Каолин

В покоях танцовщиц величественно стоит на подставке лютня, покрытая изумрудными узорами, обтянутая золотыми лесками, пускающая струнное дрожание только от одного дуновения в её сторону. Вот настолько тонко ощущается качество звука музыкального инструмента. И не мудрено, ведь лютня принадлежит госпоже Хао — первой кадине Султана Тэхёна — величественной, грациозной, мудрой и прекрасной женщине, которую без исключений в этом дворце почитают все. Даже Тэхён. И Чонгук тоже. Парень не чувствует прикосновений к себе. Он сейчас внимательно рассматривает дивный музыкальный инструмент, изучая каждую увиденную деталь, чтобы впитать в себя хотя бы визуально, прежде чем ему объяснят, для чего нужна лютня, почему госпожа Хао играет на ней и если играет, то почему не всегда, почему не постоянно, а лишь изредка, временами. — Поднимите голову, — говорит одна из девушек, осторожно касаясь пальцами подбородка Чонгука, чтобы положить камни струящейся диадемы на лоб, прежде чем закрепить на затылке. — Вам идёт, мой Господин. — Спасибо, — смущённо выдаёт Чонгук, хлопая глазами. — Вам не нужно благодарить своего раба. Для нас это… — Чонгук! — Су распахивает двери покоев танцовщиц, прерывая девушку. Чонгук поднимает голову, выпрямляясь. Он не настолько много теряет от прерванного разговора, ведь диктуют ему это правило уже который месяц — никак ещё не дойдёт. — Готовы? — спрашивает Су, быстро пройдясь взглядом по Чонгуку. — Нет! Я же просила Вас одеть его в тот кафтан цвета слоновой кости, — обречённо стонет, рассматривая хасеки в зелёном. Девушки удивлённо охают, переводя взгляд на самого Чонгука. — Только не говорите, что… — Я боялся, что испачкаю, — парень прокашливается. Он чувствует себя виноватым из-за того, что Су потирает лицо ладонями, выглядя абсолютно отчаянно. — Извини. Во дворце полная неразбериха: Султан нырнул в военные дела, Хао полна забот о внутренних изменениях, слуги устраивают вечерний приём для встречи второй кадины Тэхёна. И в этой огромной суматохе, когда никто никого не слушает, все бегут в разные стороны, нельзя и продохнуть в свободную минутку, Тэхён успел задержать Су за локоть, когда та бежала в конюшню к Чонгуку, сказав, что желает видеть своего соулмейта вечером в той самой рубашке цвета слоновой кости, что Султан заказал именно для него. Конечно, Су чувствовала ответственность! Ей это поручил сам Тэхён, их Господин, повелитель. — Переоденьтесь, — твёрдо заявляет она, смотря в глаза Чонгука. — Я сказал, что испачкаю. Мне удобнее в этом, — возникает тот в ответ. — Я уже носил это. Повелителю понравилось. Всё хорошо. — Насколько Вы невинны в этих мыслях о том, что одно можно носить до дыр и ненадобности в качестве одежды, — Су вздыхает. — Господин, у Вас просто огромный гардероб. Вы можете радовать повелителя разными одеяниями хоть каждый день — хуже никому не станет, — качает головой. — Давайте всё же наденем то, что подобрал Вам повелитель. Су тянет его за руку, чтобы отнести обратно за собранную в охапку вуаль, скрывающую от обзора танцовщиц место, где обычно Чонгук одевается. — Хорошо, — вздыхает хасеки, сдаваясь. Су сглатывает, рассматривая подобранную одежду. Она была в заботах весь день, поэтому даже не удосужилась проверить, всё ли там нормально с рубашкой. Поэтому вид красивой рубашки со струящимися с рукавов и спины тюлями выглядит настолько потрясающе необычно, что она на секунду даже не дышит. Если эскиз подобного чуда рисовал сам Султан, Су не понимает, почему Чонгук всё ещё не на его коленях в этом. — Смотря на это, Вы всё равно хотели надеть зелёное? — спрашивает она. В её тоне сквозит искреннее изумление. — Красиво. Очень. Поэтому и не хотел… — Чонгук сглатывает, когда осторожно снимает с себя одежду, — надевать. Су отворачивается. Она мельком оглядывает его торс, усыпанный звёздами его избранности. Знаки соулмейта будто день ото дня становятся чернее на его теле. Отчётливее. Интересно, связано ли это с тем, что Чонгук сейчас больше взаимодействует с Тэхёном? Или это просто свет играет на рельефе тела тенью? — Однако, — Су улыбается, вспомнив, что с первого раза Чонгук на переодевание не согласился, выдвинув вполне подходящий себе аргумент, — Вы становитесь смелее. Это хорошо, — она кивает. Чонгук ей не отвечает. Взгляд девушки цепляется за инструмент, к которому танцовщицы не притрагиваются, обходя стороной. Лютня сияет в свете выходящего солнца, показывая изумрудные узоры. Су сразу узнаёт, чьё. Только она, восполненная обязанностями иного характера, совершенно не знает, почему драгоценная лютня Госпожи Хао здесь. — Почему она здесь? — спрашивает Су у танцовщицы рядом, удивлённо хлопая глазами. — Госпожа обещала зайти к нам и поиграть, — отвечает та. — Попрактиковаться, — добавляет другая. — Я вообще слышала, что она готовит для Госпожи Хоноо прекраснейшее выступление. И хочет комбинировать танцы со своей игрой, — мечтательно держит ладони у сердца. Они все томно выдыхают. — Боюсь, что Госпожа Хоноо не даст нам покоя, но если Хао… если Хао будет играть для наших танцев, я готова вытерпеть любой каприз второй кадины. — Точно, — соглашается другая. — Вам бы языки за такие слова отрезали, — Су цокает языком. — Языки? — удивлённо спрашивает Чонгук, подходя к ним. Девушки все оборачиваются на него, прикрывая рты ладонями. Су тоже поворачивает голову. — Кто такая Хоноо? — Господин, задом наперёд надели! — смеются девушки. Су улыбается, наблюдая за Чонгуком, который с абсолютно невинным выражением лица спрашивает, почему ему столь глубокий вырез спереди, раз надо было надеть наоборот. — Дайте я поправлю, — она помогает ему закрепить ленты рукавов снова. — Хоноо — это вторая кадина повелителя. Его вторая супруга. Она не находится во дворце долгое время, потому что в её обязанности входит помощь нашему Султану с военными делами. — Военными делами? — Чонгук хлопает глазами. — Женщина может ими заниматься? — Нет, но повелитель разрешает, — Су улыбается. — У Султана Тэхёна хорошее окружение. Госпожа Хао заботится о внутренних делах. Она занимается политическими вопросами, касающимися столицы. Госпожа Хоноо регулирует то, что за пределами, но в границах нашей Империи. Сам Султан принимает во всём участие, везде главный. И его супруги ему в этом хорошо помогают, — и смеётся. А затем улыбка сползает с лица. Она поднимает взгляд на немного отрешённый взгляд Чонгука. Тот не задаётся вопросами, мягко улыбнувшись в ответ. «Не обиделся ведь?» — проносится в голове Су. Всё равно она тихо извиняется, отходя в сторону, чтобы Чонгук закончил с украшениями. — Если повезёт, Вы можете посетить повелителя с подносом еды. Он в заботах о делах и… совершенно не беспокоится о еде, — Су тонко намекает. Нет, она намекает жирно и прямо. — Я хотел посмотреть на игру Хао, — Чонгук заявляет уверенно. — Ни капли любви к повелителю, — шепчет Су, вздыхая. — Хорошо, я скажу ему, что Вы преисполняетесь знаниями, — громче говорит, чтобы услышали. — Не снимайте одежду до вечера. И на ужин подойдите в главный зал. Будет приём, где Вас представят послам и самой Госпоже Хоноо. — Хорошо, — Чонгук её не слушает. Он внимательно смотрит на инструмент, продолжая изучать. — Поднимите голову, — снова говорит танцовщица, закрепляя на его голове диадему. Су качает головой, направившись к выходу, мысленно желая удачи самой себе, потому что сейчас она с самым невозмутимым выражением лица должна заявить Султану, что драгоценный хасеки не хочет с ним пообедать. Заявлять о плохих новостях становится уже каждодневным делом для девушки. Чонгук день ото дня смелее, он медленно выбирается из конюшни и принимает участие в делах дворца. Потребности и желания Султана вместе с этим растут, как и его разочарования, когда в очередной раз его собственный муж предпочитает ему какое-то иное занятие. Однако Чонгук старается много не думать о том, что противоречит его интересам. Бывают случаи, когда желаемое не настолько сильно тянет к себе, чем новая просьба повелителя. Тогда хасеки со смирением соглашается на совместный завтрак или какую-нибудь мудрёную игру, но это бывает уже реже и реже, ведь Чонгука сейчас интересует буквально всё: устройство дворца, чужая деятельность, как готовится еда, что делают слуги, как работает дворцовая часовня — всё. Всё, кроме его собственного мужа, томящегося в военных делах и только в мечтах наблюдающего Чонгука, который целует ему тыльную сторону ладони, заявляя, чтобы он отдохнул. Это парадоксальный момент в их взаимодействиях, когда Тэхён позволяет ему делать всё, но не напирает, страдая из-за того, что из-за вседозволенности Чонгук от него отдаляется, интересуясь иными вещами. Будь воля Султана, он бы забросил все дела, заменяя Су для Чонгука — купал бы его, одевал, рассказывал обо всём, везде сопровождал, будил по утрам, провожал бы в покои. Всё бы делал. Если бы небеса были благосклонны и не отправляли столько забот правителям империй. — Что захотел Каолин? — уточняет грозным тоном Тэхён, сжимая перо в пальцах. — Послушать игру госпожи Хао, — Су прокашливается. Она кланяется, извиняясь за Чонгука. — Он приносит глубочайшие извинения. — Я так понимаю, их и не было. Не нужно приукрашивать его слова, — Тэхён на секунду мягко улыбается, но потом закрывает глаза, откидываясь на спинку стула. — Она захотела поиграть на лютне? — тише спрашивает. — Попрактиковаться. Говорят, задумала мелодию для Госпожи Хоноо, — Су выпрямляется. Она опускает голову. — Где будет играть? — спрашивает Тэхён, вставая, чтобы последовать туда и хотя бы понаблюдать со стороны. — В покоях танцовщиц, но… — Су неловко мнётся на месте. Она поднимает руки, останавливая стремительно идущего к двери повелителя. — Повелитель, — начинает громче, — Господин Чонгук в той рубашке. — В какой рубашке? — сначала он хмурится, не понимая, о чём идёт речь. Потом, когда Су поднимает брови, намекая на то, о чём говорит, до Султана доходит. — А, — протяжно выдаёт, — в той рубашке. Тэхён теряется в эту же секунду, часто хлопая глазами, даже поднимает плечи, вмиг становясь таким сжатым. Он закрывает рот ладонью, выдыхая туда, тут же поворачивается к своему столу, чтобы сесть перед ним и некоторое время отрефлексировать мысль о том, что нужно будет увидеть столь богичного Чонгука и не посметь к нему прикоснуться без разрешения. Издалека можно в аккомпанемент с шёпотом услышать его передающееся с дыханием тихую икоту, будто он вдохнул что-то от удивления неправильно. Сердце Султана наверняка неспокойно бьётся. Су с улыбкой наблюдает, как их повелитель сходит с ума от одной только мысли о Чонгуке в прекрасном одеянии. Тут акцент на «от одной только мысли». Спустя некоторое время Султан всё-таки спускается к покоям танцовщиц. Двери раскрыты, так как даже охрана слушает дивную игру госпожи Хао. Тэхён замедляет шаги по мере того, как приближается. Стены начинают плыть перед глазами с каждым дрожанием отпущенной струны лютни. На секунду захотелось снова вдохнуть этот дикий аромат спелых яблок, собранных для яства в честь урожая, где прекрасная игра Хао на лютне поразила будущего Султана впервые и настолько засела в сердце, что он допустил мысль о том, что она могла быть судьбой предназначена ему. Не то чтобы Тэхён был сильно расстроен отсутствием знаков на теле. Они с Хао всё ещё хорошие друзья, помогающие друг другу, когда наступают смутные времена в душе. Но трепет того момента… Султан никогда не забудет. Каждая его суженая — это поразившие до глубины души женщины, заставившие Тэхёна усомниться в том, что они являются людьми. Таким особам путь устлан в небо. Там, где святые. И уготовано место рядом с повелителем этих земель. А Чонгук… Интересно, что поразило Тэхёна в тот день, когда он решил, что он должен стать его Каолином? — Его Величество Тэхён Ким Великолепный! — кричат слуги, опомнившись. Они замечают Султана только тогда, когда Хао заканчивает первую партию. — Тэхён, — зовёт его кадина, улыбаясь, — Вы как раз вовремя. Я приготовила… Но дальше Тэхён не слышит. Его оглушает вид Чонгука, мирно сидящего среди творящегося хаоса в покоях, поправляющего зубами ленточку рубашки на запястье. Он аккуратно притягивает к себе конец ленты, отводя голову максимально назад, чтобы узел был крепче. Когда Чонгук запрокидывает голову, он сглатывает, заставив кадык содрогнуться. Вид открывшейся шеи манит к себе. Молочный, чистый оттенок кожи сочетается с цветом одеяния, делая его почти воздушным в этой рубашке. Словно он уже на небе, плывёт облачком на румяном рассвете. Отсутствие украшений на шее позволяет рассматривать каждую закорючку поднимающихся созвездий из отметин судьбы. Треугольный вырез, плавно опускающийся до пояса, позволяет увидеть всё. Тэхён создавал это в своих мыслях, представляя Чонгука не настолько хорошо, ведь хотелось просто сделать при послах акцент на том, что мужчина рядом с ним хасеки, потому что его соулмейт. Реальность бьёт наотмашь. Даёт пощёчину. Нехилую. Настолько сильную, что Тэхён ощущает, как сглотнул слюны больше, чем вообще хоть когда-то собиралось во рту. Чонгук, поймав тишину в покоях, медленно переводит взгляд с лютни на него. Его огромные глаза устремляются на Тэхёна. Он внимательно и долго смотрит, не понимая, в чём дело. Его каолин опускает взор, будто стыдится чего-то. Щёки немного розовеют. Чонгук встаёт с места и отвешивает осторожный поклон, произнося в тишину: — Извините. Вы говорили, что необязательно кланяться, и я… — Подойди сюда, — Тэхён выдыхает. Он звучит надломленно. Чонгук хлопает глазами, делая в его сторону шаг. А потом ещё и ещё. У Тэхёна эти шаги отдаются в сердце гулом. Приближающийся образ Чонгука отпечатывается в памяти отдельно, картинками, каждый момент. Когда он уже стоит впереди, в Тэхёне уже другой процесс, тормозящий мысли. — Ты чудесно выглядишь, — шепчет. — Спасибо, — моментально отвечает Чонгук, поднимая взгляд. — Вы не менее прекр… — любезность прерывается. — Ты прекрасно выглядишь. — Оу, — хасеки немного теряется, — спасибо, мой повелитель. Я… — Мой каолин, — Султан прокашливается, — ты очень хорошо выглядишь. Чонгук удивлённо моргает, выравнивая собственное разбушевавшееся сердцебиение вдохами и выдохами. Слова Тэхёна отпечатываются в памяти с каждым произнесением, с каждым диалогом, поэтому про себя хасеки иногда считывает, какие у Султана мягкие тона или слова. Повторение разных комплиментов подряд, с паузами, с покрасневшим до неузнаваемости лицом и дрожащими пальцами — это что-то новое в наблюдениях Чонгука. Их повелитель редко настолько сильно волнуется. Чонгук медленно кивает, выражая благодарность за комплимент. Тихо шепчет: — Спасибо. — После анализирует произошедшее, выдавая более уверенно: — Вам так нравится? Носить ли мне это чаще? — Пожалей моё сердце, — Тэхён прикладывает ладонь к груди и улыбается. Хао внимательно смотрит на них, улавливая в осторожных улыбках друг другу нечто сокрытое от чужих глаз. Возможно, они сами даже не осознают, как открывают по крупицам друг для друга новые миры, но пока наслаждаются, зачем им мешать. Хао продолжает игру на лютне, воссоздавая мелодию из головы, возникшую сразу при одном взгляде на засверкавшие глаза их повелителя. Глаза влюблённого человека. Вечер Чонгука начинается суетливо: ему велят бегать то туда, то сюда, то надо с кем-то познакомиться, кого-то встретить, кого-то сопроводить. Люди, подъезжающие к дворцу, пугают немного своим видом, взглядом, которым они одаривают его, рассматривая знак на теле, тут же кланяясь в знак уважения. Чонгук всегда рядом с Хао, поэтому не особо беспокоится. Однако если бы сам тут стоял, пытаясь выдавить из себя какие-то незнакомые их Империи слова, он бы тут же убежал, не зная, куда деть стыд, смущение. Госпожа Хао отлично справляется с сопровождением послов и информированием их о том, как найти главный зал в случае, если они будут готовы раньше времени. Хао всегда во всём первая: мудрая, находчивая и правильная. И если раньше Чонгук наблюдал за ней с немым восхищением, восторгаясь её характером, образом поведения, то сейчас находит эту идеальность в ней… слишком высокой границей для себя. «Ты хасеки», — напоминает себе Чонгук. — «Возможно, это означает, что ты должен был быть лучше неё. Но ведь это не так», — для последнего уточнения даже не нужны лишние сомнения. Это не так. И Чонгук прекрасно знает, что под стандарты гарема Тэхёна он по многим параметрам до сих пор не подходит. Его немного унижает то, что и Хао, и Хоноо настолько понимают свою роль в Империи, что способны помогать Тэхёну в государственных делах. И тем не менее они стоят в гареме Тэхёна на ступень ниже Чонгука, который получил место главного и любимого за счёт случайной судьбы, оставившей на его теле кляксу, как у Султана. Чонгук тяжело вздыхает. — Чем опечалена твоя душа? — спрашивает Хао, улыбаясь. Чонгук вздрагивает, мигом вытягиваясь стрункой. Они идут к главному залу, чтобы занять свои места. К ним должна присоединиться сейчас Хоноо. Чонгук однако мыслями совершенно не здесь. — Поделись терзаниями, — мягко говорит Хао, касаясь его плеча тёплой ладонью. — Я попытаюсь найти для тебя ответы. — Госпожа, — Чонгук немного сомневается. Он сглатывает, думая о том, нормально ли делиться проблемами с ней, делать их общими. Странно быть настолько откровенным с человеком, который для тебя как Господин, как тот же повелитель. — Всё хорошо, — он проглатывает слова. Хао внимательно смотрит на него. — Мы семья, — внезапно говорит она. Чонгук поднимает на неё удивлённый взгляд. — Пожалуйста, помни об этом. Я помогу тебе, что бы ты ни задумал, каким бы сомнениям не подвергал себя, свои действия, — и кивает. — Даже если захочешь сбежать — я буду той, кто примет твою сторону и за руку сопроводит в путь, который ты выберешь сам. — Госпожа Хао, — Чонгук останавливает её слова обращением, сглатывая. — Спасибо. Женщина смиренно кланяется, показывая, что верна ему. Чонгук удивлён порывом искренности, но не может проигнорировать желание Хао помочь. А ведь она заметила лишь по виду его состояние, определила, каким мукам он подвергает собственные мысли и нашла оптимальный выход для такой ситуации. Чонгуку до такого уровня анализа состояния человека ещё расти и расти. — Хоноо малость… — Хао поворачивает к нему голову, — бестактна. Она невежлива в выражениях. — Вот как, — Чонгук кивает. — Это надо запомнить? — Я к тому, — и вздыхает, — что она может осадить словами. Но не принимай близко к сердцу. Чонгук коротко угукает, продолжая путь к покоям Хоноо уже немного медленнее. Вторая кадина Тэхёна контрастирует с Хао. Во всём. У Хао длинные иссиня-чёрные волосы, необъятные жемчужные глаза и мягкие черты лица, делающие каждую её улыбку, полной нежности и грации. Выражение Хоноо угловатое, она носит большой пучок на голове. Девушка плечиста, высока, гордо держит подбородок вверх. У Хоноо орлиные медовые глаза, заставляющие вздрогнуть, потому что от них исходит холод металла, будто при взоре она пронзает мечом. Немудрено, что именно ей поручают военные дела, даже если она женщина. Чонгук не знает, с чего начать. Они, вроде, должны хотя бы познакомиться. — Хвастаешься? — выдаёт Хоноо, оглядывая открытый торс Чонгука, где соулмейтные знаки всем желающим раскрыты. Она толкает языком щеку изнутри. Голос девушки низковат. На более высокой октаве Хао выдаёт за ошарашенного Чонгука: — Это ему выбирал повелитель. — Бесстыдник Тэхён, — цокает языком Хоноо, закатывая глаза. — Это в целях показать послам, кто здесь по законным правам хасеки, — Хао возникает, защищая теперь и Тэхёна. — Дорогая, я не просила объяснений, — вздыхает девушка. — Будь потише, — Хао вежливо опускает голову. — И повежливее с Чонгуком. Он простодушен, но всё ещё соулмейт Тэхёна. — Это не делает его великим, — Хоноо проходит мимо хасеки, сделав вид, что его там и не было. Хао следует за ней, улыбнувшись парню, мол, поспеши, давай. Чонгук чувствует себя лишним уже сейчас, ведь даже такая бестактная и неосторожная в острых словах Хоноо ведёт себя грациознее, прекраснее. Она гордо держит подбородок поднятым, в её глазах стальная уверенность. А ещё Хоноо немного больше бесстыдница. И с Хао у неё наверняка тёплые отношения, раз у входа девушки позволяют после долгой разлуки тёплое объятие. Чонгук, наблюдая за ними, ощущает разлившееся в груди тепло. Напоминает себе: «Мы семья». Внезапное желание оказаться так же в руках Тэхёна застаёт врасплох. Чонгук застывает у входа в зал, пытаясь внутренне «хочу» охарактеризовать, понять. С чего возникла такая потребность? Увидел тактильный контакт других людей, и ему захотелось ощутить это на себе? Чонгук глубоко вдыхает, неспособный объяснить, описать это хотение, ведь корня даже в мыслях не находит. Что там до сути того, почему именно тепло от Султана столь необходимо, когда нужно утонуть в нежности физического взаимодействия. Однако! Сейчас мысли не могут оставаться пусты на долгое время. Чонгук периодически напоминает себе о том, что имеет право хоть иногда баловаться с данными ему правами. И сегодня, изъявив желание, он наверняка может оказаться в объятиях Тэхёна. Стоит только пожелать. — Ваш… — один из послов пронзительно смотрит на Чонгука, — муж. Соулмейт. — Верно, — Тэхён кивает, переводя взгляд на устраивающегося рядом хасеки. — Мой каолин. — Да, — не услышавший слова посла Чонгук недоумённо моргает, смотря на Тэхёна. — Что-то нужно? — Твоё присутствие уже дарит мне неимоверную силу, — Султан осторожно накрывает его пальцы своими, поднимая руку, чтобы поцеловать тыльную сторону ладони, показывая всем присутствующим, что его. Вот она — причина, по которой он готов был с армией перерыть хоть весь свет. — Какая радушная встреча. Твоя жена тоже очень рада, что муж рад видеть её, — отзывается Хоноо с другого конца, помахав. — Да, здравствуй, — Тэхён мельком смотрит на неё, тут же переводя взгляд на Чонгука. — Тебе удобно? Нам придётся долго сидеть. — Всё хорошо, — Чонгук поджимает губы. И потом снова начинается. Это повторяется. Временами. Однако сейчас процесс обсуждения во время еды каких-то дел доходит до состояния, что участие принимают все. Чонгук не эрудирован по этой части. Он мало знает о политике. Ему нечего сказать, когда спрашивают о новых школах или постройках башен на каких-то неизвестных землях. И если раньше Хоноо пыталась хоть как-то подбить его на общение, то вскоре, когда она сдалась, Чонгук, просиживая тут с чашкой щербета, наблюдая за творящимся хаосом мнений за столом, ощущает, как сильно он отдалён от их мира, насколько он не вписывается в их общество. И сколько бы ни старался Чонгук, он никогда не дойдёт до того уровня, что есть у Хоноо, которая препирается, ссорится, рычит на тех, кто вызывает у неё недовольство. Это то, что снова заставляет Чонгука впасть в уныние. Хао, успокаивающая Хоноо, тоже попадается на глаза. Эти девушки в чём-то прекрасны, они открыты в своих талантах, они личности, они индивидуальны. Нет других таких, как Хао и Хоноо. Чонгук, смотря на них, может только восхищаться. Тэхён, смотря на них, решил, что хотел бы подарить им возможность раскрыть себя полностью. Эти девушки заслужили место в гареме. Им действительно устлан золотой путь. А что он, Чонгук, сделал для этого мира? Оставил ли он след в сердце Тэхёна до того, как на его палец надели перстень, скрепляя судьбы? Что Чонгук сделал, чтобы заслужить это место? Ничего. Он просто был и есть соулмейт Султана. И всё. Послы медленно покидают зал, прощаясь со всеми. Чонгук старается улыбаться всем до конца, хотя скулы сводит, настроение абсолютно не располагает на активные телодвижения. Хочется завалиться в конюшню и упасть на сено, заснуть под мерное, громкое сопение лошадей. Чонгук закрывает глаза, представляя эту картину. В конце дня он, получив пару поцелуев на пальцах от Тэхёна, медленно начинает собираться в свои покои, сменить одежду и выйти в конюшню, чтобы наконец… — Ему выделены отдельные покои? — спрашивает Хоноо, поднимая брови. — Почему? Почему ты не спишь с повелителем? — девушка поворачивает голову к Чонгуку. Парень смотрит на неё в ответ. — Я обязан? — выходит любопытствующе, но Хоноо это воспринимает по-своему, не читая по тону то, насколько Чонгук удивлён тем, что у него вообще должна быть потребность засыпать рядом со своим Господином. — Да, ты обязан, — Хоноо сглатывает. — Я знаю, насколько они, — указывает на Тэхёна и Хао, — мягкосердечные. Однако со мной ты не можешь быть настолько капризным, — в её тоне упрёк. Чонгук поднимает плечи, удивлённо хлопая глазами. — Я обязан был обустроиться у Вас? — спрашивает он, поворачиваясь к Тэхёну. — Нет, это не обязательно, — Тэхён закрывает лицо ладонями. — Хоноо, я сделал исключения для него. Он всё ещё учится быть свободным, понимаешь? Свободным, — и рукой показывает, как слова выходят из него. — Он был рабом. Что ты от него хочешь? Дай ему привыкнуть. Дай жить. Пусть потом сам выберет, где ему по душе находиться. — Это неправильное мышление, — Хоноо хмурится. Она останавливает двинувшегося к выходу Чонгука одним только взглядом. — Я хочу тебя понять. Я пытаюсь это сделать. Но моё понимание не настолько глубокое, как у них. Я вижу недостатки и сразу об этом говорю. Мне неприятно, что ты ничего в этом дворце не делаешь, — слова вылетают градом. Чонгук чувствует, как задыхается под гнётом этого тона. Все сегодняшние мысли собираются в охапку, падая грузом на плечи. Он вспоминает, как рос в одних таких же упрёках. Вечных. За месяцы пребывания хасеки раб успел забыть, насколько болезненны бывают такие замечания, этот наказывающий голос, этот осуждающий взгляд, пронизывающий до боли в спине, словно кто-то поштучно считает позвонки. Чонгук чувствует себя маленьким рядом с ними, понимая, какая между ними пропасть и как ошибочно его нахождение здесь. — Ты можешь учиться у него, — Хоноо становится мягче, заметив, что у Чонгука, похоже, глаза опустошаются. — Проводя время вместе с повелителем, изучая то, что он делает, что ему доступно, что он велит своим слугам, куда он идёт, спрашивает ли разрешение у кого-то, делает ли для себя мысленные пометки, как он думает, в каком русле идут его мысли… ты можешь учиться у него свободе, просто наблюдая и внимая тому, что ему доступно. Потому что его уровень — твой тоже, — Хоноо вздыхает. — Но никогда не ставь свои желания выше повелителя. Чонгук замирает, поражённый сказанным. Он не может пошевелиться, потому что сейчас, когда его наотмашь бьют в лицо правдой, он опять опускается на самый низкий уровень. Она права. Чонгук никогда не переставал быть рабом. — Хватит, — Тэхён поднимает руку. — Довольно, — он встаёт со своего места. Султан подходит к нему, осторожно поднимая руку, чтобы коснуться плеча. Чонгук отходит в сторону, кланяясь ему. На автомате. Как и было до этого. И когда ему удаётся найти свою нишу в этой иерархии, он чувствует, как тяжелеют теперь грузы на плечах, сколько всего на нём лежит, обязывает, принуждает. Тэхён выдыхает болезненно. Он сжимает пальцы в кулак, опуская протянутую руку. — Выйдите, — Тэхён говорит мягче сначала. Хао и Хоноо переглядываются, медленно вставая с мест. — Вон! Выйдите! — получается твёрже и громче. Чонгук вздрагивает от тона. Он тоже отступает, собираясь уйти, как и велел повелитель. — Каолин, — Тэхён меняется в тоне, хотя говорит всё также громко. Дверь за Хао и Хоноо закрывается, оставляя Чонгука и Тэхёна одних в огромном зале с остатками яств на столе и тишиной. Такой тишиной, что дыхание эхом отходит от стен, слышится шёпотом. Чонгук старается дышать не так громко. Он сглатывает, держа голову опущенной, не спешит поднимать. Ему же не впервой смотреть в пол, сверлить кафельные плиты. Так почему же больно сейчас осознавать своё место, понимать, что уровень тогда, когда он был всего лишь конюхом, был настолько унизительно жалок? Чонгук сглатывает, пытаясь найти у себя в голове ответ на вопрос «чем он сейчас недоволен?». Вечно же так жил, первое время богатой судьбы даже желал вернуться. Почему он испытывает, стоя перед повелителем, стыд в том, кем он был раньше? Почему с получением свободы он начал считать прошлую судьбу недостойной? Чонгук вздрагивает, когда его щеки касается рука повелителя. Тэхён проводит холодными перстнями по коже, заставляя вздрогнуть. Хасеки медленно поднимает голову, по мере того, как Султан опускает пальцы с щеки на подбородок, заставляя взглянуть на себя. Чонгук теряется, когда встречается с взглядом Тэхёна: у него потерянные глаза, в них столько печали и непонимания. Непоколебимый и холодный правитель такой другой рядом с ним. Чонгук не желает этого, но он постоянно видит всё нового и нового Тэхёна, узнавая его лучше, читая теперь по глазам эмоции, понимая, что он опечален. Знание этого заставляет испытывать нечто странное, разливающееся в груди. Как что-то тяжелое, водопадом стекающее с предплечий. Дрожание внутри регулирует неравномерное дыхание. Чонгук задыхается каждый раз, когда глаза Тэхёна перемещаются по его лицу. — Она в чём-то права, — выдаёт Султан. — Понятно, — Чонгук опускает глаза. — Я… я всё понял. Я сейчас же… — Нет, — Тэхён останавливает поток слов, хватая его за руку, сжимая пальцы в своих. — Она права, но… — сглатывает. Чонгук чувствует, как его притягивают к себе. От резкого потягивания он прижимается лбом ко лбу Тэхёна. Султан выдыхает, смотря ему в глаза. В такой близости тепло внутри собирается в чаше сердца, начиная бурлить. Чонгук не знает, что он чувствует, когда смотрит на Тэхёна так, вблизи. Настолько близко, что чувствует его дыхание на себе, чувствует при вдохе, что впитывает аромат повелителя. Тэхён всё ещё держит его руку в своей. Султан сжимает ладонь пальцами, прижимая к лицу. Он целует тыльную сторону ладони. — Я приказываю, — твёрдым тоном, — мой Каолин, Чонгук, — выдыхает, смотря прямо в глаза, — не слушай чужие правила. Твои правила диктуешь себе только ты, никто другой. — Вы запутываете меня… — Чонгук предпринимает попытку вырвать руку из хватки. — Это приказ, — Тэхён глубоко вдыхает. — Никогда не ставь меня выше своих желаний, принципов и себя. — Мой повелитель, я не могу… — Можешь, — Тэхён проводит носом по его щеке. Он шепчет. — Ты не обязан никому чем-то. Не сравнивай себя с другими. Не смей считать их границы своими. У тебя свой путь. И его ты проложишь сам. — Вы мне его подарили, — Чонгук тоже шепчет. Он подаётся вперёд, утыкаясь носом ему в висок, потому, что Тэхён наклоняется. — Вы дали мне шанс, что я не заслужил. — Каолин, — шёпотом, — это не могло появиться у всех, — касается его торса, имея в виду следы соулмейтства. — Ты хасеки, потому что только ты им мог стать. Даже если бы я искал тебя вечность. Я бы искал, — Тэхён выдыхает тяжелее, — вечность. Именно тебя. Каким бы ты в итоге ни стал. Но то, кем ты являешься и сейчас, и тогда, когда я тебя не знал, — Султан смотрит ему в глаза, отстраняясь, — именно это делает тебя моим соулмейтом. Этот путь устлан тебе, потому что по нему можешь пройти только ты. Чонгук моргает пару раз. Он резко вдыхает. Несправедливые сравнения себя и других кадин Тэхёна не сошли на нет, но Чонгук внутренне обещает себе минимизировать присутствие каких-либо сомнений касательно такого рода мыслей. Он не очень верит в слова Тэхёна, но раз это приказ верить в себя и продолжать считать свою индивидуальность особенностью — он попытается. Чонгук чувствует, как раскалывается его душа, как появляются эти эмоции. Получая больше знаний о ситуации в мире, о человеческой натуре, понимая тонкости некоторых моментов, он начинает раскрывать для себя с позитивными сторонами и те, что заставляют чувствовать себя неполноценным. Раньше Чонгук не оценивал свои возможности, не считал свои умения и знания недостаточными. Они были полезными и помогали в работе. Но мышление, переваливающее за грань рабского, деформируется, перестраивается, находит отклики в других аспектах, раскрывая для Чонгука человеческие стороны его положения. Он был рабом. Чонгук сейчас, вместо того, чтобы смотреть вверх и считать это недоступным для себя, смотрит вниз, осознавая, насколько же далеко он находился тогда, когда его пальцы были пусты от перстней Тэхёна. — Повелитель, — сглатывает Чонгук, выдавая сразу после короткого «да», — подержите меня за руку подольше. Тэхён теряется всего секунду. Он застывает, удивлённый столь внезапным порывом. Его сердцебиение учащается. Чонгук в такой близи, касаясь его руки, даже там чувствует импульсы, будто сердце у него и в запястьях. Султан уточнять не спешит, осторожно накрывая его предплечье ладонью. Чонгук сам делает осторожное движение, накрывая пальцами запястье Тэхёна. Он просто держит за руку, ощущая из-за этого неимоверное тепло внутри, довольствуясь столь малым для себя. Чонгук чувствует, что задыхается в чувствах от этих прикосновений. Для него это много. Столь много, интимно, что он дышит через раз. Тэхён, смотря на его состояние, останавливая себя от порыва кинуться в объятия, поцеловать в щеку, в шею, везде, где достанут губы, думает о том, почему же в столь непонятном Чонгуке сочетается всё то, что приводит Султана в немой восторг? Ах. Тэхён, наблюдая за его сияющими от слёз глазами, внезапно понимает, осознаёт, почему же он так сильно Чонгука любит, чем он поражён в самое сердце. Настолько сильно, что Чонгук одним только существованием имеет право быть хасеки. Он простодушен, он радуется мелочам, он познаёт этот мир с самого начала. Белый лист. Абсолютно чистая глина, бесформенная, сырая, ещё неготовая. Тэхён всю жизнь искал чего-то нового в людях, находя необычную музыку или необычные качества для себя поражающими настолько, чтобы они могли быть особенной частью его царской крови. Однако рядом с ним сейчас тот, кто просто учится познавать своё существование и ценить собственную судьбу такой, какой она выстраивается по ступенькам. Чонгук — не что-то новое. Он тот, кто напомнил Султану Тэхёну, что он должен ценить то, что имеет, как самый обычный человек.