Великий

– Джонни! Парень не успел понять, кто его звал, как оказался в чьих-то объятьях. – Я тоже рад тебя видеть, Саша, – сказал Джон, когда понял, что это Коэн его обнимает. – Ты герой! – Брось, ты преувеличиваешь. – Она чистую правду говорит, – к ним подходит Лайсачек. – Ты действительно великолепно сыграл. Разговор не клеился. Саша щебетала о последних новостях. Джон же слушал ее в пол уха. Его взгляд был прикован к Эвану. Он не рассчитывал что тот вообще прейдёт. Почему Галина его пригласила? И зачем он пришел? Джонни и Ласачек никогда не ладили. Часто задирали друг друга. Эван всегда был лучше Вейра. Говорили, что Лайса дома гоняли за роялем еще хуже, чем на занятьях у Галины. Его еще прозвали мальчиком-метрономом, за невероятною точность и ту холодность, с которой он играл. Все аплодисменты всегда доставались ему одному. Иногда Саша играла лучше, и всё внимание доставалось им обоим. А Джонни всегда был пустым местом. Он стоял за Сашей и Эваном, даже не пытаясь привлечь к себе внимания. Он смотрел, как их хвалят, и еле сдерживал слёзы. "Но ведь я тоже чего-то стою!" – с разочарованием тогда думал Джон. И вот, сейчас перед ним стояли Саша и Эван. Девушка рассказывала об учебе в медицинском, Эван, как всегда, молчал. Он ещё год назад бросил фортепиано, а до сих пор ничего не рассказал. Сегодня его однозначно день. Сегодня он звезда, центр Земли, тот, на кого направлены восторженные взгляды. Возможно для кого-то он стал идеалом, каким была для него Змиевская. Гости окружили его со всех сторон. Здесь были и критики, и журналисты, и музыканты. Он на как-нибудь отвечал на их вопросы. Голова была забита совсем другим. Он время от времени поглядывал на Стефана. Тот с кем-то беседовал. – Ты какой-то нервный, – подметила Змиевская. "Конечно, станешь тут нервным", – подумал Джон. – Вам кажется. – Врешь. Джон сильнее сжал бокал; единственный человек, которого он хотел сейчас видеть, это Стефан. Но сейчас Вейр вынужден был стоять здесь и изображать счастливого человека. – Мы гордимся тобой, Джонни, – к нему подошли родители и брат. Они заключили его в искренние объятья, и Джону стало тоскливо, ведь он не мог ответить им тем же. И только спустя пол часа ему удалось вырваться. Он зашел в туалет, посмотрел на свое лицо в зеркале. – Где же он? – прошептал Джон, упираясь на раковину. – Я здесь. Джон обернулся. Стефан стоял позади него. – Где ты был? – В зале. – Я тебе не видел, не нашел. – Плохо искал. – Давай уйдем от сюда. Прошу. Стефан кивнул. Они вместе вышли из туалета, и поднялись в номер Ламбьеля. Стоило только двери за ними закрыться, как Джон упал на кресло. – Ты чего? – Я больше не могу так. Нужно что-то менять? – Вино будешь? – Стефан? Какое ещё вино? – Красное полусладкое. – Давай. Стефан наливает красную жидкость в бокал, протягивает его Джону. Тот мгновенно осушил его. – Ты это, поаккуратней с алкоголем. – Мне уже все равно. Господи, Стеф, я всю свою музыкальную жизнь жил в тени других. И только когда Саша и Эван ушли из музыки, я смог засиять. Я работал, нет, пахал ради этого дня. Я вышел. Я чисто отыграл. Я ожидал, что наконец-то почувствую счастье. А в результате я чувствую только пустоту. Ради чего это все было? – Джон налил себе ещё один бокал вина, и выпил залпом. – Нужно что-то менять. Но что? Ничего же не изменится, что бы я не выбрал. Я не знаю что мне делать, Стеф... Он уже не мог держать все в себе; слёзы котились по щекам. – Ну, ну, иди ко мне. Джонни впал в объятья Стефа. Ламбьель что-то ему говорил, но Вейр не слушал. Он крепко заключил друга в объятьях, вцепился, как утопающий за спасительный круг...