Волчьи ягоды

Заунывное мычание ветра подхватывал стук крупных капель, бьющихся о толстое стекло. Едва успев сфокусировать взгляд на одной точке за окном, Антон тут же ощутил, как старенький УАЗик резко нырнул одним из своих колес в яму, коих на ухабистой размытой дороге было более чем предостаточно — удар лбом о стекло был не сильным, но ощутимым, заставив Петрова громко выругаться вслух. Впрочем водителю, грузному мужчине с пышными усами, не было совершенно никакого дела до комфортабельности их поездки, и единственным, что интересовало его в этот момент, была петляющая колея, размытая долгим ливнем. «Ну точно, как будто не людей везет, а доски на гробы» — невольно подумал Антон, вспомнив мамину фразу, которой она обычно одаривала чересчур торопливых водителей автобусов. Ладонь потянулась к запотевшему окну, оставив на мутном полотне неловкий отпечаток. Спустя минуту на его месте уже красовался настоящий миниатюрный шедевр, который по меркам самого Антона, конечно же, был не значительнее небрежной кляксы на полях старой тетради. Фигура широкоплечего воина с гордым профилем и тяжелым мечом в руках, вскоре начала терять свои очертания, расплываясь стекающими вниз мутным каплями. Редкие всполохи серого неба, изредка показывающегося меж густых еловых лап, становились все более темными, неумолимо погружая мир в вечерний мрак. — До темноты успеем? — громко спросил Петров, перекрикивая рокот мотора. — Да не боись ты, — отмахнулся от него водила, — Тут до поселка осталось всего ничего. Тяжело вздохнув, Антон выудил из недр тяжелого портфеля новенькую Моторолу-раскладушку, ожидаемо не обнаружив ни одной полоски связи в углу экрана. Столь редкий аксессуар современного прогресса в здешних местах был таким же чужеродным, как космический корабль, по чистой случайности приземлившийся на пустынной далекой планете. В каком-то смысле Антон и сам ощущал себя так же, как пилот этого самого шатла — одиноким пришельцем. Словно все эти пять лет, проведенные в крохотном поселке на окраине, проживал кто-то другой, а он сам только наблюдал со стороны, как зритель в кинотеатре. Словно никогда не было ни бесконечно долгих скучных школьных будней, ни полуночных посиделок с сестрой перед старым видиком, ни маминых бутербродов с докторской колбасой, ни долгих прогулок с Ромой под сияющем звездным небом, его бесконечных шуточек и улыбок, при виде которых Антону неизменно хотелось улыбаться в ответ … От воспоминаний о Пятифане к горлу подкатил ледяной ком, а руки сжались в кулаки, комкая жесткую ткань походного плаща. Одна только мысль о предстоящей встрече с бывшим другом вызывала у него приступ головокружительного волнения, смешанного с приливом стыда и острой ненависти к самому себе. Мысль о сестре промелькнула в сознании, словно всполошившаяся птица. Едва услышав о готовящейся поездке, Оля наотрез отказалась ехать вместе с ним, не поддаваясь ни на какие уговоры. Антон и сам понимал, что после всех тех ночных кошмаров, пережитых в раннем детстве, сестре навряд ли захочется возвращаться в тот самый скрипучий дом, и даже встреча с родителями не казалась ей достаточным аргументом. Тем более, отец в любом случае должен был приехать к ним погостить на пару недель, а с мамой у них и так были довольно натянутые отношения. После того, как Антон забрал сестру к себе, в Москву, их и без того не самая дружная семья буквально раскололась на две части. С одной стороны были они с Олей, которая после предложения брата переехать в столицу буквально запрыгала от восторга, уже представляя себя разгуливающей по красной площади с пресловутым чизбургером в руках, а с другой мама, которая была категорически против столь сумасбродной идеи сына, утверждая, что тот не в состоянии позаботиться даже о самом себе, и плевать, что он уже почти пять лет как жил один, вполне успешно совмещая работу и учебу. В отличие от неё, папа, который и сам в свое время успел пожить в столице, полностью поддерживал Антона, уверенный в том, что Оле будет гораздо легче освоиться в большом городе, имея под боком опору в лице старшего брата, чем в одиночку столкнуться со всеми «прелестями» общажной жизни. О том, чтобы остаться в поселке после выпускного речи даже не шло, поскольку ближайшее училище находилось почти в ста пятидесяти километрах, да и там выбор будущих профессий был не велик, так что переезда было не избежать. Но последнее слово все-таки осталось за Олей, которая жестко, глядя прямо в глаза маме, заявила, что собирается остаться с Антоном. Тогда, смотря на её суровое лицо, в котором теперь мягкие детские черты уступили место взрослой серьезности, Петров неожиданно осознал, как сильно сестра повзрослела за эти одиннадцать лет — из покорной и робкой девочки она превратилась в воинственную бунтарку, яростно отстаивающую свою личную свободу, прямо как ощетинившийся камышовый кот, бьющийся за свою территорию до последней капли крови. Мамино суровое лицо и голос больше не имели над Олей совершенно никакой власти, и в этом плане Антон даже немного завидовал сестре, поскольку до сих пор не мог не прятать глаз, стоило родительнице начать бурить его своим едким взглядом. Теперь в их съемной московской однушке на Арбатском царила полная свобода и семейный мир, напоминая утопическую мечту всех юных хиппи, и кошмар милитариста, со стенами, обклеенными цветастыми плакатами от потолка до пола, пыльными стопками книг, высотой едва ли по два метра, и грязными чашками, которые Оля заботливо отмывала от въевшихся кофейных разводов. Погрузившись в собственные размышления, Петров совершенно не заметил, как ухабистая колея сменилась приземистой равниной, выходящей на более менее обитаемую дорогу, которая, правда, в столь позднее время все равно оставалась пустынной. — Приехали! — победоносно заявил водитель, наконец удостоив Антона своим взглядом. Заметив мобильник в его руке, он ехидно ухмыльнулся, поглядывая на Петрова с недоверчивым прищуром. — Тебе хоть в какую сторону чапать то? — На берёзовскую. — Это там, где избушка у самого леса? — на миг в его лукавых глазах отразилось неподдельное удивление, словно мужчина не мог поверить в то, что такой избалованный столичный мальчик и вправду хочет посетить одиноко стоящий мрачный дом, не первое десятилетие пользующийся у местных дурной славой. — Проклятое место, говорят, там на поляне сами черти ночуют. Антон хотел было возразить, объяснив всю абсурдность подобных поговорок, но далекое воспоминание о плясках зверей на заснеженном поле заставило его мигом закрыть рот. Вместо этого он лишь коротко поблагодарил водителя и спешно ретировался из теплого салона вместе со своими немногочисленными пожитками. Уличная прохлада тут же ударила в лицо порывом ветра. Дождь все никак не хотел заканчиваться, а тонкий плащ хоть и спасал от назойливых капель, но совершенно не защищал от ледяного ветра, забирающегося под слои одежды своим парализующим дыханием и желающего впиться холодом в самое сердце. Уверенно шагая вперед по обочине сельской дороги, Петров рассматривал покосившиеся домишки, которые за время его отсутствия совершенно не изменились. Разве что некоторые фасады сменили цвет с тускло серого на более яркий, словно специально готовясь к приезду важного гостя. Вот за резким поворотом показалось здание школы — один единственный огонек в окне на первом этаже, должно быть, принадлежал дежурившему охраннику, в то время как остальные окна своими пустыми впалыми глазницами глядели прямо на Антона своей недружелюбной чернотой. За все это время ему не встретился ни один прохожий, что, собственно, здесь было скорее нормой, чем жуткой аномалией. Если летними вечерами ещё можно было встретить слоняющуюся без дела детвору и редких гуляк, то в непогоду даже дворняжки предпочитали не высовывать носа на улицу. Хруст гравия под ногами сменился хлюпаньем тяжелых сапог по вязкой грязи. Последний, едва работающий фонарь, остался далеко позади. Прежде чем ступить на старый низкий мостик, Антон на миг замер, внимательно вглядевшись вдаль темной рощи, где густые ветви старых дубов и низкорослых молодых осин клонились вниз под тяжестью мокрой листвы, создавая собой подобие причудливого бесконечного коридора. Игнорируя легкую дрожь, он нерешительно ступил на деревянный полог. Отсыревшие доски откликнулись глухим треском, подгоняя путника своим скрипучим ворчанием. Вода в узкой речушке казалась густой и неподвижной, напоминая растекшийся деготь. Миновав деревянную переправу, Петров машинально прибавил шагу, стараясь не смотреть по сторонам и не думать о том, кто или что могло притаиться за стволами высоких елей. В конце концов, он ведь уже давно не был тем мальчиком, которого можно было так легко напугать шорохом прелой листвы и случайным хрустом веток. Вот в конце дороги, наконец, показался заветный просвет, освещающий путь к широкому полю, и все мимолетные страхи будто рассеялись в один момент. Антон мысленно посмеялся над своими глупыми опасениями, облегченно вздохнув, и поудобнее перехватил тяжелую дорожную сумку. Почему-то именно в этот момент ему вдруг захотелось обернуться и сказать тому самому внутреннему ребенку, который все ещё верил в ужасных лесных монстров, что всё это просто его выдумки, и на самом деле на пустой лесной тропе вовсе нет ничего пугающего. Но, как только его взгляд устремился назад, Антон почувствовал, как ужас буквально парализовал всё его тело от макушки до самых пят. Буквально в десяти метрах от него на дорогу вынырнуло нечто темное и хищное. В первые секунды Петров наивно принял зверя за одного из бродячих псов, отбившихся от общей своры, но быстро понял, что для простой собаки он был слишком крупным. Его острые уши, которые, казалось, могли уловить каждую мимолетную мысль Петрова, навострились, а горящие желтым глаза опасно сверкнули в тусклом свете, как пара вспыхнувших фар. За все шесть лет жизни в этих краях Антону ни разу не доводилось встречаться с волками — местные старожилы всегда говорили, что эти хищники предпочитают обходить поселок стороной, скрываясь как можно дальше в таёжной чаще, и, разве что, изредка наведывались в дома на окраине, не брезгуя подкрепиться домашней птицей и скотом в голодную зиму. Несколько долгих секунд хищник изучал человека взглядом. Антону даже показалось, будто в диких блестящих глазах теплилось нечто похожее на удивление, как будто они вдвоем были старыми приятелями, случайно встретившимися после долгой разлуки. Момент спокойствия длился не долго — оскалившись, волк обнажил длинные клыки и свирепо зарычал, от чего шерсть на его загривке угрожающе встала дыбом. Кажется именно в эту секунду разум уступил место первородному инстинкту, и Антон рванулся с места. Стук собственного сердца отдавался в ушах эхом, сливаясь в один навязчивый шум, становящийся все громче и громче. А лес все никак не заканчивался, как будто становясь все темнее и гуще, не желая выпускать Петрова из своих острых когтей. Когда ноги уже начали гореть, а ноша в руках стала казаться такой же тяжелой, как связка кирпичей, Антон вдруг отчетливо услышал в своей голове голосок, похожий на насмешливый перезвон сотен маленьких колокольчиков «Пять! Шесть! Дыбом волчья шерсть!». Воспоминание о старой знакомой будто бы придало ему сил, и пока в голове звенел смех Алисы, Петров несся вперед, пока зловещая чащоба не осталась позади. Выскочив на поле, он не решился сбавлять обороты, продолжая бежать вперед со всех ног по мокрой траве, полегшей от сильного ливня. Лишь однажды старый деревянный фасад казался Антону таким же приветливым, как сейчас, в то самое морозное утро, когда он так же спасался бегством от бродячих собак. Или тогда это все-таки были не собаки? Хлопнув калиткой, Петров впервые осмелился посмотреть назад, все ещё опасаясь увидеть стремительно приближающегося к ограде зверя, но к счастью горизонт был чист. — Антон! — звонкий голос раздался за его спиной. На крыльце стояла мама. В светлых глазах явно читалась тревога и легкий испуг. Улыбнувшись ей, Антон хотел было ответить, но вместо приветствия с губ сорвался сиплый вздох. — Ты чего бежал как угорелый? — не дожидаясь ответа она призывно махнула рукой. — Давай, заходи скорее. А то и так весь вымок. Порог родного дома встретил Петрова давно забытым теплом, желтым светом лампы в коридоре и ароматом свежей выпечки. — Я тебе тут ватрушек напекла, только вот они уже остыли, — скрестив руки на груди, мама с укором взглянула на сумку в его руках. — Думала ты пораньше приедешь. — Из-за дождя все дороги развезло, пришлось окольными путями добираться. Раздевшись, он сразу отправился на кухню, первым делом помыв руки. Уж чего-чего, а грязнуль мама терпеть не могла и неизменно раздражалась всякий раз, когда сын хватался за еду немытыми руками. Пока она ставила на плиту чайник, Антон торопливо расчехлил молнию сумки, спеша порадовать маму подарками. Заметив на столе золотистую картонную коробочку, женщина немного устало улыбнулась, укоризненно цокнув. — Оля сказала, что они на сто процентов настоящие. У её подружки папа в Охотном работает, вроде как заведует там Арбат-Престижем. — заметив непонимающий взгляд, Петров спешно пояснил. — Ну, это магазин такой с косметикой. Покрутив подарок в руках, она достала из упаковки изящный флакон духов, придирчиво оценивая сладкий аромат. — Спасибо, — судя по искренней улыбке, подарок ей действительно понравился, что не могло не порадовать Антона. Торопливо обняв сына, мать с любопытством взглянула на стопку дисков в разношерстных обложках. — Как думаешь, папе понравится? — с искренним любопытством поинтересовался Петров. — Здесь все его любимое — Цой, Высоцкий, Битлы. Женщина лишь раздраженно фыркнула, отвернувшись к плите. — Понятия не имею, да и велика ли разница. Пускай порадуется хотя бы тому, что родной сын о нем не забывает. Не то что бы Антон ожидал от неё какого-то другого ответа, но ему все-таки хотелось услышать что-то менее язвительное. Мама поставила перед ним чашку с горячим чаем и тарелку с ватрушками. Их вкус будто бы вернул его обратно в детство, заставив забыть о мимолетной грубости, и просто наслаждаться идеальной сладостью. — Я сейчас волка встретил. — непринужденно признался Петров, уплетая уже вторую плюшку. — Наверное, опять собаки бродячие. — мама вымученно закатила глаза, даже не подумав о том, что рассказ сына может быть правдой. — Когда же их всех уже перестреляют. Жестокие слова неприятно резанули слух, но Антон стерпел и эту колкость, просто потому что ссориться с матерью в первый же день ему совершенно не хотелось. Она долго расспрашивала его о Москве и об Оле: хорошо ли она устроилась, не было ли проблем с поступлением, много ли у неё приятелей в большом городе. В принципе, это ничем не отличалось от их редких телефонных разговоров, когда Антону порой казалось, что, если бы он сам не рассказывал о своей жизни, то мама даже не подумала бы о том, чтобы поинтересоваться, как у него дела. — Слушай, мам, я тут спросить хотел, ты случайно не знаешь, где сейчас Рома живет? А то я просто увидеться с ним хотел. Едва услышав его вопрос, женщина изумленно приподняла брови. — Ты разве не в курсе, что он уехал еще в прошлом году? Я думала Оля тебе рассказала. — Уехал? Куда? — лишь когда отчаянные слова сорвались с его губ, Антон понял, насколько резко это прозвучало. — Не знаю, вроде куда-то в город. — немного растеряно ответила мама, удивленная таким напором. — Я все хотела с его мамой встретиться, поточнее у нее спросить, но мне с этими сменами самой до себя. Успеваю только до магазина дойти и обратно домой. Её острый взгляд сделался особенно пристальным, и Петров, уже предвидя дальнейшую тему разговора, понуро отвел глаза от лица напротив. — Я вот одного не пойму, — начала она с беспристрастным выражением следователя на допросе. — Из-за чего вы тогда так поцапались? Так хорошо дружили почти пять лет, и тут в один прекрасный день разошлись как в море корабли. Да ещё и перед самым твоим отъездом. Вот он, тот самый вопрос, настоящий ответ на который Антон не решался озвучить даже сестре. Каждый раз, когда Оля пыталась заговорить о Роме, он всем своим видом давал понять, что не хочет ничего слышать о старом друге. — Да я ведь уже рассказывал, что ничего серьезного. Поссорились из-за ерунды. — обычно этой заученной фразы хватало для того, чтобы поставить точку в дальнейших расспросах, но именно сегодня мама, похоже, твердо решила докопаться до правды. — Если бы дело было в ерунде, ты бы с ним ещё тогда двадцать раз помирился. Я же знаю, какой ты отходчивый. Повисла недолгая пауза. Мама глубоко вздохнула, все-таки решившись озвучить свое главное предположение. — Скажи честно, это ведь из-за девчонки, да? — в этот момент в её глазах было столько немого понимания и сочувствия, что Антон просто не мог не воспользоваться столь удобным поводом для очередной отговорки. — Да. — Антону не пришлось притворяться, изображая раскаяние, потому что ему на самом деле было очень стыдно за самого себя в подобные моменты. — На самом деле, я хотел увидеться с ним, чтобы извиниться за ту старую ссору. Мама улыбнулась, согласно кивнув. — Если хочешь, можешь завтра Лидию Васильевну навестить. Завтра ведь суббота? У нее как раз должен быть выходной. Антон улыбнулся в ответ, согласно кивнув и допивая уже остывший чай. Комната осталась точно такой же, какой он её запомнил: с тяжелыми шторами и множеством книг на высоких полках. Скинув вещи в дальний угол, Петров без сил рухнул на мягкую постель, чувствуя невероятное облегчение и тонкий аромат свежевыстиранного постельного белья. Несмотря на смертельную усталость, уснуть он никак не мог. Все мысли были заняты лишь одним майским днем, после которого в его жизни появилось то самое прекрасное чувство, которое звали любовью.