Каолин

— Я тут такое услышала на рынке! Говорят, Ханна, которую три дня провозглашали Хасеки-султан в прошлом году, — шепчет девушка, касаясь мокрыми из-за душистых вод пальцами лица, — называли так, потому что она нарисовала у себя на предплечье знак соулмейта Господина. — Нарисовала? — недоумённо спрашивает другая, начиная проводить по длинным волосам гребнём. — Ох, Повелитель ведь был так рад тогда. Как она могла? — возмущённо выдыхает. — И три дня так пробыла с одним рисунком? — Её обманули с краской, поэтому во время купания с Повелителем знак соулмейта стёрся. Бедняжку отправили в тюрьму за ложь, а не продали в другую семью, как мы думали, — цокает языком. — А ведь могла просто разочароваться вместе с Господином и продолжить роскошную жизнь, как одна из его многочисленных жён, — качает головой. Наложница проводит гребнём в последний раз, откладывая на поверхность. — Надеюсь, сегодняшний жених не повторит её глупость, — улыбается девушка. — Полно, — смеётся другая. — Я знаю этого бывшего раба. Он слишком наивный для таких махинаций. Двери зала открываются, заставив присутствующих женщин встрепенуться на секунду. Они коротко вскрикивают, начиная выходить вперёд, оставляя каждая своё занятие. Нависшую внезапную тишину нарушает упавший со столика гребень, который ломается, пуская осколки треснувшего камня по мраморному полу. Кто-то охает, оглядывая происходящее. Вошедшая без предупреждения девушка бегает глазами по присутствующим, тяжело дыша. Она сглатывает, прежде чем охрипшим голосом спросить: — Где Чонгук? В это время названный выше и искомый всем дворцом Чонгук выполнял свои ежедневные поручения, решив, что даже такой знаменательный день не отнимает у него статуса «раба». Парень тянет верёвки, поднимая с их помощью ведро с водой из колодца. Сзади него толпятся жеребята, ожидая, когда утолят свою жажду. «Сейчас-сейчас, маленький», — говорит невнятно Чонгук, когда один из них начинает тянуть его за подол рабочей рубашки, то ли помогая, то ли требуя быстрее работать. Парень осторожно тянется за ведром, опуская потом боком на край корыта, наливая, чтобы жеребята приступили. Он облегчённо выдыхает, выпрямляясь. — Чонгук! — кричат сверху. Раб удивлённо поднимает взгляд. На него грозно смотрит одна из прислуги, недавно приставленная к нему самим Повелителем. — О, Су! Доброе утро, — улыбается Чонгук. — Почему Вы там, дорогой?! — спрашивает она, пока спускается по лестнице с бельэтажа дворца на поле для жеребят с колодцем посередине. — Как «почему»? — Чонгук идёт с ведром в сторону конюшен. — У меня утренние хлопоты. Я потом подойду, — кивает несколько раз. — Какое «потом»?! — Су звучит возмущённо, подбегая к нему. Она не заботится о дорогой обуви, ступая по грязной земле. Потому что спешит, потому что сегодня начало дня не знаменует для неё рутину. — У Вас свадьба! Чонгук пожимает плечами. — Но сейчас только утро, — качает он головой. — Самое время для подготовок! Су хватает его за руку, отталкивая ведро. Парень роняет его. Вода так и не достигает пойла главных конюшен, оставшись одиноко лежать на поле. Девушка ведёт за собой бывшего раба во дворец, чтобы приступить к долгим-долгим подготовкам сегодняшнего жениха их Великого и прекрасного Повелителя. Чонгук — один из многочисленных очередных жён Султана. Исключение в том, что он пока что единственный мужчина среди всех избранниц, поэтому ему и сделали ещё большее исключение, убрав традицию про сына-первенца, за неимением которого Чонгука вообще не могли избрать как жениха. У жён Повелителя должен быть сын. У Чонгука его нет. К счастью. Не хотел бы он дитя. Да и от кого? От самого Господина? Даже если бы мог родить, Чонгук бы не согласился на столь «опасное» мероприятие. — Садись, — Су давит на плечи, когда Чонгук только ступает в воду купальни. — От Вас воняет навозом! — шипит она, натирая огромным мылом волосы парня. Тот подаётся вперёд, качая головой, потому, что от едкого и резкого запаха душистых трав всё вокруг начинает кружиться. — Не могу поверить, что Вы действительно решили поработать в столь важный день. Я уж подумала, что Вы сбежали, что Вы уже на границе. Я весь дворец на уши подняла! — Су бьёт будущего кадина Султана по плечу. Чонгук выдаёт «ау», поворачивая к ней голову. — Я не знал, что мне дадут выходной, — он ложится на край купальни, поднимая руку, чтобы и там натёрли мылом. — Это же очевидно, дорогой, — Су вздыхает. — Я был рабом, — Чонгук поджимает губы. — Да и… не был никогда готов стать невестой, — закатывает глаза, — так что не вини меня. И пусть покормят лошадей, если на то пошло, — он умоляюще смотрит на девушку. — Пожалуйста, прошу. — Покормят их, найдут время, — отмахивается Су. Она берёт ковш, набирая воды, чтобы вылить на голову парня, чтобы смыть пену. Чонгук рассматривает свои руки. Они чистые, на пальцах мозоли от изнурительной работы, но нигде нет шрамов. Парень последние три дня рассматривал всего себя, пытаясь найти ответ на вопрос о том, почему же Повелитель выбрал именно его, но он продолжает быть кристально чистым на теле, без никаких меток или рисунков. Последние три дня Чонгук уже не раб, у него теперь есть собственная «вольная», защищающая его от труда и статуса низшего слоя общества во дворце. Однако как принять тот факт, что с нынешнего момента ты теперь только в роскоши и будешь купаться, а за конюшнями проследит твоя прислуга, а не ты сам? — А что должно появиться, если я окажусь им? — спрашивает Чонгук. — Никто не знает, — шепчет Су. — Это узнает лишь Повелитель, если увидит. Он поймёт, — кивает. — Не беспокойтесь. Я думаю, как и все в Империи, — она качает головой, — Султан ошибается, — касается пальцами лица Чонгука. — Уже который раз ошибается, но хотя бы даёт Вам свободу. Зато у Вас будет хорошая жизнь отныне. — Я не хотел этого, — Чонгук опускается в воду, сползая по дну купальни. — Я был счастлив и без этого, — он поднимает руку, рассматривая перстень на мизинце. Подарок его Повелителя, который Чонгук три дня назад внезапно получил без какого-либо предупреждения, став украденным у судьбы (за неимением родителей) женихом. — Это подарок Господина? — Су снова бьёт его по плечу. Чонгук снова выдаёт «ау». — Почему Вы не сняли его? Вы ведь в воде! — она тянется за перстнем. — Су! Чонгук поднимает руку, смеясь, когда девушка, неаккуратно пододвинувшись к краю, падает в воду купальни. Чонгук не помнит время правления бывшего Султана, но отчётливо знает о том, что тот был холоден к любому проявлению чего-то светлого и предпочитал ставить политические интересы выше своих собственных. Другое дело — его сын, получивший бразды правления. Юный Султан столь же одарён холодным умом и покорил уже за отца берега стран на западе, назвав новые земли в его честь. Время его правления неумолимо куда-то бежит, постоянно обновляя в истории завоевания и успехи. В противовес этим свершениям, их Повелитель несчастен в собственном гареме, потому что, как известно всей Империи, у нынешнего Султана есть печать соулмейта. Никто не знает, какая, где и что именно всё это означает. Редко кто может действительно найти своего избранного судьбой суженого в условиях законов их Империи. Чонгук просто слышал от других, что если метка появится и на теле избранницы Султана, то несчастный в поисках Повелитель получит наконец-то своё, остудив пыл в частых, ежегодных свадьбах. У него было уже с десяток свадеб, из которых пока что только две женщины удостоились остаться рядом, другие по тем или иным причинам либо оказались в тюрьме, либо получали жизнь в совершенно другом месте с богатствами и благами. Чонгук хочет, чтобы Повелитель, разочаровавшись и в нём, поместил его в конюшню и на долгое время забыл. Чонгук не хочет быть его соулмейтом или мужем, ему не до ласк с Правителем. — Не дёргайтесь, — Су хватает Чонгука за подбородок, чтобы он действительно перестал отмахиваться. — Я не хочу, — выдыхает парень. Су стоит впереди него с кистью. — Мои губы в порядке. — Их будет целовать Повелитель, — возникает девушка. — Он не будет их целовать, — в ответ молвит Чонгук. — Он не может поцеловать мужчину. Я просто нужен для проверки того, работает ли его волшебная связь с мужчинами. Не думаю, что он хотел бы оставить меня рядом с собой. — Я не знакома с его пристрастиями, — вздыхает Су, мол, а жаль, — но я должна подготовить Вас ко всему, что может произойти. — Я повторяюсь, — Чонгук смотрит ей в глаза, — не надо этого. Я не хочу краситься подобно женщине. Хотя бы приму тот факт, что мне добавили элементов невесты не настолько, — хмурится. — Дорогой, Повелитель разрешил Вам без платья довольствоваться празднеством. — Это потому что я попросил? — вздыхает Чонгук, бросая взгляд в сторону платья. Благо он не наденет его. — Он к Вам прислушался, — улыбается Су. Чонгук обречённо закрывает глаза. Он не видел Повелителя уже три дня, как получил подарок и известие о том, что он освобождён от рабской жизни. До этого Чонгук распоряжался тем, какие лошади будут отправлены Повелителю на войну или прогулку, на охоту или для его кареты. Они виделись совсем немного, но каждый раз Чонгук стоял, склонив голову, пока Господин выбирал из отобранных жеребцов одного. Раб так и не рассмотрел его нормально, не изучил так близко, только со стороны, когда провожал взглядом его фигуру на коне. И потом внезапно: свадьба. Повелитель в один день поднимает его голову за подбородок, смотрит внимательно в лицо, заставляя Чонгука подавиться страхом. Он рассмотрел на таком расстоянии лишь наполненные таким же безудержным страхом ясные глаза. Повелитель прошептал надломленно: — Это тебе. — На мизинец Чонгука надели дорогой перстень. Раб приоткрыл тогда рот от удивления, дрожа всеми конечностями. — Я украду тебя? — спросил он так, будто Чонгук имел право на голос. — Будешь моим? Я даю тебе вольную, ты не будешь рабом, но оттуда тебе устлан путь только рядом со мной. И Чонгук, на самом деле, сказал: «нет». Но кто его послушал? Тогда он был рабом без права выбора, а когда выбор у него появился, Повелителя он уже не видел. Но увидит. Тогда, когда тот будет называть его уже своим. — Как Вам? — Су поправляет накидку. Чонгук рассматривает себя в зеркале, не узнавая. В отражении воды или на гладкой поверхности мраморных полов не видишь такой картины. Парень и не предполагал, что в какой-то мере может казаться красивым. Он касается лица подушечками пальцев, не веря, что это у него такая робкая улыбка сейчас. Красный цвет подчёркивает изящность, а белый мех — придаёт гармоничности образу. На его голове ничего нет, но, как сказала Су, на него действительно накинут что-то из одежды невесты, чтобы не рушить традиции Империи. Длинный подол накидки служит как подол платья. Чонгуку удобно, потому что на нём одежда жениха, одежда как у Султана. — Красиво, — говорит Чонгук, поворачиваясь. Золото на нём поблёскивает. Он держится за сердце, волнение теперь охватывает и от секундного счастья. — Я волнуюсь, — решает это сказать и вслух. Весь день готовились к одному вечеру. Чонгука до этого Су пыталась учить некоторым правилам хорошего тона, но что запомнит раб, который даже читать не умеет? Чонгук знает только то, что обязан и должен быть тихим, быть молчаливым, быть послушным и выполнять все требования своего Господина. Впрочем, как и раньше. Просто с нюансом того, что отныне Чонгук имеет право совсем немного просить в ответ и, как правило, Султан может выполнить его просьбу. Проценты вероятности того, что требование будет учтено, увеличиваются, но сама ситуация не меняется. Чонгук не верит, что свою родственную душу можно так заиметь: с приказом, с воровством его у судьбы, с калымом величиной во всю Империю, но без души, без сердца, без любви. Ему, правителю, не везёт с этим, потому что он даже не старается. — Это не я, — шепчет самому себе Чонгук. Он, облегчённо выдыхая, встаёт у выхода, ожидая, когда ему откроют двери, чтобы он подошёл к своему Повелителю и дал ему представить его народу. Двери открываются. Кто-то так громко и на весь зал с открытой стеной, выходящей ко двору, говорит: — Чонгук — жених его Величества Тэхёна Кима Великолепного, — дополняет, потому что имя у раба недлинное. Чонгук аж кривится от того, насколько такое обращение режет слух. Отныне его всегда будут так называть: муж его Величества Тэхёна Кима Великолепного. Просто прекрасно (звучать должно иронично). Чонгук не видит ни Повелителя, ни дорогу, потому что головной убор имеет платок, скрывающий его лицо ото всех. Этот платок должен поднять Тэхён. Чонгук вздыхает, заставляя ткань встрепенуться. До конца зала ещё далеко идти, поэтому парень пока играется с развевающейся тканью, пытаясь унять волнение. Он опять дрожит. Его руки, которые он держит в области живота, начинают подрагивать, словно парня охватывает холод. Чонгук слышит собственные вдохи и выдохи. Ему в один момент даже кажется, что весь мир охватила тишина, а эхом раздаются шаги, словно он ступает сейчас по поверхности воды, распространяя волнами дрожание. Зал полон? Зал пуст? Чонгук останавливается, когда идущая впереди него Су отступает. Парень не знает, куда развернуться, поэтому послушно следует уже за ней, как его плеча робко касаются, заставляя резко вдохнуть. Чонгук понимает, что девушка только что ушла и не вернётся, потому что, видимо, он уже достиг цели в конце зала. Парень медленно разворачивается к Повелителю, боясь слишком громко выдохнуть. Он до сих пор не дышит. Ему страшно. Повелитель берёт подол ткани, поднимая. Наверное, Тэхён видит, как Чонгук резко отступил назад на полшага, почувствовав всю опасность происходящего. — Не дрожи, — говорит он. Сладкий голос ситуацию не смягчает. — Не бойся, — он звучит ещё мягче. — Прошу, — не делает к Чонгуку шаги, всё ещё держа ткань так, чтобы отвести только тогда, когда его жених сделает к нему шаг и разрешит весь этот абсурд. — Я не буду строг. «Это не обнадёживает», — думает Чонгук, но потом прикрывает глаза, выдыхая. Что-что, а слово Повелитель держит. Если сказал, то так оно и будет. В конце концов, Чонгук даже думает: не страшно ведь стать частью роскошной жизни, почувствовать себя в достатке, подарить себе же волю полученными правами. Он не откажется от труда, от конюшен, от своих любимых лошадей. Ему всё ещё несложно кормить и ухаживать за ними, работать во дворце, принимать за еду горсть фруктов и парочку глотков воды с того же колодца на поле. Ему несложно оставаться на линии своей судьбы. Если этот брак подарит ему право выбора, Чонгук просто вернётся туда, откуда его забрали. Чонгук поэтому делает шаг вперёд. — Благодарю, — шепчет Тэхён, когда поднимает ткань. Чонгук боится встретиться с ним взглядом, боится изучать его, слишком долго всматриваться в его выражение. Чонгук боится, потому что перед ним всё ещё Повелитель. Тэхён поднимает руку, касаясь пальцами его подбородка, заставляя поднять голову. Чонгук отводит взгляд от пола, всматриваясь в золотое одеяние Господина, пока глаза не встречаются с янтарными очами Султана. Тэхён восхищённо смотрит на него. — Красивый, — шепчет. Чонгук не дышит. У него перехватывает что-то в горле и воздух больше не поступает в лёгкие. — Прекрасный, — намного громче. Чонгук отводит голову набок. У него всё ещё дрожит тело. Это всего на секунду, из-за взгляда сердце остановилось, продолжив биться уже так, будто вскоре остановится окончательно. У Повелителя грубый, но тихий голос, когда он обращается к нему. У него богатое и роскошное одеяние, но он продолжает к нему не прикасаться так явно, осторожно то касаясь лишь плеча, то вообще не предпринимая попыток показать, что отныне Чонгук его. Празднество проходит громко, суетливо, слишком роскошно. Чонгук всё равно наблюдает за прислугой, а не за танцовщицами. Он, хлопая глазами, ловит во время пиршества взгляд кадины — одной из жён. Та любопытно оглядывает его, улыбаясь потом мягко, словно успокаивает. Чонгука это не обнадёживает. Су где-то с другими танцует. Её взгляд Чонгук за весь вечер так и не ловит. Он сидит, молчит. — Не будешь есть? — спрашивает Тэхён. Он сам не ест, но внимательно наблюдает за ним. Чонгук отрицательно качает головой. Он голоден, на самом деле, но ему как-то неловко есть за одним столом с Повелителем. — Хорошо, — Тэхён не препирается. — Будь по-твоему. Но живот-то урчит. Чонгук смотрит на всю еду, надувая щёки, когда выдыхает. Он думает вместо еды о том, сколько же продуктов просто так уйдёт. Он думает о тех, кто готовит всё это для правителей. Думает о кухарке, которая иногда засыпает у стены, вычищая от золы печь. — Я, — Чонгук смотрит на Тэхёна, тут же опуская взгляд потом, — просто попробую. — Ты можешь не предупреждать, — Повелитель кивает. Чонгук тянет руку к еде, но потом со стоном выдыхает, когда правитель наливает ему. Звук воды заставляет парня вспомнить о том, что он так и не пил за весь день. Ему не хочется вина. Ему нужна наивкуснейшая, простая вода. Посуда с водой стоит на другом конце. Он уже поднимает ладонь, чтобы снова предупредить о том, что встанет и возьмёт воду, но после вспоминает замечание, закрывая рот. Просто встать и взять. Просто встать. И самому взять. Тэхён удивлённо провожает его взглядом всё время, пока Чонгук поднимается с места, осторожно забирая воду. Кадина тоже хлопает глазами, пожимая плечами. Возвращается Чонгук уже расслабившимся, вытирая руки о подол своей мантии. Повелитель изумлённо смотрит на него, пока тот садится рядом, уже даже не уточняя у него что-либо. Кадина неловко прокашливается. Чонгук приступает к еде, переводя взгляд с женщины на своего мужа со сладкой палочкой во рту. Тэхён внезапно ярко улыбается, начиная смеяться. Весь зал застывает, переводя дыхание. — Ешь-ешь, — продолжает светлеть Повелитель. — Прошу, продолжай. Чонгук сглатывает. Ему становится внезапно так спокойно, когда он ловит эту улыбку, это такое незнакомое выражение на невозмутимом лице Тэхёна. Кадина ведёт себя так, словно знает обо всём. Чонгук крепко зажмуривается, чтобы самому не улыбаться. От смеха Повелителя хочется самому хихикнуть. То, что Тэхён находит его забавным, почему-то заставляет сердце томиться в груди. Вечер должен был закончиться на совместной ночи новобрачных. Говорят, именно в тот момент Повелитель просит свою новую избранную оголиться, чтобы увидеть, появился ли на её теле рисунок, позволяющий определить, являются ли они посланными судьбой сужеными. Кто-то до сих пор верит в эти сказки. Чонгук считал, что мудрый и жестокий правитель не относится к ним. Думал так. И это в прошедшем времени. Почему-то Чонгук также считал, что не будет страшно оголиться перед Повелителем, ведь они оба мужчины, а рабы всегда вместе моются, везде все видят друг друга. А сейчас неловко, неудобно, как-то странно. Потому что обстановка приватная, покои Повелителя огромные, в них Чонгук ощущает себя крошечным, маленьким и беззащитным. Он дрожит, пока опускает с себя мантию, медленно развязывая пояс. Тэхён не просит спешить, он нарезал до этого в покоях круги, затем просто начинает обходить вокруг него, внимательно наблюдая за видными участками голого тела. На шее Чонгука, видимо, ничего нет, как и на пальцах. Когда Чонгук снимает с себя всю одежду с рукавами, он и сам видит, что предплечья чисты. Показывает это Тэхёну, робко поднимая взгляд. Повелитель кивает, ожидая, когда Чонгук продолжит. Парень вздыхает, снимая с себя и оставшуюся одежду. Штаны, бельё, потом манжеты. Последнее, что снимает Чонгук, — это тонкая рубашка. Он уже надеется на то, что всё, сейчас правитель вздохнёт и уйдёт, снова осунувшись, чтобы продолжить поиски. Холод обдаёт тело, когда Чонгук снимает последний элемент одежды. Он обнимает себя за плечи, боясь даже лишний раз пошевелиться. Тэхён, проходящий уже который круг, внезапно останавливается сбоку. Чонгук медленно переводит в его сторону взгляд. Повелитель выглядит удивлённым, он выглядит шокированным. Смотрит в упор на него, поднимая взгляд к глазам, тяжело выдыхая. Чонгук настолько поражён его таким живым выражением, что и сам не движется, не руша момент словами. А что говорить? Вряд ли ему удастся хоть каким-либо тоном передать своё изумление. Больше пустоты на теле он удивляется от взгляда Тэхёна. Это не вожделение, не восхищение и даже не страх. Это просто счастье. Странное чувство всепоглощающей радости на его лице, появляющееся с короткими улыбками, уходящее с печалью, которая тоже на секунду посещает. Тэхён подходит к нему шагами, которые снова в голове Чонгука отдаются эхом, будто они опять в том огромном зале. — Ты, — выдыхает он. Тэхён опускается резко на колени. Чонгук вместе с ним падает, потому, что пугается положения. Ему просто нельзя смотреть на него свысока. Однако, когда он уже опускается на одно колено, выдавая «что такое?», Тэхён не даёт ему присесть, поднимая руку так, чтобы указать ему не садиться. Чонгук выпрямляется, всё ещё чувствуя себя неудобно. Он сжимает пальцы в кулак, прижимая правую руку к груди, пока левой тянется к плечу Тэхёна, чтобы остановить его в случае чего. — Это ты, — говорит он, поднимая взгляд. Чонгук непонимающе смотрит на него, хмурясь. Он хочет покачать головой. — Можно? Прошу, дай мне коснуться, — его просит Повелитель. О, святой дух, имеет ли право Чонгук ему отказывать. Он мог бы, но он не станет, потому что… потому что на его теле действительно что-то, не поддающееся объяснению. Точки, образующие линии, тянутся от таза до груди, рисуя расплывчатую, неаккуратную фигуру. Чонгук удивлённо смотрит на собственный торс, усыпанный звёздами. Тэхён робко касается ставшими от волнения мокрыми пальцами пупка. Касание проводит по телу Чонгука дрожь, волны мурашек отходят, сжимается в узелок низ живота. Сам парень опускает пальцы поверх рук Тэхёна, начиная тереть точки, словно они могли бы сейчас исчезнуть, как рисунок. Они не выпуклые, они не размываются. Чонгук выдыхает так испуганно, как будто заразился чем-то. И ему даже страшно от одной только мысли, что это произошло именно с ним. Парень начинает плакать, не осознавая этого. И понимает это Чонгук только тогда, когда самого Повелителя видит с такими же слезами на глазах. Ох, как долго Тэхён искал. Ох, Чонгук ведь и не думал. — Повелитель, — шепчет парень. — Твой, — шепчет в ответ Тэхён. Он касается звёзд, раскрывая на груди ткань одежды, показывая звёзды и на своём теле. — Твой. Отныне только твой, — говорит он, улыбаясь. В его тоне восхищение и радость. У Чонгука паника. Он удивлён и слишком обескуражен, чтобы чем-то ответить на это. Тэхён так хочет его обнять, но, вспомнив про границы, держит руки при себе, тяжело выдыхая, прикусывая нижнюю губу. Чонгук хлопает глазами, обнимая себя за плечи, отворачиваясь, чтобы ущипнуть себя пару раз. Ну, чтобы наверняка понять, что не сон (или кошмар). — Я всю жизнь искал цветок, — Тэхён звучит радостно, его тон восхищённый. Чонгук сглатывает, отходя на шаг назад. — Оказалось, что ты был каолином, — и улыбается. — Мой каолин. Чонгук качает головой. Отрицательно. Он отрицает это, ему не верится, что это случилось именно с ним. Парень проводит эту ночь в купальне, сбежав при первой возможности, пытаясь смыть с себя точки, образующие созвездия. Но ни одно мыло не может оттереть пятна, вода стекает по его торсу каплями, не пуская разводов чёрных линий. Это слишком сказочно звучит, но Чонгук действительно оказался отмеченным судьбой суженым Султана. Он теперь по закону Хасеки Тэхёна, хочет он этого или нет. Первое, что делает Чонгук, конечно, отрицает. Он не верит, он не собирается с этим мириться. Неделями ранее Су, даже не подозревая об этом, подкинула ему идею просто сбежать, прихватив пару монет на первое время. Его не спохватятся, его не найдут. Чонгук собирает несколько вещей, до этого удостоверяясь, слишком ли высоко прыгать из окна. Он уже связывает простыни, когда в его покои стучат. — Это твой Тэхён, — говорит Повелитель. — Нет, уходите, мой Господин, — просит Чонгук, продолжая связывать между собой простыни. Он хочет соврать, что собирается просто отдыхать, но не может даже лгать нормально. — Я ухожу, — честно отвечает. — Я не хотел этого, — и продолжает связывать простыни. — Что? Куда уходишь? Мы можем прогуляться вместе, — Тэхён звучит обеспокоенно. — Нет, я сбегаю. — Что?! — У этого Султана, оказывается, так много эмоций. Или он так только с ним, Чонгуком, своим драгоценным соулмейтом. — Мой каолин, — обращается этим незнакомым словом, — прошу, — и снова просит, являясь правителем. — Что случилось? Почему ты сбегаешь? — Не хочу быть с Вами, — моментально отвечает Чонгук. Он бросает связанные простыни в окно. Импровизированная верёвка слишком короткая. Он тянет её обратно, начиная в собственных покоях творить бардак, пока тянет очередную простыню. — Могу я войти? — после долгого молчания спрашивает Тэхён. — Вы не остановите меня, — Чонгук пытается звучать увереннее. — Я не остановлю тебя. Парень недоверчиво смотрит в сторону двери. Он поспешно связывает за край ещё одну простыню, бросая в окно. Опять не достигает конца. Чонгук обессиленно опускается на край кровати, произнося тихое «войдите», сминая пальцами край простыни. Если Тэхён его отправит в тюрьму, он не будет против. Чонгук вздыхает, когда дверь открывается и объявляют на всю его комнату, что к нему зашёл сам Тэхён Великолепный. На удивление Тэхён не подбегает к нему, не отбирает простыню, затем запирая Чонгука в четырёх стенах. Повелитель садится рядом с ним, поднимая другой конец его сомнительной верёвки, пока развязывает. Чонгук вздыхает, поднимая ноги, чтобы уткнуться в колени носом и спрятать пылающее лицо. Почему-то стыдно, что ему даже сбежать нормально не удалось. — Думаешь, выдержала бы с двумя узлами? — спрашивает Тэхён, начиная связывать простыни между собой. — Три подойдёт, — внезапно. Чонгук поднимает голову. Тэхён перед ним медленно, но довольно хорошо связывает простыни. Для чего? Для того, чтобы его соулмейт, Хасеки, сбежал от него в открытый мир. Чонгук сглатывает, поймав надежду в этом позволении, продолжая и сам это занятие. Они сейчас оба с Повелителем сидят и связывают простыни. На первой неделе их судьбоносного брака. — Половина простыни на узел уходит, — хмурится Чонгук. — Велеть ещё принести? — спрашивает с улыбкой Тэхён. — Да я сдался уже, — он бросает короткую верёвку на пол. — Вы специально так? — Как? Помогаю тебе сбежать от меня? — прикрывает глаза, но смеётся. Чонгук хмурится, осматривая его. — Я понимаю твои мысли и то, почему ты так поступаешь. Я не предприму попыток тебя остановить, потому что, зная свой нрав, зная, на что я тебя принудил, чтобы успокоить своё любопытство, я приму твой гнев и это отрицание с готовностью, — кивает, подтверждая свои слова. Опять же: Повелитель не врёт, он должен говорить правду. Чонгук верит поэтому, но его до сих пор охватывает какой-то внутренний страх, некогда заставляющий его быть в этом дворце рабом. — Вы столько лет гонялись за своим соулмейтом, чтобы просто так отпустить? — спрашивает Чонгук. — Я не добьюсь твоей милости, если буду насильно держать рядом с собой, — Тэхён прикрывает глаза, тяжело вздыхая. — И даже если мы потом никогда не увидимся? Вы будете довольны этим? — хмурится. — Да, — Повелитель прикладывает руку к груди, проводит ладонью по всему торсу, словно опять вспоминает звёзды на их телах. — Мой каолин, — смотрит на Чонгука, открывая глаза, — ты больше не раб, ты можешь уйти, можешь взять монеты. Я не буду против. И если эта милость позволит тебе быть счастливым за этими стенами, я отпущу, — кивает он с сомнением, словно и не желает, но уже давно всё решил для себя. — Однако, если надумаешь остаться, если допустишь хотя бы одну мысль, что я могу раскрыться для тебя, в лучшем и худшем свете, я тоже буду счастлив. — Это невозможно, — Чонгук качает головой. — Вы не врёте, но ведь это невозможно. Вы не мой Господин, — от этих слов Тэхён прокашливается, — Вы явно не он. Он холодный стратег, он победитель в войнах, этот человек непоколебим и жесток. Я знаю его таким, — прикладывает руки к сердцу. Такому Повелителю он давал свою волю. — А Вы кто? — и ведь действительно: кто же он? — Хочешь узнать? — Тэхён улыбается. Узнать его? Быть с ним? Оказаться полностью его всем? — Нет! — моментально вспыхивает Чонгук, потянувшись за простынёй. — Давайте, связывайте. Я уйду. И дайте мне сто, — осекается, понимая, что может попросить больше, — нет, тысячи золотых монет. — Конечно! — Тэхён смотрит в сторону раскрытых дверей. Его кадина как раз подходит к покоям Чонгука. — О, Хао, — обращается к первой жене, — вели готовить повозку с тысячами золотых монет и провизией на первое время, — кивает ей. Та удивлённо смотрит на правителя. — И помоги нам это нормально связать, — показывает простыни. — Хорошо, — женщина кланяется им. — Сбежать всё-таки решил? — она смеётся. — Госпожа, — обращается к ней Чонгук, когда та садится на краю кровати, передавая простыни. — Мой каолин, — Тэхён бросает неудавшийся узел, — можно через лестницу. Это безумие какое-то. Чонгук видел этот мир с призмы обычного конюха, он был рабом, который редко видел своих повелителей настолько близко. Однако сейчас он среди них, может видеть, какие они другие в своём обществе. И хоть Тэхён казался ему изначально, с самого детства жестоким и тираничным правителем, он по неизвестным причинам никогда не задумывался о том, почему такой тиран и деспот действительно искал свою небесную избранницу. Будто верил в те самые восточные сказки о предназначении, о звёздах на теле, о судьбах, которые переплетаются, когда людей накрывает близость душ. — Однажды ты поймёшь, — говорит Хао, когда указывает на готовую повозку. Она улыбается, словно и не враждует с ним за внимание правителя. Ей, наверное, не страшно лишиться любви и расположения Тэхёна. Она будто уверена, что так всё и будет. Будто знает больше, чем Чонгук. Парень уже собирается садиться, когда понимает, как всё это глупо. Вся эта ситуация, вся его судьба, всё происходящее прямо сейчас. Даже когда он просто гладит лошадь и поворачивается к грустному Повелителю, опуская голову, кланяясь, Чонгук поступает глупо. Он сомневается в том, что его жизнь чем-то может отличаться от жизни той же Хао, той же другой второй жены. Может, совсем не страшно, как и задумывалось, пользоваться этим правом свободы ради того, чтобы просто вернуться в привычный образ жизни. Ведь конюшни дворца ему сейчас полностью открыты. — Не уходишь? — спрашивает Тэхён. — Не смогу. Не сейчас, — Чонгук опускает голову ниже. — Но я… хочу иметь на это право, если захочется. — Конечно! Можешь, — тон Тэхёна будто освещает всё вокруг. Хао мягко хихикает, прижимая ладонь ко рту. И новый день Чонгука начинается привычно: он просыпается с первыми лучами, собирается в конюшню, пока осушает стакан воды. Ему требуется совсем немного времени, чтобы привести в порядок бардак на голове. Чонгук выходит к полю, до этого нарезав довольно большой круг по дворцу, потому что его покои сейчас находятся на совершенно другом конце. Он опять наклоняется с ведром к колодцу, пока набирает жеребятам воду. — Чонгук! — на этот раз Су кричит как-то восторженнее. — Чонгук, что Вы делаете? — она спускается по лестнице. — Мой Господин, прошу прощения, — на ходу кланяется. — Простите мне мою… — Доброе утро, Су! — парень улыбается, пока несёт ведро с водой в конюшню. — Вы не должны этим заниматься, мой Господин. — Всё нормально. Я этого, — Чонгук всё ещё боится это произносить, — хочу, — кивает. Су опускает руки, не противясь «хочу» своего Господина. Она кивает, но идёт позади него, пока тот несёт ведро в конюшню. Чонгук чувствует себя спокойнее, когда слушает ржание жеребцов, когда те, узнавая его, поворачивают головы, начиная метаться. Парень улыбается, поглаживая по мордочке одного, прижимаясь к его лбу своим. Су рядом беспомощно стонет, видимо, не ожидавшая этого. — Будешь мне помогать? — спрашивает у девушки. — Я, — она звучит с сомнением, — я с удовольствием, — хотя слышно, что явно не хочет. Чонгук смеётся, передавая ей ведро. Она брезгливо держится за дно, прижимая к груди, выдавая «ах» каждую секунду. — Каолин! — кричат со дворца. Это кричит Тэхён. Су машет ему с конюшни, громко выдавая «мой Повелитель, он тут!», роняя ведро с водой. Чонгук вздыхает, качая головой. Он уговаривает себя, убеждая в том, что в поклонах нет нужды, но дело привычки, всё равно стоит уже, готовый отвесить нижайший поклон. — Кстати, что такое «каолин»? — спрашивает Чонгук, выпрямляясь после поклона. — Это моё новое имя? — Что? — удивлённо выдаёт девушка. — Каолин — это белая глина, — отвечает Су. — Повелитель Вас так называет, потому что… — задумывается, — потому что ценит, как белую глину, — не находит нужных слов. Чонгук хмурится, задумываясь. Тэхён подбегает к конюшне, прижимая к сердцу ладонь, когда видит его. Он облегчённо выдыхает. Парень на своего мужа взирает с удивлением, выдавая короткую виноватую улыбку, когда Тэхён заявляет сходу: — Я устроил часовой монолог у двери твоих покоев, извиняясь, что бужу так рано. Чонгук удивлён. И хочет тихо рассмеяться от этого. На самом деле, желает Чонгук сейчас вернуться в обычное русло жизни, к работе, к судьбе слуги, ему уже не увидеть другого отношения к себе. Хочет он оставить привычный темп или нет, его окружение априори изменится. И в таком положении, снова пройдясь по конюшне с ведром воды, отдыхая на сыром сене, касаясь мокрых носиков жеребят, но получая общество своего Повелителя, его благосклонность и внимание, Чонгук впервые задумывается о том, что, даже находясь просто на низшем классе, он, может быть, достоин большего. И его в этом не убедят, ему покажут его собственную ценность, направят так, что к выводу о своих достоинствах Чонгук придёт сам. Возможно. Ведь, как оказывается, даже глина (условно: грязь) может быть белой.