Иногда нужно проиграть, чтобы победить

Проблема в том, что Шань нутром чует близость пиздеца, близость собственного проигрыша. Едкий гнилой призрак, оседающий в костях и дробящий их в крошево. Тянь нависает вторым небом, скалится широко-белозубо. У него – черти в зрачках. У него – преисподняя в радужках, обнимающих зрачки жадно. Тянь-небо – это Тянь-пропасть. И Шань почти физически ощущает, как проваливается в эту пропасть, как его в эту пропасть воронкой затягивает. Как к хуям ломаются собственные бетонные стены, пока Тянь играючи стучит по стыкам костяшками – и бетон под его пальцами рассыпается песком. Годы труда, годы крови-пота-соли – прахом. Потому что один мальчик-апокалипсис нашел занимательной случайную рыжую шавку и решил поразвлечься. Шань проигрывает. А ему этого никак нельзя. Потому что, когда Тянь наиграется, когда перебесится, когда ему наконец наскучит и он отправится на поиски новой игрушки – Шань останется один на один со своим проигрышем. Один на один с песком на месте бетонных стен и с пустырем, который оставит после себя мальчик-апокалипсис. И когда Тянь уже не впервые спрашивает, полушутливо-полусерьезно и так знакомо: – Можно я тебя поцелую? Шань понимает – у него остался только один шанс выбраться из этой клетки, в которую Тянь его заковывает. Иногда нужно просто дать человеку то, чего он жаждет, чтобы от него избавиться. Нужно дать возможность мальчику-апокалипсису наиграться, перебеситься. Сжать в кулак весь его интерес, запал, всю его акулью жажду победы – и схлопнуть в ничто, подарив видимость этой самой ебучей победы. Иногда нужно проиграть, чтобы победить. На вопрос Тяня Шань не отвечает ничего. Вместо этого он подается вперед и целует сам.

***

Проблема в том, что Шань и впрямь надеется. Но когда это его гребаные надежды хоть чего-то стоили? На следующий день вместо того, чтобы ожидаемо упиздовать в закат и оставить наконец нахрен в покое – Тянь находит его даже быстрее, чем обычно. Тянь хватает его за запястье, затаскивает в первый попавшийся пустующий кабинет и вжимает собой в парту. Опять нависает. Небо за окном – безоблачно-чистое, ясное. Смеется над Шанем солнечными вспышками, пока Тянь-небо закручивается вихрем пропасти. Сносит Шаня в глаз бури, где тихо-мирно-спокойно, но шаг влево, шаг вправо – через мясорубку перемолотит в ебанину из крови-мяса-костей. В этот раз Тянь не спрашивает. В этот раз Тянь подается вперед сам – и Шань чувствует тепло чужих губ на своих губах. И у него руки сами собой сжимаются в кулаки. И он отказывается признавать, что за ночь глаз так и не сомкнул, потому что это ебучее тепло преследовало его, догоняло его снова и снова, сцапывая в капкан и не давая ни одной другой долбаной мысли просочиться в сознание. Первый инстинкт Шаня – оттолкнуть. Врезать. Зарычать разъяренно и когтями-клыками себе путь на свободу выдрать. Но потом до него доходит – именно этого Тянь и ждет. Именно поэтому Тянь все еще здесь. Именно поэтому в его поцелуе почти нет свойственного ему напора и подавления – зато есть что-то опасливое, что-то отчужденное. Он не верит в свою победу – пока что. Ладно. Думает Шань. Я могу подыграть еще раз. Думает Шань. И он подается вперед. Он вжимается в Тяня с силой и отчаянием, за которые себя почти ненавидит. Он обхватывает ладонями шею Тяня, зарываясь пальцами в волосы у него на загривке и притягивая ближе, ближе. Он, заглушив шипением все стоп-сигналы, орущие остановиться и мигающие режущим алым, приоткрывает губы в постыдно-неуклюжей попытке углубить поцелуй. Опыт Шаня по этой части сводится где-то приблизительно к абсолютному нихуя. Но Тяню хватает и такого. Потому что уже в следующую секунду Тяню сносит крышу основательно, и их из глаза бури выносит прямиком под шквальные штормовые ветра. И корабли разламывает в щепки, и внутренности перемалывает в месиво. И, вот он – гребаный апокалипсис. Внутри. Снаружи. Весь мир Шаня – мальчик-апокалипсис, целующий жадно, властно, целующий так, будто завтра не существует, и следующего мгновения не существует, будто есть только здесь, сейчас, и от своего здесь-сейчас он пытается взять все, что может, больше, чем максимум, больше, чем Шань способен дать, не рухнув к хуям. И на секунду ему становится страшно. Страшно до трясущихся поджилок. До тремора под кожей. Страшно так, как не было страшно в детстве после страшилок о монстре-под-кроватью. Потому что, оказывается, это неебически страшно, блядь, когда весь мир сужается до тепла чужих губ и до потребности в этом тепле. Но потом Шань сглатывает свой страх. И сгладывает чужой хрип, оседающий у него во рту. Шань задыхается.

***

И не уверен, сможет ли теперь когда-нибудь перестать задыхаться.

***

А потом наступает второй день. И третий. И пятый. И Тяня не становится меньше. Напротив, его становится все больше. И больше. И больше. И Шань в душе не ебет, что ему с этим дерьмом теперь делать. Потому что с каждым днем настороженности в Тяне становится все меньше; опасной, угрожающей стали в небе его глаз – все меньше. Потому что с каждым днем в его поцелуях все меньше странного отчаяния и рушащей их обоих жажды. Его поцелуи становятся все мягче, все бережнее. В его поцелуях появляется то, что пугает куда сильнее любых попыток подавить и подчинить. В его поцелуях появляется нежность. Тянь начинает целовать так, будто теперь верит не в победу – но учится верить в то, что у него еще будет бессчетное количество таких же поцелуев после. Шань в ебаном ужасе. Шань пытается откатить, переиграть. Пытается вернуть назад штормовые ветра и кораблекрушения, пытается вернуть в их поцелуи грубость, жадность. Пытается вернуть назад ощущение локального разрушения – потому что Шань знает, как выстоять против мальчика-апокалипсис. Он научился. Он приспособился. Вся его жизнь сводилась к ожиданию ебучего крушения. Чего Шань не знает – так это как выстоять против мальчика-нежность. Но Тянь в своей нежности неумолим, он несет ее с видом не победившего – побежденного, как свой личный белый флаг. Но несет с гордостью, несет с честью. Несет так, будто лучше этого поражения ничего не случилось в его жизни. И у Тяня из зрачков черти разбегаются по углам. У Тяня из радужек преисподнюю медленно вымывает светом, концентрированным и ясным, отдающим серебром вместо привычной пасмурной, обещающей шторм серости. И глаза Тяня вдруг становятся безоблачнее и чище неба за окном, и Тянь-небо вдруг перестает нависать пропастью, перестает зажимать клеткой. Тянь-небо вылизывает Шаню лопатки своей лазурью и растит ему крылья. А у Шаня от пробивающихся перьев спина истекает кровью, каждая кость истекает болью. Тянь с каждым днем все чаще ему улыбается. Не скалится. Не щерится. Улыбается широкой яркой улыбкой, свету которой солнце с позором проигрывает. И Шаню слизистую жжет. От света улыбки, конечно. Не от подступающей к глазницам соли.

***

Шань опирается спиной о кровать и утыкается носом в коленки, обхватывая их руками. Шаню хочется обратно в детство. Шаню хочется залезть под кровать и встретиться лицом к лицу с живущими под ней монстрами. Шаню хочется попросить. Хочется умолять. заберите меня заберите меня, мать вашу Потому что те монстры, которые выбираются из-под кровати в реальную взрослую жизнь, куда страшнее. Потому что еще страшнее – это когда монстр превращается в человека. Потому что ебаный ужас – – это когда такой человек превращается в потребность. Из двух зол выбирают меньшее. Монстры из детства, живущие под кроватью – определенно меньшее. Лежащий рядом телефон отзывается трелью, Шань приподнимает голову, скашивает взгляд. Тянь придурковато и светло улыбается с экрана, тыча в камеру уебанский набросок карандашом, где сплошные хмурые брови с нависающим над ними рыжим огнем. Языки теней, лезущих из-под кровати, прячутся обратно, огибая Шаня по касательной – и тени внутри него прячутся за ними следом. Шань сглатывает. Детство закончилось. Под кроватью больше никого нет – и никогда не было. Монстры прячутся глубоко внутри – но их разгоняет одной улыбкой с экрана, и это страшнее любых ебучих монстров. Щеки почему-то становятся влажными.

***

Пока за окном – ни капли дождя. Внутри Шаня ливни обрушиваются монолитными стенами.

***

Проблема в том, что Шань не может научиться опять ненавидеть, как бы ни пытался. Тянь улыбается ему – и Шань рушится. Тянь смотрит ласково, льет серебром – и Шань рушится. Тянь затапливает нежностью, так, чтобы до самого края, чтобы через край – и Шань рушится. Рушится. Рушится. Тянь вылизывает ему лопатки лазурью, отращивая крылья. Шань истекает кровью и болью.

***

Шань проигрывает.

***

Шань падает.

***

Гитарные струны под пальцами отказываются подчиняться. Шань хмурится. Стискивает челюсть крепче. И резко замирает. Обмирает весь. Потому что позади него вдруг появляется очень знакомое тепло. Потому что ему по мочке уха вдруг – жарким, опаляющим дыханием. Потому что на его руках вдруг – чужие руки. Указывают. Направляют. И сердце сбивается с ритма, глотает свою тахикардию, как панацею. Ему хреново. Ему охуенно. Шаню хреново-охуенно от того, насколько правильно ощущается тяжесть головы Тяня, когда тот упирается подбородком в его плечо. От того, насколько уютно ощущаются полуобъятия Тяня, обернувшего его собой. От того, насколько опаляет потребностью нутро от мысли о том, чтобы провести так вечность. Шаню становится дурно. Тошнота подкатывает к глотке, застревает булыжником в районе трахеи. Не выдержав, он отбрасывает гитару – Тянем подаренную гитару, он везде, везде, мать его. Вскакивает на ноги. Потому что нахуй. Нахуй. Это все зашло слишком далеко. И это нихрена не работает. От него же еще немного – и не останется ни черта. Останется только Тянь внутри него. Тянь, который выжжет собой каждую клетку тела, чтобы только себя оставить. Дыхание сбивается. Тремор сердца становится паническим и загнанным, тахикардия выбивается в ритм ужаса, а когда Шань наконец смотрит на Тяня – сердце вовсе обрывается и рушится к центру земли. Потому что Тянь смотрит непонимающе. Смотрит едва не по-детски растерянно. Тянь смотрит с надеждой. Ты же объяснишь сейчас, да? Тянь смотрит с верой и непоколебимым доверием. Ты же вернешься сейчас, да? Тошнота поднимается выше, горечью плещет на корень языка. – Нет, – хрипит Шань. нет нет нетнет – Все должно было быть не так. не так, блядь, не так – Ты должен был... Я думал, одного поцелуя хватит. Ты наиграешься и... ...и... Шань захлебывается этим «и». Еще несколько секунд растерянности – и в глазах Тяня вдруг загорается понимание, растекающееся по радужке в хмурую серость и сталь, в личную преисподнюю Шаня, которая будит чертей и сгоняет их в расширяющийся зрачок. – ...и я оставлю тебя в покое, – заканчивает Тянь то, чего не смог произнести Шань, и Шань сглатывает, заталкивает тошноту в желудок, чтобы не блевануть сейчас же желчью. Голос Тяня звучит ровно. Спокойно. Бесцветно. Звучит так, как не звучал ни разу за последние недели. Ни разу с момента того, первого их поцелуя. Ладно, технически не первого, но существование того, самого первого, случившегося еще в начале их знакомства, Шань предпочитает игнорировать. А потом Тянь вдруг начинает смеяться. Сухо. Невесело. Коротко и рвано. Так, что Шань едва удерживается от того, чтобы дернуться вперед. Черт знает, зачем. Черт знает. А Тянь уже перестает смеяться. Тянь уже говорит, переводя взгляд куда-то в точку над головой Шаня и улыбаясь тем стеклянным натужным оскалом, ненавидеть который Шаню не нужно себя заставлять. – Я настолько тебе противен, что ты даже на такое пошел, да? А ведь я поверил. Я... – Тянь запинается на долю секунды, всего на долю секунды, но Шань успевает заметить, как за эту долю секунды на его непроницаемом равнодушном лице мелькает абсолютно убитое выражение, когда он заканчивает: – Наверное, я это заслужил. И вдруг кажется, что мальчиком-апокалипсис здесь был отнюдь не Тянь – или не только Тянь. И Шаню вдруг до одури хочется податься вперед, хочется исправить, хочется навсегда стереть эту убитость со знакомого лица, Тяню же так до одури идет улыбка, ему же с солнцем соревноваться бы и солнце побеждать. Шаню хочется... Но прежде, чем он успевает сделать хоть что-нибудь, Тянь вновь – серость и безразличие, Тянь говорит ровным монотонным голосом: – Ты можешь идти. Говорит: – Я больше не побеспокою тебя. Говорит: – Ты свободен, Мо Гуань Шань. Говорит – и отворачивается. А Шань замирает. И сглатывает. И думает – заставляет себя подумать. Все правильно. И… Все так, как и должно быть. И… Все равно Тянь наигрался бы рано или поздно и это закончилось бы точно так же. И… Лучше сейчас, чем когда станет поздно. О том, что давно уже поздно, Шань думать отказывается. Это ведь победа. Долгожданная. Нужная. Победа. Победа… …которая почему-то ощущается как проигрыш. И Шань отворачивается. И он делает шаг к входной двери. И еще один. И вот он уже сжимает в пальцах дверную ручку. И у этой истории ведь все равно никогда не было ни единого сраного шанса закончиться хорошо. Никаких ебучих хэппи эндов. Это так не работает. Мальчики-мажоры не получают сказочное долго-и-счастливо с разбитыми изнутри дворовыми шавками. Рыжие уебки из страшилок чужих мам про плохую компанию не получают исцеление от мальчиков-апокалипсис. Так не бывает. Тянь бы перегорел и перебесился рано или поздно. А все, на что может рассчитывать рыжий уебок, побитая шавка. Это свобода. Тоже побитая. Тоже уебищная. Но свобода. И он получает ее сейчас. А та убитость во взгляде Тяня... Шаню всего лишь померещилось. Шань не может ему помочь. Шань себе-то, блядь, помочь не в состоянии. И Шань проворачивает дверную ручку, и толкает дверь вперед, и почти делает шаг вперед. Почти. А потом матерится сквозь стиснутые зубы, захлопывает дверь с силой и разворачивается на сто восемьдесят.

***

Потому что, поцеловав тогда, в первый раз, Шань взял на себя ответственность. А от ответственности он никогда не бежал.

***

Когда Тянь обнимает его так, что ребра хрустят, Шань понимает, что окончательно проиграл. Но почему-то ощущает себя победителем. Солнце за окном истекает кровью – а за истекающей кровью спиной Шаня раскрываются разросшиеся во всю ширь несуществующие крылья. Раскрываются так явственно, что это почти можно почувствовать физически. А Тянь утыкается ему носом в висок. Тянь просит: …взлетай.