Великий

Сентябрь 2005 года. Молодой парень заходит в концертный зал с чёрного входа. Приходит раньше, чтобы поиграть и привыкнуть к роялю, перед тем, как мастер окончательно настроит его перед концертом. Он заходит в пустой зал. Садится за рояль. Знает, что в это время его учитель пригласила своих знаменитых гостей на фуршет в каком-то отеле. За дверьми слышались крики. "Люди покупают билеты, — подумал он. — И критики на часы смотрят" Критики всегда вызывали у него отвращение. Мыслят шаблонно. Всех под одну гребенку. Нечестно. Парень сел на стул перед роялем, открыл крышку. Он играет осторожно, чтобы не сильно расстроить этот инструмент. Джон знакомится с ним. Мельком играет всех композиторов в своей программе, в правильной последовательности. Настройщик рояля уже ждет его в дверях. Понимает, что время уже закончилось. Он переместился в комнату ожидания. Вейр там был не раз, но никогда сам, в окружении своих мыслей. Плюхнулся на стульчик, несмотря на то, что может помять фрак. Он вспомнил дебюты своих друзей. Накатились воспоминания о Саше Коэн, об Эване. Все они бросили музыку. А он остался. И сегодня дебютирует. Хотя день первого сольного выступления Вейр еще месяц назад нарёк "Судным Днём" До этого он занимался девять месяцев, каждый день, по 6-7 часов в день. Этюды, симфонии... Одно и тоже, одно и тоже. Оттачивал до механизма, тренировал пальцы. Что же из этого получится? Он сам не знал. Он любил импровизацию, любил переписывать классику под свой лад, но Галина, его учитель и наставник, считала это кощунством. "Играй ноту в ноту!" – всегда говорила она. Стоило ему оступиться или сбиться, как женщина сначала указывала ему на ошибки, а если ошибался часто, то дело доходило до криков. Ну а после занятий его ждали длинные и скучные нотации. Домой он возвращался абсолютно никакой, и сил не хватало даже принять душ. К Галине на занятия он ходил раз в неделю. В этот день он волновался больше всего. Потому что зачастую он играл по 3-4 часа, а нужно было 6 минимум. Иногда он вообще не касался рояля. Хотя в день, когда Галина огласила дату его дебюта, то за роялем все-таки пришлось проводить намного больше времени. – Я настроил рояль, – в комнату заходит настройщик. – Сыграйте на нем еще раз. – Конечно, – отвечает Джон, и выходит за ним. Опять садится за рояль. Начинает играть. Звучание уже другое. – Да, отлично, – говорит Джон, хотя звучание не до конца ему нравится. – Отлично звучит, – разносится голос позади парня. Это была Галина. Сейчас Джон заметил, что зал потихоньку начал заполняться. Джон кивнул. Они вместе зашли в зал ожидания.  – Довольно-таки неплохо сыграл, молодец, – хвалит его Змиевская. – У тебя есть свой стиль, это хорошо. Но все же, играй точнее, придерживайся ритма. Джон кивнул. Он очень долго ждал сегодняшнего дня, но за последние полгода его желание играть буквально испарилось.  И только Галина была маяком, который напоминал о его мечтах и целях. А ведь совсем недавно для парня они были смыслом жизни. – Волнуешься? – спрашивает она, расправляя складки на фраке и в который раз поправляя воротник белой рубашки. – Немного, – сухо отвечает Вейр. – Я тебя насквозь вижу, – стальным голосом говорит Змиевская. – Ты весь трясёшся. Конечно, она знает его вдоль и в поперек, намного лучше его самого. Да, он трясется. В этой комнате все действует на нервы: открытое окно, из которого внутрь попадают капли дождя и холодный воздух, шум из зала, запах его духов, смешавшийся с духами Галины, ее длинный и монотонный монолог, и галстук, который она только что затянула на максимум. Джон потянулся к шее, чтобы ослабить узел, но Галина схватила его за руку. – Не трогай, пусть так будет. Я его только что завязала. Сейчас ослабишь и некрасиво будет. – Он слишком сильно давит. – Ничего он не давит, не выдумывай. Лучше на, повтори программу. Она дает ему листы с нотами. Вейр машинально берет их, скользит глазами по ним. Но хоть что-то разобрать не получается, он просто на них смотрит. – Будем начинать, – говорит она, и забирает ноты. – Я буду в зрительском зале. Удачи. И Галина выходит, оставив его одного. Джон долго оставаться наедине не хочет, по этому выходит следом за ней. Когда Галина уже не может его видеть, Вейр все-таки ослабляет узел галстука. Дышать стало легче, но волнение никуда не делось. Он выхолит на сцену. Публика аплодирует. Он садится за рояль, поправляя фрак. Поднимает крышку рояля. Тишина давит на уши. Публика ждет. Стоит ему нажать на клавишу, и пути отступления не будет. Хотя, его уже не было, стоило ему ступить лишь шаг на сцену. Он положил руки на клавиши, и начал играть. Игра была доведена до автоматизма, и Джону это вообще не нравилось. И ему было от того очень плохо. Но все равно, он продолжал четко следовать указаниям Галины. Джон не смотрел на клавиши, не понимая, что нажимает, не слыша, что играет. Кажется, он играл Баха...