл благодаря только счастливой случайности. Где-то за деревьями хрустнула ветка. Со стороны озера доносилась приглушённая какофония звуков, наградившая девяносто пятого разыгравшимся воображением. У него точно все чувства обострились. Ладони вздрогнули и вспотели, медленно покрываясь гусиной кожей. На Лайтнинга напало оцепенение. Такого тона он ещё никогда не слышал от Джексона, за исключением того раза, когда они вдвоём были предоставлены сами себе в том небольшом мотеле. То понимание, каким был тогда и сейчас голос Джексона, заставило его мгновенно забыть обо всём, что он только что говорил. Было сложно определить, что же такое из ряда вон выходящее закралось в слова мальчишки, что до смерти напугало Лайтнинга. Он, нервно покусывая внутренние стенки щёк, лихорадочно стал искать причину своего оцепенения. Только когда он сообразил, что его напугали не слова, а то нечеловеческое выражение, с которым мальчишка произнёс их, девяносто пятому стало не по себе. Он хмурился и стискивал дрожащими ладонями крошечный фонарик, вдруг предупредительно заморгавший множество раз. Девяносто пятый только что понял, что ему точно бы не хотелось ещё раз услышать от Джексона нечто подобное! Юноша был точно одержим кем-то на несколько секунд, но их с головой хватило, чтобы Лайтнинг покрылся мертвенной бледностью. «Какого хрена это было?! Возьми себя в руки, чёрт тебя дери! Это, блять, просто мальчишка!» Это помогло. Он моргнул, и наваждение бесследно испарилось, будто налетевший из ниоткуда и внезапно исчезнувший восвояси шторм. Хоть МакКуин и не видел, как лицо юноши мгновенно исказилось в бешеной злобе, как если бы с него спала маска, он всё ещё мог безошибочно угадать, как близко к сердцу мальчишка принял его слова. На душе стало совестно, может от того МакКуин и решил слегка сбавить обороты: — Блин, — бесстрашно хохотнув, МакКуин резко обернулся, и тогда мальчишка заметил снисходительную, совсем неискреннюю улыбку на белом, будто мел, лице, — ну вот, ты уже успел на одно ухо оглохнуть… — Да нет же…! — Прочистив горло, с лёгким испугом воскликнул Шторм, даже не заметив, что сам пережил некое потрясение. Он точно очнулся и тут же запнулся о собственные мысли, чем незамедлительно воспользовался блондин. — У меня в последнее время вошло в привычку исполнять каждое своё желание, и это той-то привычкой ты можешь объяснить некоторые мои действия. На первый взгляд они лишены смысла. Но это не так. — Сухо, но торжественно, с интонациями умелого оратора бросил блондин, стараясь в тоже время придать своему голосу оттенок безразличия, точно он говорил о самой пустяковой и бессмысленной вещи на земле. — Ты понял? Эй, Шторм? — М-м-м… — Ради бога, сделай лицо попроще. — С лихорадочным, безумным блеском в глазах отчеканил МакКуин. На его лице застыло зловещее выражение, не лишённое ядовитого злорадства. Он наконец обнажил гримасу отвращения, превратившую его благородный лик с утончёнными чертами в квинтэссенцию чего-то зверского и зловещего. В этот раз он точно не мог не удержаться от колкости в адрес мальчишки, который, казалось, на зло МакКуину всё это время поднимал носками кроссовок пыль и мелкую гальку. — Вижу, что глубоко задумался над моими словами. Какое облегчение! Ты выглядишь куда забавнее, когда заставляешь свои извилины работать. Посмотри, это умилительно! Ты тот ещё ребёнок! Из глотки МакКуина внезаплно вырвался премерзкое хихиканье, наградившее мальчишку гусиной кожей. Поперхнувшись от изумления и смертельного испуга, юноша почти зарычал от бессилия, не в силах больше выносить эту резкую перемену настроений. В груди бешено и гулко застучало сердце, он невольно поддался панике и выпалил полурастерянно-полуугрожающе: — И за этим ты меня сюда затащил?! Чтобы выяснять отношения?! Чтобы что-то испробовать на мне?! Только через мот труп! Предупреждаю, не смей даже и думать, чтобы ко мне даже приблизиться! Они встали в тишине, вокруг была кромешная тьма, и как раз тропинка под их ногами уходила в этом месте куда-то вниз, прямо к озеру. Кажется, было бы неплохо туда спуститься. Если придётся худо, то хотя бы вода отрежет путь к отступлению одному из них. Это и занимало сейчас мысли Лайтнинга, пропустившего слова взвинченного Шторма мимо ушей. «Нет… А если он сбрендит и в действительности нападёт на меня? Здесь решит всё только грубая сила». — Ай, блин. К чёрту! МакКуин ещё раз выругался, дабы подлить масла в огонь и сильнее распалить дремлющий темперамент молодого гонщика. Ему было чертовски приятно даже так запоздало вырвать из глубин сердца весь тот ужас, который парализовал его всё это время, пока он имел хоть малейшее отношение к этому мальчишке. Высокомерный. Заносчивый. Эгоцентричный. Тот самый выскочка, на которого спонсоры были готовы променять всё, лишь только быть уверенными, что этот недоносок принесёт им выгоду своими безоговорочными победами, всё охотнее бросая тень на легендарного, неподражаемого Лайтнинга МакКуина. — До тебя ещё не дошло? Всегда думаешь только о своей премерзкой персоне. — МакКуин устало повёл плечами и устало потёр переносицу, намеренно растягивая каждое слово, точно он беседовал с юродивым, недальновидным подростком. — Ч-что?! — Поперхнулся от изумления юноша, запоздало обмозговывая каждое чёрствое слово, которое МакКуин бросал ему в лицо. Джексон с трудом мог поверить в то, что эти слова были обращены ни к кому иному, как к нему самому. В горле пересохло, и он впал в транс, впитывая невольно каждое следующее ранящее слово губкой, уже не раз использованной. — Я бы посмотрел на то, как тебя бы вышвырнуло с трека. С твоей тачкой. Могу себе представить. Громкие заголовки. Истошные возгласы. А грязь и кровь тебе к лицу. И да, победа, вырванная из твоих мерзких ручонок. Заруби себе на носу, парень, ты — мне не ровня. Ты — жалкое подобие гонщика. Джексон выучил невидящие ничего перед собой глаза, не веря в то, что он только что услышал. Ему точно под дых дали. Он замотал головой. Что-то внутри сжалось до сингулярности, а затем превратилось в чёрную дыру, засасывающую все надежды и бударажущие воображение мысли. Джексон искренне не понимал, почему Лайтнинг внезапно переменился. В голосе ветерана сквозил такой правдоподобный, еле сдерживаемый гнев, что двадцатому стало сейчас поистине страшно. Лайтнинг кормил себя той самой навязчивой идеей, которая подсказывала ему пути избавления от мальчишки. Мир Лайтнинга треснул при появлении Шторма, пронзив плоть гонщика миллионами острых осколков, оставляющие шрамы. За много нужно платить. А раз Джексон так проникся к своему кумиру детства, то будет нелишним встряхнуть его. Лицо девяносто пятого потемнело, его исказила злорадная ухмылка, пока на языке скопился яд, который МакКуину было так необходимо излить на опешившего юношу. Джексону потребовались какие-то считанные секунды для того, чтобы взять себя в руки, и даже сверх этого — свирепо и пронзительно, почти без страха, взглянув во все глаза на преисполненного безумием ветерана. Мальчишка изо всех сил внешне пытался скрыть ту обиду, которую поселили в его сердце метаморфозы Лайтнинга. На щеках Шторма точно горел след от пощёчины. Его взгляд разъедала соль, но в тоже время застилала чарующая багряная, кроваво-красная, пелена. Он не мог понять, почему перестал ощущать твёрдую почву под ногами, сделавшимися ватными. Сознание молодого человека помутилось, и он прошипел охрипшим, преисполненного нотками превосходства, голосом, в котором Лайтнинг не без блаженного злорадства услыхал горечь и отвращение: — Не смей надо мной глумиться! Это был внезапный всплеск неконтролируемой ярости, которая ударила мальчишке в голову, сорвалась с кончик языка и растворилась в морозном воздухе, накалившимся до предела. Джексону не пришлось остужать пыл, за него это уже сделало то выражение, которое было написано на лице матёрого гонщика. Лайтнинг МакКуин почудился ему незнакомцем, презренно, жадно и с вызовом пожирая глазами его долговязую фигуру, которая была готова слиться тенью с тьмой дремучего леса. Вдруг, как гром среди ясного неба, на МакКуина будто снизошёл дух из самой Преисподней, приказав ему разразиться отвратительнейшей тирадой, с хирургической точностью вонзившей по самую рукоять холодное лезвие в такое обнажённое и открытое для посторонних глаз сердце Джексона: — Имею полное право! Ты совершенно не умеешь себя вести. А ещё не умеешь решать свои проблемы, даже не понимаешь, что тебе пытаются помочь. Это уже далёко за пределами упрямства. Хуже идиотизма, ты непреодолимо туп и упрям, Джексон Шторм! Мало того, что ты сидишь у меня в печёнках уже очень давно, так ещё и позволяешь себе новые выкрутасы! Как же было бы утешительно, избавься генеральная дирекция NASCAR с самого начала от тебя, ни на что не способного выскочки с манией величия и зарвавшейся до Марса самооценкой! Посмотри, в кого ты меня превратил! Я теперь уже не просто посмешище, моя карьера закончилась! Благодарю тебя за это! Мне незачем в общем-то беспокоиться, что со мной будет! А за тебя трястись — себе же дороже! Так пошло же оно всё к чёртовой матери! Мне будет же утешением узреть твои бестолковые глаза, когда ты встретишь свой конец, когда мой мир очистится от такой падали! О, нет, даже хуже! Ты — самый настоящий паразит, который не перестаёт отравлять мне жизнь, Джексон Шторм! Так давай наконец покончим с этим идиотизмом и перестанем красноречиво врать друг другу без зазрения совести! Эти слова настолько обескуражили Джексона, что что он невольно попятился и потерял дар речи. В миг неконтролируемого гнева МакКуина он был в каком-то оцепенении; он даже боялся за рассудок ветерана, явно перегнувшего палку. Что это всё значит? Чего это он вдруг? Какая муха его укусила? — Что ты несёшь? — Возмутился в сердцах Джексон, хотя его голос сейчас звучал уж больно растерянно, чем сердито. Минутные отвращение и неприязнь к матёрому гонщику перечеркнули пристыженность и полнейшее негодование, заставившие Шторма лихорадочно соображать. — Кто тут кому врёт ещё? С какой-такой стати это я тебе чем-то мешаю?! Расстроился, что тебя обошёл «вчерашний юниор»? Сам ничего сделать не можешь и из-за этого бесишься? Свои эмоции соперники выплёскивают на треке. Ты меня сюда притащил, чтобы поведать мне о своей жизни? Так я тебя готов выслушать, но только сбавь тон, сделай одолжение… — Блять! Закрой рот! — Взвыл девяносто пятый, хаотично разводя руками и взлохмачивая свою пшеничную шевелюру, его глаза, казавшиеся почти синими, с упрёком прожигали дыру во лбу мальчишки, так и не решившегося остудить пыл чемпиона. Казалось, между ними и не было тех нескольких дней, когда они весьма неплохо ладили и даже узнали поближе друг друга. Было видно, как чаша терпения девяносто пятого переполнилась, а мальчишка этого даже не заметил. Он понятия не имел, что внутри Лайтнинга всё это время что-то мерзкое грызло сердце, такое большое и тёплое, способное открыться каждому, кто по-настоящему этого заслуживает… Шторм стиснул до болезненного скрежета зубы. Капля за каплей. Чаша. День ото дня. Как снежный ком. Лайтнинг терпеть не мог Шторма. Видимо, это было зафиксировано в анналах истории. Иначе быть не могло. Джексон смотрел точно сквозь фигуру ветерана, коря себя лишь за то, что связался с ним по собственной дурости. На что он надеялся, смотря в эти несоизмеримо добрые голубые глаза, теряясь в словах и забывая, что где-то там существует мир, который ещё существует и крутиться сам по себе, вопреки желанию Лайтнинга МакКуина, а не благодаря?! Похоже, всё это было фикцией, не более. Что-то щёлкнуло. Джексону внезапно вспомнилось, что нынче его преследовала одна навязчивая мысль: отключиться от реальности было бы неплохо, но лучше — сразу исчезнуть, но чтобы наверняка. Из мальчишки будто все эмоции выкачали, он не мог сообразить, что в подобной ситуации ему следовало делать и говорить. Он понурил голову, не проронив ни звука. Старший гонщик в каждом взгляде, слове, движении безапелляционно заявлял, что никогда не чувствовал к мальчишке большей неприязни, чем в эту самую минуту. Джексон был готов провалиться под землю или никогда не знать, что с ним произошло за эти последние пару дней. Он не осознавал, сколько боли причинил Лайтнингу за всё это время, но был не готов себе в этом признаться. Пока. Он ещё не до конца разобрался — МакКуин разразился праведным гневом со сверхзвуковой скоростью, атакуя наотмашь. Шторм изволил выслушать его молча, смотря перед собой, но ничегошеньки не видя. — Ты такой беспомощный, полное ничтожество! Меня тошнит от тебя! Неужели ты перестал в один момент решать за себя? Почему за тебя должны думать другие?! Как ты только попал в высшую лигу, лишив достойных гонщиков всего, что им было дорого?! Я по твоей милости оказался на самом дне! Скажи-ка, ты же пришёл в больницу по чьей-то указке? Если бы я знал об этом ещё тогда, я бы пожелал сдохнуть! Ты и твои проклятые проблемы яйца выеденного не стоят! Советую тебе заткнуться и сдохнуть где-нибудь под деревом, поверь, так будет только лучше для всех! «Это не так. У меня был шанс, я не мог его упустить. Я чего-то стою. Я ведь это уже доказал, ведь так? Ты не можешь так говорить… Я оказался лучше… И я по своей прерогативе хотел тебя увидеть. У меня внутри всё перевернулось, когда до меня дошли возгласы, полные ужаса, всепоглощающего террора. Мне было чертовски сложно поверить, что именно ты попал в аварию. Такого просто не могло с тобой произойти… Быть прикованным к больничной койке против своей воли… Я не понимал, почему я оказался там… А может и понимал. Я ведь тоже был когда-то в похожей ситуации, меня заставили пройти через ад… Мне было невыносимо страшно даже подумать, что с тобой может случится нечто подобное…» Хотелось пожалеть этого человека, который за последние сутки сделал для Шторма столько всего, так помог ему! Мальчик, вероятно, ещё не научился ценить благородные, широкие жесты со стороны тех, кому ему бы не хотелось причинять боль, но всё же в конце концов с языка у него сорвались самые грязные и омерзительные слова, из-за которых Шторм ощущал себя последним продажным подонком: — Как же ты хочешь меня очернить, Лайтнинг МакКуин. Мне тебя жаль, ты совсем запутался, раз обвиняешь меня во всех смертных грехах! Это твоё истинное лицо? В чём ты ещё готов меня обвинить? В глобальном потеплении? Насилии? Терроризме?! Ты собственноручно из меня делаешь злодея своей жалкой драмы одного героя! Или мне тебе подыграть, тогда ты сможешь побежать плакаться, чтобы меня отстранили от следующего сезона?! Так тебе, видно, нужно вправить мозги! — А что такое? У тебя руки чешутся? — Ты рехнулся?! — Выпалил на одном дыхании поражённый до глубины души мальчишка, истерично схватившись за волосы и стараясь не поддаться настоящей панике. — Так у нас нет свидетелей, — хохотнул с серьёзным лицом ветеран, оскалившись, — мы тут одни, ко мне никто не придёт на помощь, а я руки морать не собираюсь о такое ничтожество! Я поклялся себе, что я вернусь с одной единственной целью на трек! И клянусь, если я тебя ещё раз увижу на треке, то тебе точно не спастись… я тебя из-под земли достану, перемою тебе все кости после того, как сломаю их, ты маленький бесхребетный недоносок! Ты будешь у меня перед всеми кровью харкать, когда я тебя сделаю и получу то, что по праву принадлежит лишь мне, а иначе разобьюсь сам и тебя бортану так, что ты малой кровью не обойдёшься! Ты будешь меня вспоминать всю свою жизнь, уж поверь мне, но у тебя есть шанс прямо сейчас махнуться со мной. «Он же это не всерьёз?! Он всегда был холоден, внимателен, и озабочен чем-то рядом со мной, но чтобы доходило до такого», — ужаснулся Шторм, слова МакКуина отдавались громыханием в его черепной коробке, прозвучав как самое страшное предзнаменование. Вероятно, заботы, ограничения, неудачи измучили бедного, терзавшегося в болезненных мыслях чемпиона до крайности: на самом деле он стал недоверчив, желчен; часто был близок к отчаянию, а вдруг, он начал пренебрегать своим здоровьем…?! Шторм внезапно впал в стопор, разрываемый амбивалентностью своего положения: либо же Лайтнинг впал в немилость от безысходности, поддавшись всем накопившимся эмоциям, либо же он был жалким, чёрствым, ничтожным человеком, испытывающим глубокую неприязнь ко всем, кто имел хоть малейшую возможность оспорить его права на титул, внимание, кубки… — Давай глянем, кто кого, Джексон Шторм, давай мы взглянем, что тобой движет! — В глазах Лайтнинга горел манящий огонь. Шторм сглотнул и схватился за голову: его замутило. Он точно смотрел в глаза законченного фанатика, перемазанного багровой кровью и приносящего в жертву беспомощного и ничего не понимающего мальчишку. Два слова: — Пырни меня. Джексон остолбенел. Сглотнул. В голове было совсем пусто, мысли совершенно не хотели складываться даже в самое банальное, всепоглощающее, истеричное: ЧТО. — Пырни меня! — Рыкнул МакКуин, приближаясь к мертвенно-бледному мальчишке, — давай же, господи боже, ты, жалкое подобие гонщика! Тут девяносто пятый вырос перед самым носом Джексона, схватил его грубо за волосы и заставил на что-то взглянуть… на экран своего телефона. Мальчишка, ничего не соображая, заторможено выпучил глаза на проклятую фразу, поразившую его в самое сердце:

«Немедленно всади в меня нож, Джексон Шторм. По самую рукоять. COCP: Denken Sie daran, dass die Kamera hell ist und alles sichtbar.»

COCP. Command or Code Phrase. Одна из тех самых ненавистных команд… или кодовых фраз, на которые мог реагировать его мозг. Папочка. Ах, его дорогой папочка, превративший его в жалкое подобие человеческого детёныша с мозгом, приспособленным к командам, которые априори способны выполнять лишь машины.

✵✵✵

В мозг точно карборановой кистолой ударило. Клетки отравлял смертельный яд, в считанные секунды способный разъесть даже металлы. Внутри всё отмирало, гибло, оставляя оболочку нетрогутой, девственно чистой. Вот что значит быть человеком? Должно ли всё вот так кончится для него? Джексону было предначертано столкнуться с болью вновь, рано или поздно, вот только никто (за исключением одного бесстрашного человека) не рассчитывал на то, что именно так мальчик испытает эту тупую боль, похожую на ломку костей и отмирание всех здоровых клеток, способных поддерживать его в сознании. Двадцатый спрятал лицо в ладони и издал протяжный вопль, переросший в болезненный стон. Лайтнингу, если ему сейчас закрыли бы глаза, могло бы показаться, что это жалобно завыл подбитый щенок, которому размозжило заднюю половину туловища, переломив при этом позвоночник. У Девяносто пятого побежал холодок по спине, он буквально видел, как Джексону было нестерпимо плохо, но это было именно то, на что он рассчитывал. С самого начала. Его ставка оказалась верной. Всё же ему было паршиво на душе. Он ощущал себя грязным. К горлу подступали спазмы. Он был готов прямо сейчас отдать все свои кубки, лишь бы эта чёртова минута закончилась и принесла успокоение. Он не умел входить в роль искусного психолога или неумелого мозгоправа, покривить душой перед бывшим соперником, к которому он испытывал (ранее) непереносимое отвращение — это всегда пожалуйста. Как же жалко он сейчас выглядел, доводя мальчишку до такого! Он уже и успел позабыть, что парами минутами ранее так трясся за свою жизнь. Где-то в глубине души. Именно потому, что той выходки с пистолетом ему хватило на всю жизнь. — Д-джексон… Джексон…! Господи Боже!

✵✵✵

Над ними был тёмно-сапфировый купол небес, на котором одиноко засияли холодным светом далёкие первые звёзды. Джексону показалось, что сумей он до них сейчас дотронуться, как его тут же пронзит голодный мороз, умерщвляющий всё, к чему прикасается. У него начали стучать зубы, от холода ли, который исходил от этих далёких звёзд? Отчего-то покалывало в пальцах. От чего? Он не имел понятия. Ему было всё равно. Он без сил схватился за голову и тупо уставился себе под ноги невидящим потухшим взглядом, покорно отдавшись в лапы коварных мыслей, стремящихся погрузить его в полное забвение. На него накатила та несокрушимая сила, при которой руки сами собой опускаются, а по телу разливается смертельная усталость, когда в голове уже не вяжется по-человечески самая элементарная мысль, а внутри всё засасывает в чёрную дыру. Мальчишка внезапно понял, что понятия не имеет, как надо злиться, кричать, смеяться, шутить, смущаться, радоваться, даже плакать. Все эмоции будто выключились. Шторм, лишённый последних сил, но ведомый некой космической силой, на последнем издыхании рискнул заглянуть в глаза Лайтнингу МакКуину… Что… Что это вообще такое? Я не понимаю… Мальчик свалился на колени и возвёл глаза к небу, усеянному мириадами звёзд, точно посылая им свои литания, умоляя их забрать всю боль и все те крупицы, из которых складывалось его жалкое существо. Они лишь хищно поблёскивали за миллионы световых лет у него над головой. Казалось, что даже эти холодные сгустки серебряного света в глубине космоса отвергали его ничтожное существование. Они потеряли в него веру, как и каждый человек в этом мире. Нет, не так… Он опротивел им, как и каждому человеку в этом мире. Не так… …что-то такое, что задело его куда сильнее, чем понимание того, что от него отвернулся хоть весь мир, хоть все те хаотично разбросанные по бескрайнему небосводу звёзды. Было что-то такое… Было чертовски больно, так невыносимо, что хотелось сдохнуть. Внутри его раздирало на части от адской, сковывающей боли, сводило с ума. Что с ним только что такое произошло, от чего он перестал ощущать, понимать или осознавать что-либо?! Почему даже дышать было так больно? К дьяволу эти блятские истерично смеющиеся над ним звёзды! К дьяволу этот блятский мир, искажённый существованием каждого законченного ублюдка, который ходил с ним по одной земле, покрытой прахом таких же проклятых выродков! К дьяволу эти бесконечные Гран-При и те грёбанные воспоминания, забивающие гвозди в тот гроб, в котором отныне похоронили весь здравый смысл его проклятого, лишённого смысла существования! С горем пополам в голове сформировалась мысль. Она — маятник, который долбил по черепной коробке, раскачиваясь с молниеносной скоростью туда-сюда. «Чтобы я ещё хоть один раз позволил кому-то… этот ублюдок был прав, когда сказал, что нельзя к себе подпускать этих… это делает меня слабым… эта грёбанная… привязанность делает… меня… таким человеком…» При одной только этой мысли, у Шторма внутри всё похолодело. Ему было физически больно смириться с тем фактом, что его существование потеряло всякий смысл. Он отважился в последний раз поднять глаза на того человека, который для него значил так м… всё… «Пресвятые угодники, блять, что за…?!» Вот чего точно мальчишка никак не ожидал увидеть на этом лице, так это такую простую и тёплую улыбку, лишённой и тени злобы, притворства или отвращения. Пальцы сами собой сомкнулись на чём-то. Онемевшая ладонь недвусмысленно сжимала крохотный походный ножечек, который так вовремя напомнил о себе. Тело вытянулось струной, точно его нещадно пронзало электричеством. Кровь то приливала к мозгу, то отливала. Шторм еле мог что-то сказать, поэтому задал так сильно интересующий вопрос вглубь себя: «Что…что тебя так веселит?» Застыв изваянием, Джексон понял, что у него атрофировался ещё и слух: он как стоял, так и смотрел на слабо шевелящиеся губы блондина. Шторм смог прочитать одно единственное слово по его губам, и в его голову сразу закрались слова, которые имели сейчас огромный смысл для него: «Пырни меня ножом», «воспользуйся ножом», «отпусти нож», «брось нож», «передай мне нож», «убери нож». И так до бесконечности.

«Нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож, нож!»

Почему-то только это и имело значение. «Я не понимаю… какой нож, о чём ты говоришь?!» — Безмолвно сокрушался Шторм, искренне не понимая, о чём вообще речь, и начиная закипать, — «что за бессмыслица?! У меня ничего нет! Что тебе от меня надо?!» Сознание меркло. Но мальчику было бы куда мучительнее осознавать, что он мог бы так и не дождаться, когда его поглотит полное и бесконечно долгое забвение.

✵✵✵ Remember, remember Please remember who I used to be Who am I? Who am I? I'm a puppet in their game Remember remember Please remember who I used to be* ✵✵✵

До юноши словно издалека долетал смутно знакомый властный голос, на самом деле возникший у него в голове, точно с ним говорил некий заклинатель, который заговаривал ему зубы и вносил смуту в его сознание: «Слушай, что я тебе скажу, мальчик…» «Иди в чёрту! Я не… какой-нибудь… уродсткий робот… или сраная программа! Хватит со мной обращаться как не с ч…» «…не просто точную копию самого себя, а невероятно утончённую, безукоризненную версию… Ты сильно заблуждаешься, если осмеливаешься даже помышлять о том, чтобы избежать того, что мы для тебя уготовили…» «Мне глубоко наплевать на то, что ты хочешь!» «Моё желание — крупица по сравнению с…» … … «Для начала тебя нужно научить послушанию. Нехорошо показывать свой мерзкий строптивый характер, мальчик. От эмоций необходимо избавляться, сын, даже если велика вероятность, что это будет болезненно. С тобой будут общаться. На немецком. Раз ты так его любишь, ведь так, сынок? Denken… Хм, а дальше не помню, впрочем, помни, что в камере яркий свет и всё на виду».

✵✵✵ …But I can't believe that it's true You're a memory I can't lose I'll hold on to you*

✵✵✵

Следующая навязчивая мысль завирусилась на каждом уровне его подсознания:

«Больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО!»

Тело точно билось в судороге, которая, похоже, волновала только Джексона, пока его мозг испепеляла нескончаемая боль. Он хотел сопротивляться, но его голова раскалывалась по-настоящему, пока каждый нерв скручивался в тугой узел. Шторма с головой захлёстывало чувство накатывающей тошноты. Ему стало уже казаться, что он прошёл через древнее поле брани, щедро окроплённое багровой кровью, разгорающейся на земле пожаром, но при этом умудрился ещё и остаться в живых. Не надолго, как ему самому представлялось. Быстрая смерть была бы великодушием. Но она не наступала. Такого не могло быть. Невозможно. Не… Нет! Какого же лешего он стал ожидать с таким наслаждением той минуты, когда свалится замертво?! Мальчишка, слегка запоздало, ужаснулся впервые в жизни тому, каким он был жалким и слабым ничтожеством всё это время. Ему было больно возвращаться в реальность, где он замер в ступоре перед притихшем и смиренно чего-то ожидающим Лайтнингом МакКуином. Джексону было уже всё равно, он только и знал, что в его голову точно вогнали вострое лезвие и нарочито медленно вспарывали плоть. Это было ведь не было только началом?! Мальчишка был готов уверовать хоть в самого всеми забытого давно языческого Бога, если бы это избавило его от этой непрерывной, нескончаемой жестокой пытки. Свободная рука внезапно дёрнулась, точно готовая вот-вот испустить дух выброшенная на берег рыбёшка, и прикоснулась к виску, где, как был уверен Шторм, скрывался источник этого головокружительного мракобесия, наградившего его острым желанием немедленно свести счёты с жизнью. Что-то мешало, раскалялось высоковольтным электричеством прямо под кожей, разъедало мозг кусочек за кусочком. Что-то слегка отдавало мягким синим светом у самого уха, со стороны левого полушария, вызывая в этом месте зверскую боль. Шторм внезапно занёс заточенное лезвие над левым виском, но он так и не узнал, с какой целью это сделал, так как поток его больных мыслей пресёк уже другой знакомый голос: — Эй, эй, эй, эй! Что ты делаешь?! Эй, Шторм?! Только Лайтнинг посмел помыслить о том, что всё обошлось, как мальчишка выкинул этот невообразимый финт, повод для которого оставался настоящей «энигмой» для МакКуина. Если он и совершил непоправимую ошибку, то исправить её уже было не в его силах. Самым находчивым вариантом ему казалось сейчас следующее: увещать двадцатого, чтобы он скорее одумался. — Ну же, приятель, опусти нож. — Кротко проронил Лайтнинг, приблизившись к мальчишке непозволительно близко. Увещание не увенчалось успехом, отчего МакКуин самым безобразным образом вновь поддался эмоциям: — Шторм, мать твою! Я это говорю исключительно не по доброте душевной! Ты думаешь, тебе одному так херово?! Мне самому пришлось пережить чёрт знает что! Ты точно бесхребетный молокосос, который никогда в жизни не переступал через себя, не жертвовал чем-то, не жил ради других! Я терпеть не могу это в людях! Ты мне омерзителен. Оказывается, что ты тот ещё слабак, который даже и не думает о том, чтобы встать с колен и жить дальше хотя бы ради… Ты сам знаешь! У тебя прекрасные родственники! Наступила пауза. МакКуин не выдержал и встряхнул мальчишку, обхватив пальцами грубоватую ткань на его плечах. Внутри девяносто пятый уже был готов поддаться отчаянию, опустить руки. — Я тебя ударю, если сию секунду не выкинешь всё то дерьмо из своей пустой головы, которое у тебя за место мозгов! Наконец перед глазами Шторма прояснилось и он смог заметить, что на лице девяносто пятого выразилась глубокая скорбь, уступающая место страху. Это было неправильно. Джексон, затаив дыхание, смотрел в эти сверкающие голубые глаза и не понимал, почему сейчас они не олицетворяли такие свойственные для Лайтнинга радушие и внутреннюю силу, которые так импонировали молодому гонщику. Порой мальчишке казалось, что это была лишь малая часть тех незаменимых качеств многократного чемпиона, которые сводили его с ума. — Чёрт, я… п-прости, я не понимал, что я делаю… ублюдок, мать твою, какое тебе дело до такого ничтожества, а? Не ты ли говорил… — тихо проронил мальчишка, расслабив руки и только сейчас заметив блестящее крохотное лезвие в руке, кожа которой отливала в тусклом свете карманного фонарика тошнотворной молочной белизной. Мальчишка застонал и содрогнулся от отвращения. Досконально изучив свои руки, точно они ему не принадлежали, Шторм наконец перевёл взгляд на блондина и меланхолично произнёс: — Твои слова не лишены смысла, но… — Что «но»?! — Рявкнул на Шторма Лайтнинг, точно мальчишка был эпицентром всех проблем на этой проклятой земле, — чего ты опять заладил?! — Какое, блять, тебе дело? Разве я не отравляю твою наинтереснейшую жизнь вице-чемпиона? Я понял, можешь не тратить своё драгоценное время на такого отброса как я. Всё равно есть вещи, — спокойно начал двадцатый, — которые порой нельзя обратить вспять. Тебе не под силу что-либо изменить. Тот парень. Ну, тот конченный тип. Он… Даже если и не он… Эти ребята не успокоятся. «О, оно ещё и разговаривает. Но нужно признаться, я сам перегнул палку». — Да что ты говоришь? Кажется, ты загадал ребус, что ж, я тебя поздравляю, потому что я нихера не понимаю, — с издёвкой сплюнул МакКуин, отчаянно игнорируя бешено бьющееся сердце в грудной клетке: с одной стороны Джексон пришёл в себя, более-менее, с другой же стороны — были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному поведению мальчишки, которое Лайтнинг всё это время был счастливчиком наблюдать. Его раздирало любопытство с одной стороны, с другой — он был уже готов выть волком от отчаяния, потому что Шторм по какой-то неведомой причине всё ещё саботировал самого себя, — хватит ходить вокруг да около. Ты мне всю душу извёл! И прости, я сам взболтнул лишнего. Слушай, я тебе объясню всё, но ты сам сначала выкладывай всё. Колись, Шторм. — Пф, вот как. Но я отныне знаю, как именно ты ко мне относишься. Я считал тебя своим… товарищем, наверное. Зря, но да ладно. Только, пожалуйста… я видеть не хочу твою поганую рожу. свали, так что свали, когда удовлетворишь своё любопытство. Я тебе вот что скажу, есть вполне реальная причина, почему я… ну, здесь оказался. — Да-да. Так. И что? — Вкрадчиво осведомился девяносто пятый, чувствуя, как внутри всё начинает закипать— ну, договаривай, блин, я не собираюсь из тебя вытягивать по чёртову слову пять раз на дню. Мальчишка даже ухом не повёл, точно и не было никого с ним рядом сейчас. — Да что такое?! — Поражённый до глубины души Лайтнинг (а он представлял собой крайнее неудовольствие, когда его вот так в лоб начинали игнорировать) невольно вспылил, борясь с желанием вцепиться в этого молокососа и заставить его говорить хоть что-то, — Ну же, Джексон! Поговори со мной. Хоть на каком-нибудь языке. Зачем из этого делать такую великую тайну? Ну?! — Эти р… — Шторм, раздираемый внутренними противоречиями, не по своей воли отмалчивался. Ему натерпелось обнажить хоть толику той зловещей правды в слова, но всё его существо словно взбунтовалось простив его воли. Лишь сделав над собой неимоверное усилие, Шторм, обронил полушёпотом нечто, лишённое всякого смысла, — …эм, этот сброд, да, так будет правильнее, в общем и целом, считают… людей р-р… — Господи, избавь меня от этого! — МакКуин понурил голову и спрятал лицо в ладони, искренно не понимая, зачем мальчишка ломал перед ним очередную комедию, — клянусь, что заставлю тебя говорить, так что не усложняй себе задачу. — Они… — воскликнул Джексон, стиснув до скрежета зубы и глубоко вдохнув свежий морозный воздух, выпалил на одном дыхании, — считают людей расходным материалом, понятно?! Я — то, что они так тщательно и избирательно собирали по кусочкам! Их собственность! Ты и Кирин можете говорить что вам заблагорассудиться, но это не изменит истины! — Что за… что ты такое говоришь? Кто «они»? Что за «расходный материал»? В голосе Лайтнинга Шторм услыхал нотки неимоверной раздражительности и недоверия, точно Джексон был юродивым РЕБЁНКОМ, который пересказывал на волне эмоций свой очередной неинтересный кошмар родителю, голова которого по праву была забита настоящими взрослыми проблемами. Джексон выглядел сейчас как поехавший, больной неизлечимым заболеванием сказочник. Его это по-настоящему выбесило. — Заткнись, твою мать! Мне от чего-то невероятно трудно сказать всё это вслух. И я не смеюсь сейчас! Мне не смешно, понятно?! Я ничего не выдумываю! — П-прости, Джек… — вздохнул мужчина, удивительно быстро взяв себя в руки. — Этот конченный тип завалил чёртову дюжину народу! И не думай, что ты такой неприкосновенный, раз я тебя не… Шторм рискнул взглянуть прямо в бесстрашные глаза блондина, смотревшего на мальчишку с таким невозмутимым выражением, что он невольно сглотнул и почувствовал прилив свежих сил. Если у него и были кое-какие сомнения до этого, то сейчас от них почти не осталось и следа: внутри Джексона разгорелась решимость таким тёплым, но в тоже время испепеляющим огнём, пока он бесконечно долго всматривался в лицо своего старшего коллеги. Похоже, что МакКуина мало волновало сейчас, что между ним и двадцатым оставались какие-то жалкие сантиметры, в то время как у мальчишки внутри всё перевернулось вверх дном. Нет, к его щекам не приливала краска, а совсем наоборот: ему стало некомфортно и тошно, будто его по горло засосало в вязкое болото. У Джексона не осталось никаких сомнений в том, что Лайтнинг МакКуин предстал перед ним, ещё совсем зелёным мальчишкой, во всей своей величественной прыти, с этим дерзким бесстрашием, с отчаянной решимостью. Он излучал такое высокомерие, а в глазах его горела такая жажда вызова, что мальчишка был готов уменьшиться и тут же провалиться сквозь землю. «Точно, отступать точно не в твоих приоритетах», — пронеслась кроткая мысль в голове. Шторм предложил Лайтнингу спуститься по тропинке к озеру, несмотря на то, что им уже было пора поворачивать назад, но прямо сейчас ему было безопасней всего отсидеться где-то здесь, в месте, которое Шторм шутливо окрестил как «где-то в ебенях», матёрый гонщик нисколько не возражал. Они вышли на скалистый выступ, где гулял морозный, пьянящий ночной ветер. — Ладно, слушай сюда, ветеран, — пустился в рассуждения мальчишка, намеренно соскользнув по каменным глыбам к самой глади озера, терявшейся в черноте позднего часа, — я не ручаюсь, что этого не случиться вновь. Понимаешь? Из твоих же слов следует, что да. Ты ведь их нас двоих самый умный. Я… по задумке своего чёкнутого кретина-папаши должен избавляться от всех, кто вмешивается в… ах, чёрт! Я должен тебе показать. Или… моя… чёрт, ладно, думай потом обо мне всё, что хочешь, Лайтнинг МакКуин! Но только после того, как я покажу тебе свою тачку! Ты сам всё увидишь, если тебя так распирает от любопытства! Вот тогда-то ты точно взорвёшься и у тебя, будет повод обругать меня последними словами. Ты можешь верить или нет, но я вспомнил те самые вещи, даже мой дядя не знает о них. Я не имел о них понятия… до этого самого момента. Даже не знаю, проклинать тебя или благодарить. Даже если тебе было настолько наплевать на меня, то знай, что тебя выбрали целью. Мишенью. Потому что… а, чёрт, забей. И ты, и мои горячо любимые родственники — небольшая помеха в расчётах… и… ох, я не… не могу в это поверить… Лайтнинг выжидал, давая Шторму высказаться до конца. Он, присев и оказавшись рядом мальчишкой, поёрзал и сложил руки на коленки, подперев щеки холодными ладонями, всем своим видом показывая, что ему более-менее интересно, хотя взгляд его выражал полное бесстрастие и блуждал по кристально-гладкой кромке широкого озера, берега которого тонули в непроглядной мгле на противоположной стороне. — Чёрт! Я сам виноват в этом. По своему незнанию я втянул во всё это всех! Я не… знаю, как мне это исправить! Ты сдохнешь, Лайтнинг МакКуин, чёрт тебя дери! Я помню, что я сделал тогда на озере, сам бы я никогда бы так не поступил по своей воле! И только потому, что я своими действиями… я во всём этом виноват! Я — живое доказательство той идиотской идеи, которая когда-то, видите ли, пришла в голову какому-то недальновидному мизантропу-психопату, который себя вообразил… я не знаю… Богом?! — И ты всё это время молчал, Шторм?! — Воскликнул Лайтнинг, наградив мальчишку суровым, взыскательным, почти родительским взглядом. — Ты совсем ненормальный?! — О, наконец я слышу от тебя что-то, что обязано присутствовать в моём личном деле! И да, я молчал, потому что помнил до этого момента ровно ноль из того, что тебе же только что рассказал. Понимаешь? Моя память типа зашифрована, закодирована! Я не сам до конца разобрался! Да и вообще, какое тебе дело? Не ты ли афишировал, что я самый последний бесхребетный мудак, из-за которого у тебя в жизни началась чёрная полоса? Я пришёл в большой спорт не для того, чтобы выпендриваться, а потому что мне был интересен этот спорт, день ото дня я совершенствовал свои умения, я был только рад узнать, что могу быть в чём-то лучше всех, жить без забот и даже не вспоминать о том хаосе, в который меня вверг мой собственный отец с ранних лет. И ой, прости, что я не вижу людей насквозь и не читаю их мысли, ведь тогда бы я смог попытаться повлиять на твоё отношение ко мне. — Да, неверное, очень похоже… — на этот раз в голосе МакКуина мальчишка услышал всю глубину понимания. — Ах, Шторм, я не хотел всего этого, но это отчасти были мои искренние чувства, однако они одолевали меня ещё до того, как я узнал тебя поближе. Ты, оказывается, куда ранимее и беззащитнее. Не переживай, я сейчас нисколько тебя не виню в случившемся, мне уже не так больно вспоминать обо всём, что случилось за последнее время. Но да, мне было очень тяжело принять поражение, даже не одно, даже… унижение и тот негатив, который люди порой вымещали на мне. Так уж вышло, что мне пришлось вновь иметь дело с тобой, но только узнав тебя лучше, я… понял, что ты не такой скверный человек, мне лишь хотелось так о тебе думать. Но я не могу просто так оставить тебя на произвол судьбы. Я видел, как тебе было плохо. Мне было не всё равно. — Мне… Мне жаль слышать об этом. Видимо, я не подозревал, что с тобой творилось в последнее время. Это огромный стресс. Но, Лайтнинг, я правда очень ценю всё, что ты дл… — Что-то я не слышу в твоём голосе и жалкой крохи благодарности! — Очень рад за тебя! — В том тоне парировал двадцатый. — Так мне, что ли, прикажешь ответить, умник? — П-ф-ф, если бы ты только так реагировал на свою прекрасную апатию, я был бы тебе не нужен. Ты смахиваешь сейчас больше на одного моего старого знакомого, который любил почесать языком и без повода. — Я тебе ручаюсь, что у него жизнь куда удачнее сложилась, нежели моя. — Проворчал насупившийся двадцатый, театрально закатывая глаза. — Ты…! — Вырвалось у МакКуина, но он тут же осадил себя, чтобы не наговорить лишнего. Похлопал мальчишку по плечу и закусил губу, пока она не онемела. Три глубоких быстрых вдохов позволили ему рассредоточить мысли и отгородиться от эмоций. И только когда девяносто пятому показалось, что у него это получилось, он открыл рот, и у него тут же вырвалось первое пришедшее на ум сквернословие: — Блин, дай я успокоюсь. Чёрт тебя дери, Джексон Шторм, я не понимаю! Раз ты всё вспомнил, то почему не ищешь выход из своей ситуации?! — Прекрасно осознавая, что так себя вести непозволительно, МакКуин тем не менее хмурится, фыркал и восклицал, не унимаясь, однако опять принял исходное положение задумчивости, твёрдо подпирая щёчки и подбородок холодными ладонями. Он негодовал и хотел, чтобы Джексон наконец его услышал. — Почему тебе обязательно надо устраивать истерику? Тебе не три года! Ты не слабохарактерный. У тебя есть своя голова на плечах. Если ты такое шедевральное, Господи прости, творение, то почему не рассмотреть ситуацию со всех углов? Я был готов убиться насмерть, но вырвать у тебя победу! Или для тебя это пустой звук?! Я не могу на тебя смотреть прямо сейчас, а ведь ты мне только начал нравиться. Ты так просто сдаёшься? Если тебя это устраивает, то я не желаю тебя больше знать. — П-погоди, ч-что?!  — Выпучил глаза Шторм, слегка покраснев и затаив слегка сбившееся дыхание. — Ты оглох на одно ухо или на два? А может, тебя подводит и зрение? Ещё бы ты не в состоянии трезво рассуждать и обдумывать своё положение, ведь ты два и два сложить не в состоянии. Ну так отвечай на чёртов вопрос! — ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, ЭТО были ТВОИ слова! — Не унимался Джексон, лихорадочно ищущий подтверждения того самого животрепещущего чувства в словах МакКуина. Он так надеялся, что это было всё взаправду, что это был не следующий финт, который должен был вновь разбить в дребезги томящееся в груди мальчишки сердце. До сегодняшней вылазки он даже не мог себе представить, что вот настолько привязался к этому человеку, которому он так старался подражать с самого детства! — Поразительно, но это я и без тебя понял. Эй, Шторм? Будешь так и дальше отмалчиваться? Защищаться? Моя чаша терпения уже переполнена, так что говори либо сейчас, либо никогда. Ты мне сказал, что вспомнил нечто ужасное. Невозможно, но твоя память и правда странная. Но у меня вопросы не только к ней. Сегодня я видел ещё что-то. Не могу это объяснить, пока не нашёл слов, но ты мне поможешь разобраться, да? Я тебя не брошу, приятель. И да, ты мне симпатичен. Ну так что скажешь? В тусклом свете единственного фонарика, скорее слепящего глаза, чем освещающего дорогу, светлые глаза девяносто пятого сверкали воистину потусторонним сиянием, затмевая всю черноту, поглотившую голубую радужку и преобразившую её в пронзительную синеву. Лайтнинг замолчал, но казалось, что его осоловелый взгляд мог ещё много чего поведать мальчишке, но тот не выдержал и отвернулся, невольно попятившись. Джексон был готов спорить на что угодно, но ему абсолютно точно было ясно, что Лайтнинг совсем не лукавил. Сама неисповедимость судьбы, некого высшего провидения снизошла до мальчишки, когда их взгляды пересеклись вновь. Двадцатый не выдержал этот взгляд, чувствуя, как щеки и лоб начало показывать, и прервал зрительный контакт. Он притих и не смел взглянуть на своего кумира детства. — Тебе что… — Джексон Шторм, так и продолжив упрямо смотреть себе под ноги, наконец обрёл голос, но уже успешно запутался в двух словах, — всё равно, даже если ты узнаешь такую правду, что… — Я уже составил о тебе своё мнение, спасибо. — Да что ты? Быстро же тебе придётся его переменить. — Оставь мне право решать, когда я должен буду изменить то или иное мнение. — Хм-м… Вот как. Уступаю «чемпиону». — Ближе к делу, я уже замёрз и хочу есть, — нервно всплеснул руками усталый, измученный опасениями гонщик, пропуская колкость мимо ушей и пытливо сверля мальчишку острым, будто лезвие бритвы, взглядом, — давай уже колись, что ты такое и зачем ты нужен этим страшным людям, которые плюют на простую человеческую мораль, ну, тем самым, которым я и твои родственники вставляют палки в колёса. Шторм намеренно ничего не ответил, но тем не менее блестящим, благодарным взглядом посмотрел на спокойное и собранное лицо Лайтнинга, испытывая утешительное чувство. Однако. В глотке его застряли слова, они не шли у него из головы. Наконец, он решился. — Я не хочу тебя потерять. Правда может оказаться для тебя слишком обременительной. То, что со мной делали… Это точно не делает меня нормальным… Я уже не понимаю, кто я такой. Шторм разглядел вопросительное, слегка ошарашенное выражение на знакомом лице, слегка смутившимся, и поспешил спрятать свои блестящие серые разгорячённые глаза, коря себя за то, что сказал лишнего. Пусть даже Лайтнинг МакКуин и посмотрит на него, заносчивого упрямого мальчишку, с презрительной и самодовольной улыбкой после такого, Джексон даже не удивится. Он испытал страшное чувство, подобное которому он ранее не испытывал. Шторму показалось, что он ляпнул нечто лишнее, совершенно нелогичное, даже компрометирующее. — Зря ты так говоришь, — спокойно сказал блондин, его голос даже не дрогнул, хотя Шторм различил в нём нотки лёгкого удивления и…восхищения, или по крайней мере, надеялся на это. Видимо, ветеран заметил метания мальчишки и всем своим видом старался не афишировать этого, чтобы понапрасну не поднимать бессмысленных вопросов и не сбить Шторма с мысли. — Тебе ещё подвернётся случай всё исправить. Ты — неплохой человек, с тобой лишь произошло нечто из ряда вон выходящее. Но поверь мне, ты далеко не псих. Но тебе нужно разобраться в себе… — Я не хочу знать! И… я не хочу, чтобы ты отворачивался от меня! — В голосе юноши сквозило отчаяние. Его душу томило от какой-то неизъяснимой, страшной тоски, а его светло-серые глаза так и замерли на грустном лице Лайтнинга, от которого Шторм чувствовал сострадание, граничащее с жалостью. Джексон не рассчитывал на подобную реакцию, от того сухо добавил, — я бы предпочёл, чтобы ты был самым последним человеком, который бы проникся ко мне жалостью. — Чуть погодя уголки его губ поползли вверх, и он с жаром добавил с горящими как перед смертельной схваткой глазами: — но тебе нужно уйти, я не смогу тебе помочь, если те ублюдки заставят меня… Да что угодно сделать… Не знаю, я не умею это контролировать. — Это не так. Ты даже и не думал ударить. Меня. Ножом. Понимаешь? Я точно был на той стороне. Давал тебе указания. Прямо как тот, кто послал тебе те сообщения. С той лишь разницей, что это я набрал весь текст, никому не отправив, и я стоял перед тобой… — И смотрел прямо на меня! А потом… потом… Лайтнинг, ты что-то говорил мне, а ещё ты улыбался! — А-а-а-а… ну, думаю, что я… не заметил этого. Прости, но я не смеялся над тобой, видимо, ты ошибочно заключил, что… — Нет же! Я готов тебя прибить сейчас голыми руками! — Вспыхнул юноша. Он вцепился в плечи блондина и заглянул в чистые, как небесная лазурь, глаза и тихо, почти интимно проронил, — и это совсем не потому, что я — такая совершенная машина смерти! Но по твоей прихоти вполне мог бы ею стать! Откуда тебе было знать, что я не вспорю тебе внутренности? Я сам не понимаю, что, чёрт возьми, со мной твориться эти последние сутки! Тебе повезло, просто так сложилось, что я мог сопротивляться, понятно?! Я по глазам твоим видел, что ты обезумил от ярости, а затем — оцепенел от ужаса на долю секунды, в тебе проснулся страх, я заглянул в твои глаза и увидел террор! Как ты мог, Лайтнинг?! Я бы всё отдал сейчас, лишь бы понять, что тобой двигало в тот момент! Я… всеми силами сопротивлялся. Я не хотел тебе навредить… Я… мне было так хреново, нестерпимо больно… — Шторм! Мне жаль… я, видно, поступил совсем неразумно, однако у меня были некоторые основания так поступить. Небеспочвенные. Это была исключительно моя прерогатива. Даже не могу себе вообразить, как тебя пришлось несладко. И ты так уставился ещё на меня растерянно, точно ребёнок… — У меня был приступ. Не волнуйся, для тебя это была секунда, тогда как для меня — вечность, полная воспоминаний, отравляющих мне жизнь. Я бы предпочёл избавиться от них, но это всё — пустяки. Мне было на них уже плевать, понимаешь? То, что я увидел перед тем, как у меня так кстати помутился рассудок, было твоё лицо. Ты бешено, так неистово ухмылялся, прожигал меня яростным взглядом, и вдруг… ты улыбнулся, а я — представил к голове нож Всё прошло. Я тогда не осознавал, что тобой двигал этот чёртов мотив, эта блятская прихоть! Точно ребёнок…! Блин, ты меня принимаешь за ребёнка?! Я смотрел на тебя и видел очередного человека в моей жизни, которого я полюбил, но который в результате оказался очередным думающим только о себе дегенератом, так удачно сыгравшим на чувствах, обещавшим мне помочь! В тот момент, когда я держал в руке нож, даже не подозревая о нём, я только знал, что молиться, чтобы рука у моего виска не дрогнула! Я хотел сдохнуть, всё равно как и где! Прости, я причинил тебе столько страданий, знаешь, в этом я очень похож на своего отца. За такое не просят прощения. У МакКуина не было слов, которые бы могли хоть как-то облегчить его или Шторма ноши. Лайтнинг лишь сглотнул, продолжая хранить молчание. Джексон был ему премного благодарен за этот жест и робко, пристыженно продолжил не своим голосом: — У меня постоянно разрывается голова, перед глазами чёрные пятна, гудит в ушах, в груди сердце колотится бешено, а теперь вот ещё точно в висок загнали что-то острое, точно кислотой пропитанное. Это только слова, но на деле порой это непереносимо. Прости, я не могу себя контролировать, правда, и особенно остро на всё реагирую. Эти провалы всё болезненнее и страннее, я их переживаю всё чаще. В голове всё скручивается в трубочку, я не могу понять, что норомально, а что — нет… — Не бойся, мы ведь уже выяснили, но не ты здесь один такой ненормальный. — Нет, Лайтнинг, за такое не просят прощение, я… — Нет, Джексон, перестань, вернёмся к этому, как ты мне всё расскажешь, ты ведь обещал…

✵✵✵

Казалось, это произошо с ним в иной жизни. Тогда всё было по-другому. Тогда казалось, что мама умерла и из-за него тоже. Во всяком случае, он приблизил её смерть. Отец ему лишь потом сказал что-то ужасное, что мальчик предпочёл забыть, стереть навечно из памяти: — Я бесконечно долго выбирал себе девушку, которую полюбил бы на всю жизнь и сделал её своей женой. Но я получил нечто больше. Тебя. И не просто точную копию самого себя, невероятно утончённую, идеальную версию. В один прекрасный момент я осознал, что вы двое — мои счастливые билеты. С того дня я стал вами распоряжаться с умом, так, словно весь мир был у моих ног. Вы были моим миром. А теперь я должен заполучить иной. И я не успокоюсь, пока не добьюсь своего. … Тогда Джексон оказался в незнакомом ему научно-исследовательстком центре. Тогда он почти ничего не понимал всех этих вещей. Но он проторчал там гораздо дольше, чем помнил. Забыл, но, когда пробил час, вспомнил. … — Джек… твоя мама была великолепна до самого конца. Словно и не было тех лет — точно вчера познакомились. Да, всё было просто замечательно. Вот только она всё чаще отговаривала меня от амбиций в последнее время, пришлось провести с ней воспитательные… В общем, ты понял. И так было не раз. Я даже вошёл во вкус. Ты не знал, что твоя драгоценная мать была уже беременна, когда умирала, прикованная к той кровати? Но не переживай, я успел составить ей компанию перед твоим визитом к ней. Ну, ты понимаешь ведь? Я успел жёстко, но достойно такой необыкновенной женщины, поиметь её перед смертью. Но, конечно же, она ничего тебе такого не говорила. Как ты себе это представляешь? Джексон, ты очень на неё похож. Но не забывай, что ты — семя. Моё семя. Ты — моя точная копия. Улучшенная версия. Помни, что ты здесь благодаря мне и служишь способом достижения моих целей. … Его горло сдавливала крепкая мужская рука, пока другая цепко сминала детскую плоть, покрасневшую и взмокшую. В районе паха что-то кололо и жгло как от раскалённого куска железа, грубо вонзившегося в нежную плоть ребёнка. Внутри этой плохо освещённой гигантских размеров комнаты, из которой он не мог спастись, как и из цепких объятий отца, от стен отлетало глухое эхо, похожее больше на визг, чем на крик маленькой фигуры, которую елозили по полу как тряпичную куклу. Джексон обливался слезами, пока папаша ему на ухо нашёптывал нечто неудобоваримое, мерзкое, и пока его длинные пальцы со смаком сминали оголённую кожу на крошечных бёдрах. Джексон мычал, извивался, пытался какое-то время кусаться, пока его не приложило затылком сильным и тупым ударом о пол. Мальчик услышал звук, похожий на хруст ореховой скорлупы, и перед его глазами поплыла багряная пелена. Он стал хуже видеть, а чувства при этом обострилась ещё сильнее. Его бы вырвало прямо сейчас, да только в желудке было пусто со вчерашнего дня. Над ухом раздавались томное, почти утробное урчание самого ненавистного ему человека — его родного папаши, который выжил из ума. О его миниатюрные щёки тёрлась грубая и почти незаметная чёрная щетина, мальчишка зажмурился от отвращения и пробовал задержать дыхание на какое-то время, дабы жаркое, удушливое дыхание отца не проникало ему в лёгкие, однако уже через несколько секунд Джексон не выдержал, в ужасе всхлипнул и вздохнул раскалённый влажный воздух. Отец, не переставая, бормотал нечто у его уха всё это время и заглядывал чёрными глазами-жуками в серые сына, правда на из месте мужчина мог различить лишь водянистые озёрца, из которых по всему лицу мальчика растекались солёные дорожки. — Разве не прекрасно, Джексон? Как ты себя чувствуешь? — П-п-папа, м-не бо-ольн-н-но, а-ах-х… н-не над-д…! М-м… П-пож-жалуйста! Мужчина лишь прильнул горячими, налитыми кровью губами к виску мальчика, возможно, инстинктивно пытаясь его ободрить. Но не возымело никакого эффекта: руки мужчины уже сминали плоть мальчика на грудной клетке под вымокшей в поту футболке и мягкую головку небольшого фаллоса. — А-а-ай! Па-па-папуля! Меня… м-м… б-больно, н-н… а-ах… не н-н-надо! Ст-т-той! Отец просил мальчика сохранить силы, поберечь себя, потому что он оставил для мальчика подсказку: это было только началом, а если Джексона будет хорошим мальчиком и будет слушаться, то всё закончится намного быстрее и безболезненнее. Джексону оставалось глотать слёзы и изворачиваться, потому что где-то в глубине сознания ему казалось, что у него всё ещё есть крохотный шанс вырваться из хватки отца и унести ноги подальше от этого проклятого места, пока не стало хуже. Голова раскалывалась, его одолевали признаки тошноты, а во рту пересохло. Внизу живота всё пылало сизым пламенем и сковывало обручами боли. Он, скрипя стиснутыми зубами, терпел и чувствовал незнакомое ему доселе животное сокращение мышц, даже когда отец особенно изощрённо надавил на беззащитную головку и стал прощупывать почву вокруг его промежности. Наконец отец замер, мальчик даже смог перевести дыхание и даже смахнуть пот, который с него лил ручьями. Джексон, всё ещё жадно глотая спёртый вокруг них воздух, чертыхнулся и вмазал свободной рукой отцу по лицу, коленной чашечкой при этом задев, как он очень надеялся, желудочек сердца, или ещё некий жизненно-важный орган. — Блять! С-сукин сын! Пусти…! Мальчишке показалось, что отец притворно, умело скорчил гримасу боли и тут же так гаденько ухмыльнулся, проходя на воскресшего из могилы мертвеца, чем на живого человека, что Джексона пронзил смертельный ужас с макушки до пят. Он трясся от охватившего его первородного ужаса, такого, который может испытывать лишь ребёнок, замученный до смерти и переживающий самое настоящее эмоциональное потрясение. Он не мог пошевелиться. Мальчишка безостановочно умолял отца не причинять ему боль, пообещал, что сделает всё, что тот только захочет. Он вопил, источал проклятия, брыкался, не смел открыть глаза больше, но не переставал умолять отца пощадить его, смутно догадываюсь, что у этого поехавшего человека на уме. Отец лишь хмыкнул, сверкая холодными чёрными глазами и избавился от лишнего на его взгляд элемента одежды. Последний штрих — и он запрокинул маленькие ноги малыша к себе на плечи, чтобы легче было приступить к болезненному соитию. Мужчина хотел именно вжарить, не пожалев мальчика, оставить от него лишь только мокрое место, воспоминание, но он быстро сообразил, что спешка ни к чему не приведёт, а ему было нужно, чтобы страдания мальчугана растянулись сегодня длинною в вечность. Он сцепил запястья Джексона у него за головой и щёлкнул другой по механизму своей бляшки, обнажая эрегированный член. Ему показалось, что ещё никогда его сын не кричал так пронзительно и боязливо. Что ж, на лучшее он рассчитывать и не мог. … Всё, что было дальше, мальчик помнил с большим трудом. Он ничего не видел, всё хрипел и стонал, широко обнажив пасть, как выброшенное на берег оглушённое морское создание. Его сознание занимали лишь какие-то действия и вещи, о которых он бы даже не заикнулся родной матери. Согнутые костяшки пальцев и ноги в коленях, задранные на плечах мужчины, который с каждой минутой всё усерднее вклинивался в его ненормально горящую полоть. Влажные и томные стоны, казалось, теперь верно будут отдаваться в голове мальчика. Он чувствовал смачные и болезненные шлепки, когда пытался из последних сил перейти в оборону или попытаться заткнуть собственную же глотку. Его елозило по кафелю. Подташнивало. Джексон был бы только рад передохнуть от всего этого кошмара, путь даже позволив себе вытошнтть всю скопившуюся в желудке разъедающую желчь на склонившуюся монолитную фигиру его отца. Но этого не произошло и тогда Джексона собрал всю слюну, скопившуюся во рту и выплюнул всё это на лицо отца. Пусть утрётся. — Сынок, не стоит хамить. — П-п… а-а-ах, п-пошёл т-ты… Мышцы скрутило в спираль, протяжную, вызывающую потрясение для всего его детского организма, совершенно не готового к этому зверскому ритуалу. В какой-то миг мужчина перешёл черту, и тогда Джексона ослепила непереносимая боль, окрасившая его взор в кровавую смесь, пока внутренности перемалывало, а косточки — перемывало. Что-то набухшее, скользкое проникло на какие-то миллиметры внутрь его прохода. Неизвестный, почти оседавший на губах липкой плёнкой запах, который ударял в ноздри мальчишки не хуже этилового спирта, заполнил всё вокруг. Мышцы расстягивались, начали сокращаться, точно в них впивались острые зубья морского чудища, питавшегося мягкой, непорочной плотью человеческих детёнышей. Джексон сам уже оглох, сорвав в какой-то момент голос. Он остекляневшим взглядом видел, что с ним вытворял отец, ощущая, как его тело сокращалось от напряжения и билось в страшных конвульсиях. Мальчишка даже не заметил, когда успел себе прикусить больно язык, но к теперь к чувству тошноты ещё и добавился голод. Он был вынужден хрипеть, стонать осипшим голосом и жадно заглатывать воздух, ощущая, как по его глотке стекала в приличном объёме кровавая жидкость, превращавшая соль на языке и частицах, что витали в воздухе, в железо. Все было кроваво-красным. Всё ослепляло. Его маленькие, хрупкие косточки точно дробило на кусочки. Было нечем дышать. Этому не было конца. Джексон поклялся себе, что если он выживет, то убьёт этого подонок голыми руками. — Ах, м-м-м… я… никог-гда… н-не… а-ах, тебя не п-п-прощ-щу… Джексон вновь попытался вырваться, на что лишь отец хмыкнул и сильнее вжал его хрупкое тело в пол, да так, чтобы мальчик всеми косточками ощутил, что никуда он не денется, сколько бы он не пытался провалиться сквозь кафель. Колом застыл эрегированный пенис мальчика, пока отцовский вклинивался всё глубже внутрь, протискиваясь между сжавшимися стенками анального прохода. Всё тело было эрегированный зоной. Трение и жидкое хлюпанье, сбившееся жаркое дыхание и влажные всхлипывания, от которых было невозможно абстрагироваться от слова совсем. Чёрные пятна перед глазами сменили красную пелену. Даже с закрытыми глазами Джексон мог видеть как при свете дня влажные следы на своём ещё не сформировавшемся торсе. Он видел липкий предэякулят и налитую кровью простату. Всхлипывания отдавались эхом в его голове, а обильные слезы и потовыделения щедро липли к его телу и одежде, точно панцирь. Запах семенных выделений и пота был самой ядерной смесью, которой Джексон, казалось, пропах навсегда. На нём точно впавший в неистовство хищник оставил свой след, пометил свою дичь, нашёптывая на ухо нечто неудобоваримое, но способное взять под контроль саму душу. Сокращения в мышцах и члене добавляли остервенения, грубости, с которыми мужчина, поддавшись сладкой истоме, казалось, нисколько не щадил и пожирал своего сына. Но внезапно прекратилось. К его отцу вернулась прежняя непоколебимая невозмутимость. Он удивительно быстро вышел из покрасневшей плоти, встал, привёл себя в презентабельный вид и покинул комнату. Видимо, он решил, что его сын почти что провалился в забытье, а значит, дальше особо не разгуляешься. Комната и правда опустела. Через сомкнутые веки глаза мальчика раздражали лампы, часто и пронзительно мерцающие в комнате, которая, как теперь было ясно, была погружена в полутьму, жуткую и собирающую все тени, которые теперь кишили по углам. Всё, о чём Джексон мог помнить, были безумные и грубые толчки, следы от мужских рук на внутренних бёдрах, разведённых в стороны и запрокинутых на плечи. Что ж, отец сделал всё возможное, чтобы ему было комфортно поиметь, изнасиловать родного сына, одаривая его жёсткими глубокими точками, заполняя его липким жидким семенем. Минуты утекали. Никто больше не пришёл. Джексону показалось, что он остался во всём мире один. Путь даже он и умер, как ему казалось в какой-то момент, но он был один. Даже просто пошевелиться значило совершить немыслимое усилие над собой. Со временем силы стали наконец возвращаться к Джексону, как и его ощущения, как и его нужды. Очень долгое время он не мог вспомнить, что он — человек, что он мог не просто что-то говорить или хотеть, а что он мог элементарно подняться на ноги. Это заняло определённое время, пока мальчик с горем пополам нахлобучил на себя джинсы и ползком добирался до стены. Приступы острой боли во всём теле и покалывания внизу живота не оставляли его до самого конца этого кошмара. Он как на игле сидел и не мог с неё слезть. Его точно на кол посадили. Внизу словно кислотой всё выедало. А он, поднявшись на ноги, всё пробирался к выходу и этой комнаты. За ней лежал некий коридор, уходящий в никуда, как думал Джексон, жмурясь от ослепительного света. В голове всё ещё раздавался ненавистный голос отца. Пробирался Джексон через это коридор довольно долго, но когда он дёрнул за некую ручку, единственная незапертая дверь отворилась, то он понял две вещи: что окончательно сошёл с ума, и что это была ловушка. … Мальчик мотал головой из стороны в сторону, так жутко телепавшейся на его тоненькой шее, что со стороны можно было ошибочно заключить, что его тело лишено каких-лмбо костей. Взор его застилала ярко-алая пелена, точно ему повредили глазные яблоки. Извечно суровый ястребиный взгляд внимательно следил за его хрупким крохотным тельцем, пригвождённым всеми возможными смирительными фиксаторами и ремнями к хирургическому столу. Всё было знакомо мальчику, кроме этого стола, комнаты, того человека, с которым разговаривал отец, и этот его новый, совершенно лишённый отцовских трепета и озабоченности, взгляд, в котором Джексон прочитал отрешённость и безучастность к его судьбе, как сына и как маленького беззащитного ребёнка, в глазах которого стояли горькие слёзы, сухие губы которого не переставали дрожать, из глотки которого вырывались редкие и хриплые стенания. Место было просторным операционном залом, в котором в пределах его видимости стояли незнакомец и Айрон Айон Шторм, точную превосходную копию которого лишь спустя годы будет изобличать из себя его повзрослевший сын. Эти двое разговаривали о чём-то весьма нетривиальном, и до мальчишки долетали лишь те слова, которые он ранее слышал лишь в мультфильмах и видео играх. Они звучали современно, шокирующе, фантастично. Среди них самыми ключевыми мозг бедного мальчика выделил: «перепрограммирование и кибернетизация», «переоснащение искусственного интеллекта», «милитаристические силы», «частные военные охранные компании», «наномашины», «нанотехнологии», «генная инженерия», «политическая ситуация» и «фармацевтические корпорации». Поневоле он узрел поистине жуткие вещи: весь арсенал хирурга, скрупулёзно подходившего к своему ремеслу, имеющего всё необходимое под рукой, да уйму другую в запасе. Грудь пронзала болезненная тоска, гниющая опасным грибком, наводняющая солёной влагой воспалённые глаза. К горлу поступали рвотные позывы как после тяжёлого токсичного отравления. — Пессимистичная картина. Суть вам ясна, доктор Элазар? Рассчитайте для него дозы, учитывая его метаболизм, вес, иные параметры. В папке есть весь отчёт по наблюдениям. Имейте ввиду, что седативные препараты ему уже были введены, даже не единожды. — Прикажете колоть нейропозин? Он ведь совсем ребёнок… Сэр? — Его? Боже, нет! Нам не нужно, чтобы для отпрыска это прошло безболезненно, напротив. Вам бывало и с детьми сталкиваться, так к чему эти вопросы? — Ах, нет-нет. Я лишь недоумеваю, почему, сэр, вам заблаговременно известно, что операция по внедрению этих механизмов должна себя оправдать без препаратов, даже более лёгкой формы, но также способных адаптировать его клетки, недифференцированные, ткани, а как его сердце справиться, вы подумали?! С кем вы это обговаривали? Мы не имеем права на ошибку! Вы же не… — Мы не можем идти на какие-либо уступки в этом вопросе. Любые другие действия будут для него чреваты, тогда как организм перенесёт болевой шок, да, реабилитация займёт время. Но мы терпеливы. Препараты будут излишней мерой предосторожности. Он подходит, сколько бы за ним не наблюдали. На генном уровне всё в порядке. После операции ему будет предоставлены препараты, способные изменить адаптировать на генном уровне все… импланты, короче говоря. — Ваш мальчик… Теперь это для меня не секрет. За него говорили столько времени? Теперь я вижу. Нейропозин лишь пойдёт во вред. А мы субъекта обязаны беречь, другого такого быть не может. Я поражён, что он ваш ребёнок. Ваша жена… А, не берите в голову, не моё это дело. Мы жертвуем слишком многим, но годы спустя лишь сможем убедиться, что прямо сейчас оно того стоит. Мы не изверги, просто другого пути нет, верно? — Вы меня спрашиваете? Я не в силах повлиять на миропорядок. Увы, я — не пророк. А он, мальчишка, этого не понимает пока. Всё куда сложнее, прогресс не стоит на месте. У многих людей развязаны руки, поэтому мы действуем сейчас, хотя лично я считаю, что с немалым опозданием. — Мы среагировали незамедлительно. А смерть вашей жены как раз совпала с его совсем юным возрастом. Одиннадцать лет. Довольно подходящая цифра. А ещё сколько всего предстоит! У него все шансы увидеть тот мир, когда нас не станет… хотя, знаете, лучше я буду говорить за себя. Ладно, запускайте команду. Вашу запись мы установили, мальчику вставим мини-наушники. Стойте так, чтобы он видел ваше лицо. Бесстрастное. Мы будем прощупывать по ходу процедуры точки акупунктуры, это несколько приступит его восприятие. — Доктор Элазар, я прошу вас мне уделить пару минут. Напомните, как будет проходить процедура. Я запишу на устройство и вышлю, чтобы его опечатали и поместили в «пурпурную комнату». — Д-да… Сюда, пожалуйста, ближе. Взгляните на вычисления, эти схемы. Копии скоро будут готовы и в электронном виде. Нас будет интересовать центральная нервная система и нервы за её пределами — периферическая нервная система. Нам уже удавалось подобная операция, но толку от неё была мало, вы знаете. Через эти системы мы соединим механизмы в его теле, даже если у нас на это уйдут сутки. Мозг будет перепрограммирован так, чтобы эти импланты ни в коем случае не считывались за инородные компоненты. Ну же, Айрон, пригласите моих ассистентов и начнём. Нам следует вживить всё так, чтобы мальчик ничего не заподозрил после. До тестов ещё далеко, но для мальчика вам нужно будет подобрать наилучшую форму, в которой будет выражен искусственный интеллект, спроектированный и созданный по нашим правилам. Но осторожно, вы ведь слышали о том, что всеми данными и результатами тестирований прототипов распоряжается глава CyberLife, Кирин Райцент, будьте предельно осторожны, пока он даже не в курсе мгновенной кончины сестры, что уже говорить о его единственном племяннике. Второй такой попытки у нас не будет, заполучите все необходимые данные, пока он их не уничтожил безвозвратно. … Затем Джексон мог слышать лишь вкрадчивый, безэмоциональный голос отца, звучавший как один монотонный приказ, который Джексон должен был переваривать сознанием, пока на его телом проводили операцию: — …а когда ты всё вспомнишь, то уже назад пути не будет. С этого дня ты уже не сможешь что либо изменить, но истину ты замять в состоянии. Ты будешь всё отрицать. Мне останется лишь ждать, когда настанет время. Тогда мы встретимся. Мне будет необходимо, чтобы ты сделал для меня пару вещей, а если ты попытаешься к кем-то сблизиться за время своего отсутствия, будь то парень или девушка, мы позже позаботимся, чтобы ты хладнокровно убил и их. Мне всё равно, что ты будешь делать все эти годы, но когда наступит время, я прослежу, чтобы ты лично аннигилировал каждого неугодного нашей программе человека, а они все будут потенциальными целями, если ты будешь принимать их за своих, господи боже, дрожайших, незаменимых друзей, любимых или дьяволу известно кого. Шторм не смел пошевелиться, не вскрикнув от новой порции боли: его левый висок был весь в крови, от него шли провода и разной толщины кабели к обоим запястьям, также разодранных, разрезанных аж до самих костей, поблёскивающих матово-молочным слоем, поверх которого был насыщенно-красный. Вокруг стоял стойкий запах медикаментов, сдобренный тошнотворным запахом скользкого животного пота и невидимого железа. Тогда он попал в совершенно назнакомое ему место, на его глазах умерла мать, его изнасиловал отец, затем над ним провели операцию, и даже не под наркозом, а может и не одну. Мальчик не выдержал и потерял сознание на долгие-долгие-долгие часы.

✵✵✵

Это всё совсем не то, что так живо воображал себе Лайтнинг, даже с большой неохотой. Ему точно кость поперёк горла встала. Он открывал рот и глотал кислород подобно выброшенной на берег рыбе. Смотрел не шевелясь в одну точку из тех точек, которые вместе складывались в мутную тёмную картинку: сколько он не вглядывался в неё, различить что-либо было не возможно. Он уже перестал сам понимать всех тех упрёков гордости, слабохарактерности, упрямства и скрытности, которым он награждал Джексона. Этот мальчишка заполонили всё его создание, но до этой минуты он не понимал, что за всеми его странностями стоит такое безнравственное, полное хаоса, боли и отвращения, прошлое. — Я не… послушай, Шторм… — ему было невероятно сложно подобрать слова, точно он переступал через самого себя, точно его что-то тянуло назад, будто совсем не существовало тех слов, которые бы могли выразить всю глубину его сострадания, такого явного, чистосердечного сердоболия — …я даже в самом кошмарном сне не мог себе этого представить! Прости… Я очень виноват перед тобой, Джек… Мальчик лишь покачал головой, горько, ласково улыбаясь. Он тихо попросил прощения у Лайтнинга за своё поведение и за то, что ему приходилось так долго держать его в неведении. — Не нужно. Тебе не стоит беспокоиться. Я тебе в вину ничего не ставлю. Наоборот, я рад, что ты рядом. Я наконец-то могу с высокой поднятой головой принять то, что произошло. Или хотя бы попробовать. — Мне, правда, очень стыдно за свои действия. Мне не следовало так… — Похоже, ты ошибочно заключил, что я считаю тебя в чём-то виноватым? Как же ты ошибаешься! Я уже давно пришёл к заключению, что мне-то уж точно всё равно, о чём мы говорим с тобой. Ну… как давно… недавно, но у меня такое чувство, что я тебя очень долго знаю. Знаешь, мне как-то запомнились слова некой песни: «Пустое сердце — это все, что у меня есть сегодня… Но, похоже, ничто не способно излечить меня от этой боли»**

[Hollow heart is all I have today… But nothing seems to cure me of the pain]

— Х-м-м? — Мне теперь кажется, что эти слова точнее некуда описывают буквально в двух словах моё ментальное заболевание. — Давай не будем об этом сейчас. Тебе уже лучше. Я рад. Если у тебя есть, чем поделиться, то я — весь внимание. Из меня неплохой слушатель получился, м, как думаешь? — Ну. Да… Эй, Лайтнинг! Может, выслушаешь ещё… Девяносто вопросительно склонил голову набок. — Ты знаешь… ах, боже мой! — Что такое? — Спохватился Лайтнинг, округлив большие блестящие глаза, в которых Шторм прочитал такую искреннюю встревоженность, что у мальчишки сердце стало кровью обливаться, оно аж заныло от безысходности. — Господи, Лайтнинг! Я очень хочу тебе рассказать, но… это тяжело! — Схватился за голову Джексон, встрепенувшись ужаленным птенцом, неумело хватая воздух и яростно потирая переносицу и глаза, — а я и забыл! Как я мог забыть про это?! Знаешь… — Джексон, ты… что случилось? — Ужаснулся не на шутку встревоженный МакКуин, — это что, слёзы у тебя на щеках? — Нет же! Слушай! Моя… моя…м-мама умерла у меня на глазах, а ублюдок-отец… с радостью после во всю занялся моим воспитанием, а потом и вовсе послал куда подальше, т-т-т-точно я был для него незнакомцем! Он всё не переставал мне повторять слова: «Ты был создан только для того, чтобы побеждать. Мы сделаем из тебя большее совершенство. Тебе не будет равных». МЕРЗАВЕЦ! Я… ГОТОВ ЕГО УБИТЬ ГОЛЫМИ РУКАМИ! Я… я был частью его экспериментальной программы! Я ненавидел эти эксперименты, эти… тесты! Всю эту чёртову симуляцию! Сеансы у тех ублюдков, которые копались у меня в голове! Это было омерзительно и бесчеловечно! И я должен был это всё забыть, чтобы… чтобы… но я… это как фрагменты, которые постепенно складываются у тебя в голове… Но я всё помню до мелочей. Точно всё это переживаю заново. Я… сам не осознаю, кто я такой! Вот какой я особенный! Вот почему я так себя веду! Вот почему… тебе, Лайтнинг МакКуин… надо оставить… меня… в покое! — К-как? Твоя мама… тесты… из-за чего? Ты хочешь сказать, что… — Это неважно. Всего бы этого не произошло, если бы мой отец был нормальным, но он из кожи вон лез, чтобы превратить меня во что-то неповторимое, уникальное, но это же просто нонсенс. Этот человек уверовал, что можно вот так просто пойти против природы. И он мне дал понять однажды, что он не единственный обдолбанный фанатик некого бредового замысла. Они оба замолкли и были этому рады, оставаясь каждый при своих мыслях. В сердцах Шторм всё ещё злорадно и холодно сокрушался: «Я верю, что каждый человек хочет умереть совей смертью. Поэтому я сделаю всё возможное, чтобы моему отцу воздалось перед концом. По заслугам. Он совершенно точно умрёт в муках и явно не своей смертью». Отчего-то Лайтнинг смог уловить правильное направление мыслей Шторма, однако так так и не решился нарушить повисшую между ними тишину. А в глазах мальчишки тем временем горел победоносный, но в тоже время безумный огонь, который грел душу.

✵✵✵ It must have been inside my head I lost the hope that I have left… Along the path we lost our way It’s all a game that I must play***

✵✵✵

Шторм пришёл в замешательство, поняв, что уже как минуту он дожидался хоть какой-нибудь нормальной, человеческой реакции от Лайтнинга. Девяносто пятый успокаивал мальчишку и увещевал его успокоиться и не торопить события. Двадцатый смог умерить свой пыл лишь тогда, когда на него махнули рукой и обнажили на свет божий бутылку одного из старейших крепчайших напитков — виски. У юноши аж глаз задёргался, и он вскрикнул так удивлённо, натурально, что девяносто пятый аж подскочил на месте. У обоих одновременно вырвалось недовольное, но вполне резонное: — Господи, что ты кричишь?! — Господи, что ты притащил?! Лайтнинг хмыкнул, застёгивая молнию на своей спортивной сумке. По привычке ему было необходимо время от времени прикладываться к бутылочке крепкого, что случалось реже, чем можно было себе вообразить, однако сегодня как раз был один из тех случаев, которые способствовали употреблению этого напитка. Никакого пойла, Лайтнинг предпочитал только виски после стольки-то прожитых лет. Исключительно ирландский. — Ах, это. Мне казалось, что мне не хватит духу довести дело до конца, ну, знаешь, не хотелось бы закончить хладным трупом… Но в результате мне не хватило духа приложится тогда к бутылке. — Это было бы лишним. И вообще ты поступил очень даже опрометчиво. Но да, ты прав, с меня будто целая глыба свалилась. — Но это не значит, что перестал считать тебя лузером. — М, пожалуй. — Но ты мне симпатичен. Я могу даже сказать, что в тебе есть нечто притягательное. Я уже заколебался со всеми твоими выкрутасами, но по крайней мере я могу сказать, что ты слегка оттаял с момента, когда вырубился на озере. Готов искупить вину? Хах, шучу. Похоже, ты не контролируешь это дерьмо. — А я… тебе говорил. Несколько раз. А что… что произошло на озере? Я… помню, но, ты знаешь, точно я был там, но наблюдал из глубины самого себя, точно из скорлупы смотрел, пелену, не осознавая полностью всего происходящего… Светлые глаза МакКуина превратились в щёлки, а брови сошлись на переносице. Он так сурово и взыскательно взглянул на мальчишку, что тот был вынужден отпрянуть слегка, подавленно и виновато смотря на чемпиона, на лице которого появился выразительный упрёк. Лайтнинг заметил эту внезапную перемену, даже не осознавая в полной степени, как изменилось ему лицо, и он смягчился, виновато сказав: — У меня помутился рассудок от страха! Блин, парень, когда на тебя наставляют ствол, твоя жизнь готова промелькнуть перед глазами. Со скоростью, что вряд ли реактивный двигатель выдержит. Чувство непередаваемое, уж поверь на слово. Пренеприятный опыт. Но ведь ты… я вот подумал, как же ты не проверил пистолет перед тем самым? Ты настолько самоуверен? — М? Я… — поступил взгляд мальчишка, спрятав лицо в ладони, чертыхнувшись в сердцах. Когда он поднял взгляд горящих глаз на старшего коллегу, в нём распалялась дерзкая смелость. Ему было всё равно, даже если завтра ему скажут, что то, что он собирается сейчас сказать, ему говорить категорически воспрещено. Он чувствовал это и тем не менее облёк всё, что грызло его внутри в простые слова, которые так долго вертелись у него на языке: — Я в тот момент был точно под чем-то, но я не хотел даже думать о том, что у меня была эта штука. Я плохо помню подробности, но я помню удивительную безучастность. Я не осозновал своих действий, но мне было ясно в тот момент, что не сделай я так, как поступал, то это наваждение меня бы не покинуло. Было страшно тоскливо. Я точно перестал дышать, жить, понимать, что правильно, а что — нет. Чувства атрофировались. Но мозг работал. У меня не было причин не сомневаться, что с оружием что-то не так. А что? Что с ним произошло? — Я его разрядил. — Лайтнинг был сейчас как никогда уверен в том, что это обязательно нужно было подчеркнуть. Пускай он и поставил Шторма перед фактом, однако это было сродни верёвки, которая была привязана к булыжнику, что наконец перестал оттягивать его шею. «Вот так просто». — Вот так просто. Но я был идиотом, раз решил, что должен был справиться с этим в одиночку. — Разрядил?! Я… я так и подумал. Точно, мне не могло прийти в голову, что тот тип его разрядил. В этом не было бы смысла. Но… Точно! Б-был момент, когда я уверовал, что лучше не трогать это оружие лишний раз. Похоже, тогда у меня в груди заболело. Я… даже честно думал тебя предупредить, но у меня бы язык не повернулся. Иногда кажется, что я под гипнозом. Но я не верю, что эта чушь реальна. Значит, это нечто другое. Твоя догадка была верна. Прямо как эта… — Да. То сообщение прекрасно мне дало стимул пересмотреть некоторые вещи. Но, Джексон, эта вакханалия слишком фантастична! Ты правда был как не в себе. И затем здорово так точно с катушек слетал. Ну, когда я хотел что-либо выяснить. У меня есть отличный психолог. Она мне безошибочно указала на одну вещь. Ты невероятно легко на всё реагируешь. Тебя очень просто вывести из себя, как и вправду оказалось. Возможно, ты ещё можешь воспитать в себе железный характер, но до чего просто тебя подцепить. Я заметил это ещё с самого начала. Я говорю про то, как ты реагируешь на физическую близость. Это примерно тоже самое, что и довести тебя до ручки, используя одни слова. Я из кожи вон лез, намереваясь сбить с толку, заморочить тебе голову, чтобы ты с концами ушёл… ну, сконцентрировался на эмоциях, поддался мне. Людьми так легко манипулировать. Тобой манипулировали с самого начала. Но я не понимаю, как возможно это через лишённые всякого смысла сообщения. Я вытряс из другого знакомого самый что ни на есть адекватный перевод, но я всё ещё не понимаю… «Помни, что в камере яркий свет, и всё на виду». Ты же не хочешь сказать, что это относится к твоему прошлому? Шторм, никто не имеет права удерживать тебя против твоей воли где бы то ни было. — Просто поверь мне на слово, что для моего отца нет авторитетов. Ну, разве тех социопатов, идеи которых он разделяет. Я их никогда не видел. Но то место было довольно сложно устроено. Минимум штатских, максимум закрытых лабораторий и неизвестного мне оборудования. Но поверь мне, опять же на слово, подобного я ещё не встречал в своей жизни. В тот момент я понятия не имел, что всё это — совсем незнакомо людям. Да, именно. Я видел такое, о чём ещё даже и близко не говорят в научных кругах. Есть ещё скептики и общественность, но даже для них это слишком невероятно. — Оу, вот как. Мне остаётся только поверить тебе на слово. Но это… безумие. Кто-то их покрывает, спонсирует. Когда у тебя творится подобное под носом… Сложно представить, что кто-то обладает столь уникальными условиями и связями. Ты же знаешь, как зачастую бывает. Но ты сказал, даже признался, что против своей воли был втянуть во всё это. Полный хаос. Мне безумно жаль твою мать. Я не хочу сам признаваться, но меня почти не прессовали с детства, скорее я по собственному велению валял дурака, а родители делали вид, точно я не их отпрыск. Но они в один день просто поставили меня перед фактом: учишься из рук вон плохо, так делай что хочешь, делай то, что у тебя больше всего получается, так уж и быть, мы поможем тебе встать на ноги. Как-то так. Не долго же они мне помогали. С переходным возрастом у родителей появились свои заботы, она другой кошмарнее. Мне уже было не в кайф возвращаться домой каждый день. Начиналось всё всегда из пустяков, а потом уж бог только знает до чего доходило; часто я не понимал, в чём дело. Сейчас я лучше себе представляю, как обременительна жизнь взрослого человека. Но тогда мне было… на всё плевать. Я превратился в эгоцентричного и агрессивного тинейджера. Но это неплохо. Я сумел загладить своё безрассудное поведение перед родителями после стольких лет. Без этого всего я бы не сидел сейчас здесь и не копался в твоей больной голове, без обид. Ах, не пойми меня превратно. Я делаю это скорее всего потому, что меня явно никто не цеплял так долго. Что-то в тебе есть. И я думаю, что… А, забей. Я сам ещё не до конца разобрался. Но я не могу тебя бросить вот так. Был один человек, который мне заменил отца в своё время, у него были все основания послать меня на другой конец света, лишь бы я не околачивался как беспризорник в одном богом забыто городишке, где он жил. Там много прекрасных людей, я был должен всем им. Честно, я тоже хитрил временами, но по итогу они остались довольны мной. Но они сделали намного больше, чем я для них. Меня стали окружать правильные вещи, люди, места. Они сделали меня лучше и сообразительнее. Они дали меня понять, что во мне есть те качества, самые лучшие, которые позволили мне переосмыслить буквально всё. Моя жизнь изменилась только к лучшему. Я не жалею ни о чём. Тем более о том, что теперь мне приходится не спускать с тебя глаз. Но да ладно, я тебе ещё успею рассказать эту историю. А пока я тебе задам ещё один вопрос. Что такое у тебя светилось ярким слепящим синим светом прямо у самого уха? Шторм сидел, раскрыв рот и выкатив в неведении блестящие кварцевые глаза. Он сидел и хлопал глазами как некто не от мира сего, точно молнией поражённый. Сидел и сглатывал слюну, втягивал воздух, но не мог понять, с какой такой радости заслужил всё услышанное, как Лайтнинг мог так спокойно кому-то рассказывать о своей жизни, хотя не то чтобы она была для кого-либо секретом, но всё же… — И ты на полном серьёзе сейчас рассказываешь мне о своём прошлом? Чувак, с тобой всё в порядке? Чего ради ты мне это всё рассказываешь? Я… я, правда, польщён. Я думаю, наверное… А что… что ты имел ввиду под «светилось ярким» и «над самым ухом»?! — Ой. Брось, парень. У меня нет каких-либо злых умыслов. Прошу просто не искать здесь глубокого смысла, любитель теорий заговоров, — блондин просто пожал плечами. Он откашлялся и строго продолжил, — хм, такого я ещё не видел в своей жизни. Это было внезапно. Некоторое время ты точно нацепил на себя, ты меня, конечно, извини, лицо повстанца. Я наблюдал на твоём бледном лице что-то похожее на диссонанс. Ну, или ты словно замер и обмозговывал что-то, тихо перенося боль. Тебя что-то пронзило. И застывший страх в глазах. Но ты даже не видел меня, хотя смотрел в упор. И что-то мигало у виска. Яркое. Синее. Я точно не ошибся. Но мне было тяжело как-то это всё самому переварить. Я не решался что либо предпринимать. — Я… не видел ничего, но мне чуть ли не мозг что-то выжигало. Я лишь помню, то это нечто связано с тем, что мне пришлось пережить. Как я и говорил, моё тело мне не принадлежит. Я тебе уже рассказал, на что были готовы пойти те психи. Даже ребёнком я прошёл через их процедуры и только сейчас понял, что внешне ничего меня не изменило, п-почти ничего. Но да… тогда мне… похоже, провели некую операцию. Я помню кровь у левого виска, провода, и… ну, как я уже говорил, вскрытые запястья. Крови было неимоверно много, но я так и лежал, вдыхая запах. Стерильного помещения и ещё тошнотворный металлический. Но я ничего не почувствовал. Даже пролежав там несколько часов, точно не помню. — Вот чёрт… я… всё равно не понимаю. И то, что я видел. Надеюсь, мне не померещилось. Шторм сузил глаза и выругался, выхватывая из рук Латйнинга виски. Он отхлебнул залпом немного и аж весь затрясся. Градус ударил в голову, и мальчишка непослушными пальцами закупорил крышкой бутылку, в которой плескался согревающий янтарь. — Забудь, на время, прошу тебя. У меня уже всё плывёт перед глазами. Я пока не знаю, что конкретно ты видел, но я выясню. У меня хватит теперь на это смелости, МакКуин… Замолкнув, Шторм без задней мысли склонился и впился губами в удивлённо приоткрытый рот Лайтнинга, лишившегося на мгновение дара речи. Их горящие уста, на которых всё ещё оставался привкус крепкого алкоголя, соединились в томном сладком поцелуе, отдающий лёгкой, почти воздушной горечью. Они оба были на грани после такой безумной нервотрёпки, всей той правды, которая мёртвым грузом свалилась на них, превратившей их реальность в некое подобие военной антиутопичной художественной картины. Лайтнингу верилось во все это с трудом. Его тяготила вся эта ноша, чуждая ему, однако мальчишка был с ним откровенен, даже слишком, и прямо сейчас — весьма ласков и безропотен. Шторма не оставляли ни на минуту воспоминания прошлого, давя на него, загоняя в рамки, пытаясь аннигилировать даже самые крохи от той человечности, из которой он состоял. Шторму было страшно думать о том, в кого же его превратили. Его грызло отчаяние. Перед глазами мелькали туманные образы его родных и даже самого Лайтнинга МакКуина. Ничего хорошего в них не было. Он просил старшего гонщика покинуть это место, перестать упорствовать, потому что был уверен, что его присутствие и эта непозволительная, даже запретная, близость возбудит нежелательную ревность со стороны тех безнравственных людей, которые некогда связали Джексона по рукам и ногам. Ему было всё равно, чем это может кончится для него самого, но он был готов любому глотку перегрызть, если с его близких или Лайтнинга хотя бы волос упадёт. Но единственного, кого он страшился, был его родной отец, который ввергнул всех их в этот безумный мир, намеренно перевёрнутый вверх тормашками уже очень давно. Однажды его отец поступил с ним как самое настоящее животное, так что Джексон не отдавал себе отчёта, отчего же в его жизни почти никогда никого не было рядом. Причиной всему были детские и подростковые страхи, боль и унижение. Всякую близость Джексон отвергал, даже с Кирином и Джезмин он бывало проявлял холодность, от многого просто воздерживался. А затем не так давно он был вынужден пойти на крайние меры, чтобы заглушить доводящие до тошноты образы. Как ни странно, но Джексону пришло в голову сравнение: кадр накладывается на другой кадр, который накладывается на другой и так до бесконечности. Он смог обмануть себя же, заменив самые грязные воспоминания новыми, более яркими, заставляющими его чуть ли не парить над землёй. Именно Лайтнинг стал его спасением. Джексон обязан был его отблагодарить. Он невольно привязался к МакКуину, да так сильно, что ему было теперь страшно отпустить Лайтнинга, не будучи уверенным в том, что за чемпионом не последует кто-то из людей его отца. Ему было необходимо вернуться, может даже попытаться остановить безумца-отца или договориться с ним. Но его влекло к своему кумиру, с которым он почти не расставался в последнее время и вёл себя как равный. Он был охвачен безумным смертельным влечением к Лайтнингу МакКуину. Тем сильней, чем дольше мальчишка был с ним в одной связке. Шторм был готов тонуть под градом поцелуев Лайтнинга, которые бы оставляли на его коже и губах отметины, на фоне которых она бы стала даже белее воска. Возможно, Джексон ощущал себя своеобразным собственникам. По крупицам он выстраивал в голове самые неестественные образы, желая продлить те моменты, когда момент напряжения между ним и МакКуином можно было ощутить через такой раскалённый воздух, когда кажется, что уже слышишь его хруст и потрескивание, ощущаешь головокружительный жар вокруг и пряность на мягких устах в миг сладкого поцелуя. Так оно и было. Правда сейчас к этим ощущениям прибавлялся дерзкий и пахучий флёр алкоголя. Джексона охватил жар, и его тут же с головой выдала приливающая к щекам краска. От небезобидных образов вскружило голову, но юноша не был готов спугнуть девяносто пятого, оттого и затолкал все те неприемлемые образы в закрома подсознания, которые отныне не будут давать ему покоя. Он был уже готов начать войну с самим собой на истощение. Только ради того, чтобы узнать, как долго он сможет продержаться, не пересекая грани. Ему казалось поначалу, что это было фарсом, который он начал, однако всё кончилось тем, что он сам себя загнал в рамки. А рамки он не любил, как и грани. Его приучили, что для него нет невозможного, недоступного, непозволительного. Поцелуй был нежным, почти целомудренным, но не лишённым ноток самозабвения. Однако лишь один из них мог мыслить сейчас кристально ясно. Первым отстранился девяносто пятый. Он перевёл дыхание и приобнял мальчишку. Ему казалось, что слова были излишни. Достал телефон и объявил, что им пора торопиться назад. Шторм вяло кивнул, на что Лайтнинг только нахмурился слегка. Чемпион, слегка отстранившись, задержал взгляд любопытных взволнованных глаз на мальчишке намного дольше положенного. Внутри Джексона всё перевернулось, его сердце выделывало сказочные кульбиты. Всё это было так иррационально. Шторм не мог отвести взгляд от этих пронзительных светлых голубых глаз, загадочно сверкающих в мягком свете луны, экрана смартфона, и фонарика, луч которого скользил по их фигурами и выступу, где они устроились. Бывало изредка, что взгляд Джексона встречался с прекрасными наглыми глазами МакКуина, и тогда мальчишка чувствовал, как что-то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался. Это чувство его пугало, вызывало вереницу вопросов и спутанных мыслей. Подобное наваждение одолевало Джексона сегодня далеко не в первый раз, и он умело, ненавязчиво отводил взгляд. Между ними развеялось напряжение, и их фигуры окутала комфортная тишина. Луч света изредка бил в лица Джексону и МакКуина, но они точно этого не замечали. Они, не произнося больше ни звука, обменивались тёплыми и всепрощающими улыбками. У самой кромки озера быстро падала температура — с противоположной стороны до них долетал почти морозный бриз, колючий и пробирающий до костей. Джексон незаметно для себя самого подрагивал, ёжился, но согреться мог лишь духовно, не переставая незаметно поглядывать в живые, опьяняющие глаза Лайтнинга, в лёгкую заставляющие трепетать его юношеское сердце, не находившее себе место в груди. Для Шторма точно весь мир перестал иметь значение, пока его взгляд скользил по умиротворённому лицу и горящим небесной лазурью глазам старшего гонщика. — Эм, Шторм? Давай вернёмся, хорошо? Ты как? — Переспросил Лайтнинг, и счастливая улыбка осветила его лицо, когда он заключил, что мальчишка просто утомился, может даже слегка запутался, но с кем не бывает. — М-м? А, д-да, если ты в порядке, то я тем более, — запнулся двадцатый, успешно поборовший свои смущение и невероятное сильное желание быть ближе к этому человеку. Поглядывая сейчас в эти отчаянно-оживлённые глаза девяносто пятого, Шторм проваливался в свои мысли, только вот сейчас они были связаны с теми воспоминаниями, в которых мелькал ещё совсем юный Лайтнинг МакКуин. У Джексона перед глазами ясно встали картины прошлого. Он точно окунулся в свой детский мир, который не имел ни для кого смысла, кроме как для него, который когда-то доставлял ему одни из лучших наслаждений в жизни, просто мальчик забыл всё это со временем, как сон. — А, д-да, м-м, к-конечно, идём. — Что это с тобой? — Шторм услыхал озабоченность в голосе Лайтнинга. — Слабость? Я серьёзно. Может, голова болит? — Эм? А-а, ты не обращай внимание. — Хитро подмигнул МакКуину двадцатый и потрепал блондина по шелковистой, пшеничной шевелюре. — Честно, я не могу перестать думать о тебе. И мне кажется, что вряд ли когда-либо захочу этого. Точнее, о том, во что ты вляпался. Прямо вот как я. — Шторм? Ты это серьёзно сейчас? Я улавливаю в твоём голосе нотки восхищения, не так ли? — Пожал плечами МакКуин и решил слегка подыграть мальчишке, они оба заслужили небольшую передышку после всего этого безумства, — либо я ослышался, либо… — А кто его знает. Этого я тебе точно сказать не могу. Я ничего такого не заметил, честно, а хотя, это смотря с какой стороны посмотреть.

✵✵✵

Джексон незаметно для Лайтнинга утаил весьма щепетильное воспоминание. То единственное, которого он стыдился и страшился не меньше того, что успел узнать о себе. Возможно, будь то слова не его собственного отца, а какого-то постороннего человека, они бы не казались мальчишке преисполненными зловещего знамения, скрывающего заранее предрешённый приговор. Вероятно, слышав их ещё в столь юном и ранимом возрасте, они оставались для молодого человека такими же правдивыми, как и очень много лет назад: «Пути назад нет, мы родились, чтобы мечтать в этом мире, полном видения того, чего мы никогда не могли достичь… Мировое господство, передовые технологии. До недавнего времени у меня не было интереса к этой форме славы…»****

✵✵✵

Джексон был искренно признателен и благодарен МакКуину за всё, что гонщик для него сделал. Сегодня Шторм, наверное, пережил самые эмоциональные качели в своей жизни, сумев вспомнить так много из своего прошлого, узнать так много о своём старшем коллеге, даже успеть с ним поссориться и вновь сблизиться. Казалось, что сегодня точно не может быть ещё безумнее и страшнее. Но Джексон сильно заблуждался. Он потерял бдительность, даже не заметив, когда это МакКуин успел погасить фонарик и что-то ему прошептать в кромешной тьме. Как затем оказалось, к ним быстрой поступью приближалась фигура. Высокая. Мгновения спустя ночную тишину сотряс выстрел. Кто-то повалился, рухнул лицом вниз как глыба на дно океана. Джексон не поверил своим глазам, его сердце пропустило удар, он опрометью бросился вперёд, чтобы не дать Лайтнингу свалиться лицом прямо на тропинку в кучу жухлых листьев. Мальчишка проглотил начинающий его душить приступ паники, в этот раз переживая не за себя: он совершенно точно чувствовал даже в кромешной тьме, как из девяносто пятого уходят соки жизни, как его пронзительные блестящие голубые глаза закрываются, и он теряет сознание, как кровавое пятно проступает даже через алую ткань наброшенного поверх единственного в своём роде спортивного плаща с капюшоном. Джексон аккуратно перехватил МакКуина, перебросив его руку через себя и почти взваливая его на спину, тут же ему пришлось замереть, упав на одно колено и лихорадочно начиная нащупывать фонарик. Потому что к ним кто-то приближался. И этого незваного гостя Джексон был готов прямо сейчас разорвать голыми руками, однако ему срочно требовался план, как спасти МакКуина, раненного почти смертельно и так внезапно, что ни один из них не смог среагировать в критический момент, элемент неожиданности сыграл кому-то явно на руку. Шторм сверкнул угрожающе глазами, как можно аккуратнее балансируя на одной ноге, с фонариком в одной руке и потерявшим сознание МакКуином на плечах. Шторм безошибочно определил, откуда слышались шаги и как только мог заслонил своим телом Лайтнинга, приготовившись принять всё последующее на себя. Что именно он не знал. Двадцатый щёлкнул фонариком и среди деревьев яркий свет очертил так хорошо знакомую ему фигуру. Сердце его рухнуло вниз, дыхание перехватило, точно к горлу подступил приступ удушья. — ТЫ?! Джексон бешено огрызнулся и уставился во все глаза на своего дядю, Кирина Райцента, который держал его на мушке, сохранял молчание и как всегда сосредоточенное, уверенное выражение на лице.

✵✵✵ No turnin' back, we were born to dream In a world full of seeing what we never could reach… World domination, advanced technology Until quite recently, I didn't have the interest in that form of glory…**** ✵✵✵

В процессе написания данной работы автор обращался за вдохновением к следующим источникам: 1. Цикл фанфиков «Мертвец», написанный по фэндому «Денни-призрак» 2. «Deus Ex», масштабная игровая вселенная 3. «Cars», оригинальная трилогия мультфильмов 4. Фанфик «A Storm Needs Lightning», написанный зарубежным автором 5. Сериал-онгоинг «Stranger Things» 6. Музыкальное сопровождение [- Конец Первой Части -]