Радость

Двое мужчин внесли боксера и положили его на стол. Джой отдала саквояж букмекеру, и стряхнула с себя пальто. Она не ради этого приехала из Вены, но пациентов, как и времена, не выбирают. У стола стояла керосиновая семилинейка, Она взяла семилинейку за ручку, и потянула того, который стоял ближе к ней, за рукав. «Держите». Боксер захлебывался кровью. Джой засучила рукава и наклонилась над ним. Она провела пальцами по шее, от заднего угла челюсти вниз. Ее невольный помощник держал лампу слишком низко, Джой поправила лампу, взяв его за запястье, и оттянула раненому веки. Его нижняя челюсть была деформирована от удара, шея распухла. Она положила одну руку боксеру на лоб, подоткнула пальцы под подбородок, и наклонилась ко рту. Его грудь почти не двигалась. «Вот же ж. Чемодан!» – потребовала она. Букмекер распахнул чемодан, подходя боком, как краб. Джой запустила в него обе руки, нащупывая сверток с инструментами; она нашла его по кожаному узлу, концы которого торчали из–под газеты. Она вытащила сверток и развернула на столе. Кровь, смешавшаяся с мукой, скатывалась в комочки, какие дети делают из хлебного мякиша. «Что ты делаешь, сестра?» – тот, который остался без лампы, схватил ее за руку. У него были черные брови, похожие на гусениц, они сердито сдвинулись к переносице. «Он задохнется. Я помогу». «Убери нож от его шеи». «Ему нужно как–то дышать», – Джой вырывала руку, но он не пускал. Мужчины переговаривались на идише, мукомол дергал ее за руку. «Я врач, отпустите! Он же умирает». «Я не дам его резать», – рыкнул бровастый. «Если он умрет, убейте меня, ради бога. Но если я ничего не сделаю, он умрет намного быстрее». В дверях подвала толпились работники, бровастый прикрикнул на них раз, взмахнув руками. Они расходились неохотно. Букмекер поставил саквояж на мешки, наблюдая; он молчал. «Я работала в полевом госпитале. Никто не умер на моем столе, – рука Джой наконец–то освободилась. Он растерла запястье и снова наклонилась над раненным. – Дайте чистое полотенце». «Это — мой младший брат, – помолчав, хмуро сказал бровастый. – Если с ним что–то случится, я... Делай, что должна». Ей наконец–то дали полотенце, и Джой подсунула его боксеру под голову, щупая гортань свободной рукой. Нащупав, она уперлась в нее скальпелем и надавила. Скальпель вошел с тихим хрустом, струйка крови ударила ей в лицо, брызги попали на очки. Джой вытерла лицо локтем и вытянула руку: «В саквояже есть трубка. Каучуковая». «Которая из этих — трубка?» – букмекер рылся в саквояже. Тот, кто назвался братом раненного, сердито оттолкнул его и, раскрыв саквояж, вытряхнул содержимое на мешки. Хронометр со стуком упал на пол. Вслед за ним упала трубка, которую бровастый вложил в руку Джой. Джой отхватила от нее половину, жалея потраченных денег, и вставила в отверстие в горле боксера. Воздух проходил через трубку с бульканьем и сипением, раненый открыл мутные глаза. Он дернулся на столе, суча ногами, брат взял его за щеки, второй схватил за плечи. «Держите ноги! – скомандовала Джой. – Мне нужен крепкий алкоголь. Чистые тряпки». «Это что здесь происходит?» – дверь на второй этаж открылась, показался человек. Он стоял за пятном света и Джой его толком не видела. На ее лице, кофте, платье и руках, повсюду была кровь. Пахло железом и потом. «Ирландец убил Баруха!» – воскликнул его брат. «А это — кто?» – человек из темноты пошел вниз по лестнице, хромая. «Я врач. Мне нужен виски — джин, ром, что есть», – Джой провела по шее тыльной стороной руки. Она не столько стирала кровь, сколько размазывала ее. «М», – сказал человек. Он прихрамывал, но двигался быстро, его сапоги заскрипели по лестнице наверх. Когда он вернулся, в руке у него была бутылка. Он выкусил пробку зубами и осмотрел раненного, который схватил его за лацканы, булькая и хрипя. «Хороший бой был, малец. Но подставляться да, подставляться не стоило», – человек похлопал Баруха по щеке и повернулся к Джой. «Жить будет?» «Да». Он был рослый мужчина со светлыми глазами, спутанными волосами и бородой. Его пальцы были унизаны кольцами на цыганский манер, с жилета свисали цепочки и белые хвосты цицита. «А ты...» – он поднял палец к лицу Джой. «Я врач», – ответила она. Он смотрел на нее странным взглядом и молчал. «Мы встречались раньше?» – спросила Джой. В его облике было что–то знакомое, в глазах, в очертаниях носа, но борода и усы закрывали добрую половину лица. Он не ответил. Вместо этого он бегло оглядел Баруха, сощурившись на рану, и пробормотал себе под нос: «Кто был с ним?» «Мы оба», – ответил брат раненного. Светловолосый человек, вышедший из темноты, кивнул в сторону лестницы. Брат неохотно за ним последовал, оглядываясь. Кто это был Джой узнала уже намного позже, когда ее, окровавленную и с тугим свертком фунтов в кармане, привезли домой на машине хмурые бородатые мужчины в черных сюртуках. Франсина выбежала навстречу в халате: «Мне сказали что люди Соломонса забрали тебя прямо от дверей!» «Ох, так это были люди Соломонса, – сидевший рядом с водителем выпрыгнул из машины чтобы открыть перед ней дверь, она вышла, пошатываясь. – Это, конечно, многое объясняет». «Что было?» – Франсина схватилась за ручку чемоданчика. Подручный Соломонса сжал локоть Джой и кивнул на Франсину. «Это моя племянница и ассистентка», – утомленно сказала Джой и, повернувшись к Франсине, махнула рукой: «Был очень срочный вызов».

*** *** ***

Последствия напомнили о себе через неделю. «Есть... еще один пациент», – Франсина закрыла двери кабинета и прижалась к ней спиной. «Кто еще?» – Джой выпрямилась над мойкой. В дверь постучали, Франсина выглянула в щель, побледнела, и открыла ее настежь. «Вечерочка, госпожа доктор. Или докторка? И тебе, сестра, вечерочка» Джой взяла очки с края мойки и надела на нос. Она узнала голос. «Мистер Соломонс, – она откашлялась. – Это большая честь. Я наслышана о том, что вы делаете для общины». Он развел руками. В одной он держал трость, тоненькую между толстых пальцев. «Такой уж я человек, да. Делиться, разве не в этом смысл сожительства? Сосуществования. И дело это очень себе богоугодное». Вслед за ним зашел другой мужчина, с густыми черными волосами и бородой, высокий и широкий: Джой опознала в нем брата Баруха. И один помладше, похожий на местечкового бухгалтера или таппера из Кэмдена. У него были быстрые глаза, блестящие, как жуки. «Чем обязана, мистер Соломонс? – спросила она, нащупав в кармане стетоскоп. Теперь, когда ее рука была в кармане, брат Баруха смотрел на нее. Местечковый бухгалтер подошел к дверям, выглянул в коридор, закрыл двери, и повернул в замке ключ. – Надеюсь, что ваш боксер чувствует себя лучше». «Альфи. Для справки — я не встречал еще дамочек–врачей, и не думал, что дамочки много из себя как врачи представляют. Женщины все–таки больше заточены под семью, хотя встречал я таких, что вели дела не хуже меня. Баруху, кстати, полегчало, и в этом я вижу прямую вашу вину. Или участие». Соломонс подошел к кушетке, прихрамывая. Он то едва касался трости, то проседал всем весом, заставляя трость гнуться. Сустав, отметила про себя Джой. Возможно, стерлась хрящевая ткань. Альфи Соломонс показался ей грузным и комковатым, как опара. Но по тому как сидела на нем одежда, стало заметно, что он был стройнее и сильнее, чем хотел казаться. «Вот как? Я тем более удивлена, что вы пришли ко мне. В Лондоне не очень много женщин–врачей». «И то правда, – кивнул Соломонс. Он поддернул брюки и опустился на кушетку, схватившись за трость так, что пальцы побелели. Чем глубже он опускался, тем дальше уезжала по кафелю раненная нога. – Но починили Баруха вы весьма убедительно. Я, понимаете ли, хочу такого врача, который бы починил меня окончательно. И я сказал себе, Альфи, новые времена, новые порядки. Если цыганки могут вести дела, то почему женщина не может быть доктором, а?» «Присаживайтесь», – Франсина указала на стул пациента и докторское кресло Джой. Брат Баруха покачал головой. Местечковый бухгалтер поблагодарил и стал пробираться к креслу. «Пожалуйста, не надо, – окликнула его Джой. – Это мое кресло. Сядьте на пациентское». «Это?» – бухгалтер взялся за спинку стула. «Да–да, вот оно». «Может, я принесу чая и печенья? – предложила Франсина. Она сложила руки под передником, ее пальцы мяли друг друга, как пауки, прядущие паутину. – И печенье. Оно кошерное». «Как печенье может быть кошерным?» – удивилась Джой. «Ну, теоретически, еще как может», – возразил Соломонс. Бухгалтер издал неловкий смешок. «Если для приготовления печенья использовались те же доски или ножи, что и для мясных пирогов, и мясо не было кошерным», – подал голос брат Баруха. «Я бы не отказался от печенья», – откашлялся бухгалтер. «Заткнись, Кезайя, – добродушно осек его Соломонс. – Не будем утруждать дам». «Тогда сделай мне кофе, – Джой повернулась к Франсине. Она не видела лицо Франсины, и представляла ее белой и напуганной. Франсина, наоборот, была раскрасневшейся и оживленной. Она стреляла глазами по бухгалтеру, и чем больше он смущался, тем в больший восторг она, похоже, приходила. – Уже вечер, я собиралась закрываться. Боюсь я засну на ногах, если ничего не выпью». «Вы всегда можете выпить кофе со мной, – вдруг сказал Соломонс. – Потом. У меня есть эти маленькие пирожные, внутрь которых понапихан жирный белый крем. Дамы и господа режут их ножом, но чем больше его прижимаешь и пилишь, тем больше крем лезет наружу. Поэтому я просто беру и засовываю в рот». Джой приподняла брови. Франсина подошла к двери и возилась с ключом, застрявшим в замке. «Простите наше волнение, – сказала Джой свирепо, чувствуя неловкость за поведение Франсины. – Это первый раз, когда мы принимаем...» «Бандитов?» – подсказал Соломонс. В зарослях его кустистых бровей сидели глаза, голубые и круглые, как у младенца. Франсина справилась с дверью и распахнула ее настежь. Брат Баруха пошел за ней. Джой посмотрела ему вслед и нахмурилась. «Все будет хорошо, – покачал головой Соломонс. – Я как святой покровитель еврейских женщин, вокруг меня всегда все хорошо. А ты, Кезайя, съебись–ка тоже отсюда. Мне нужно поговорить с доктором». Бухгалтер поднялся со стула, неловко, как механическая кукла, и пошел к двери. Джой провожала его взглядом, потому что так ей не приходилось смотреть на Соломонса. Разглядывать было неловко. «Давайте, что ли, вас осмотрим уже, – Джой вынула стетоскоп из кармана и повесила его на шею. – Если вы не против, так как это первый прием, я пробегусь по верхам и вернусь к колену. Но вы не будете приглашать меня выпить с вами кофе, пока мы не закончим». «Я могу еще пригласить выпить рома», – сказал Соломонс доверительно. Джой улыбнулась. «Давайте сосредоточимся. Или хотя бы попытаемся», – она провела большими пальцами у него под челюстью, надавила на лимфоузлы. Увеличены. Коснулась щеки – борода была мягкой, хотя выглядела жесткой и встопорщенной, как мочалка, – оттянула нижние веки и заглянула в глаза. «Лимфоузлы мне не нравятся. Склеры мутноваты, – Джой наклонилась к нему и принюхалась. – Вижу, у вас есть с кем пить ром». «Это да, но насколько лучше стала бы моя компания, озаренная таким... – Соломонс призадумался, – божественным электрическим светом, который вот–вот отхватит мне ногу до колена». «Отпилит, – Джой принялась расстегивать его рубашку. – Маленькой ручной пилой». Руки Соломонса упирались в кушетку, трость соскользнула с кушетки и упала на пол. От него исходил ровный жар, как от нагретой буржуйки. И пахло чем–то кисловатым, как от опары, а еще ромом, и сладким, будто ванилью. «Глубоко я задумалась, – засмеялась Джой, – и решила за вами поухаживать. В начале работы мои пациенты ничего не могли снять сами. Расстегните рубашку, пожалуйста». «Прощаю», – кивнул Соломонс. Он не стал снимать рубашку, только расстегнул ее, показывая широкую бледную грудь, поросшую светлой шерстью. Поверх рубашки у него был наброшен расстегнутый пиджак, на который, на манер шарфа, был наброшен талит. Джой вставила стетоскоп в уши и прижала головку к груди Соломонса. «Дышите, – сказала она. – Глубже, сильнее. Такой большой мужчина, выглядит так, как будто ворочает мешки одной рукой, а едва сопит. Сильнее вдыхайте... Вот хорошо! А теперь выдыхайте. Ну вот что это?» «Это выдох, и если я дыхну сильнее, то с пола придется подбирать мои легкие», – закашлялся Соломонс. Его надсадный кашель Джой совсем не понравился. «Ни за что не поверю, что вы не можете дыхнуть сильнее», – Джой коснулась пальцем его губ и прижала нижнюю, жестком показывая открыть рот. Дыхание пахло ромом, зубы были желтые, с налетом на эмали, но крепкие. Язык, правда, был желтоват, а губы бледноваты. – Курите?» «Трубку. И мама моя мне так же говорила. Альфи, ни за что не поверю что ты не мог сидеть ровно и не врезать Шломе стульчиком», – Соломонс откашлялся, втянул воздух, и резко выдохнул. Джой сказала «еще раз», и переместила стетоскоп ниже. «Боли, слабость, жар — испытывали?» Соломонс задумчиво растер рукой грудь. «Иногда. Не часто. Это Лондон, тут надо быть битюжником, чтобы быть здоровым как бык. И то поможет ненадолго». «Рентген бы не помешал. Я могу порекомендовать, где», – Джой похлопала Соломонса по локтям, когда он поднял руки, она прощупала лимфоузлы у него подмышками. Они были не припухлые, но общую картину приятнее не сделали. «Хорошо, хорошо. Хорошо быть здоровым и проверенным со всех сторон. Но я пришел сюда с коленом», – доверительно сказал Соломонс, накрыв ладонь Джой своей. «Зачем?» – Джой вернулась из своих мыслей. Подозревать чахотку было странно, ее почти изжили после войны. О руке она вспомнила поздно. Посмотрев на нее, она нахмурилась — без особой, впрочем, решимости. «Мистер Соломонс, если вы путаете меня с домом терпимости, то и его адрес я могу подсказать». «Альфи. Пожалуйста, – мягко, но настойчиво сказал Соломонс. – А что, разве хорошие женщины их знают?». «Не знаю, что вы имеете в виду под хорошими, но я врач. Последние работы в области психотерапии успешно доказывают, что неудовлетворенность в некоторых сферах жизни ведет к неврозам и прожекции своих желаний на докторов, которые выглядят умеренно привлекательно, если смотреть в темноте и издалека», – Джой бросила стетоскоп на стол. «Вблизи и при ярком свете вы смотритесь очень... профессионально тоже, – сощурился Соломонс. – Или, если совсем начистоту, вот от самого сердца, как женщина, с которой я буду пить кофе и есть пирожные не ранее чем завтра». «Чудесно, – Джой села на край стола. – А теперь — снимайте штаны». Соломонс погрозил Джой пальцем. Он все время ее смешил. Не то, чего она ожидала от человека, который выбил рабочему из Бирмингема зубы. «Моя мама растила меня не для того, чтобы снимать штаны перед хорошенькими женщинами — без особых случаев, вроде которого вы только что упомянули — до того, как мы выпьем кофе, поедим сладкого, и я убежусь в том, что они не попытаются воткнуть мне вилку в глаз, или в самое дорогое для мужчины, когда мы останемся наедине». «Я не собираюсь ничего втыкать в ваше мужское достоинство, мистер Соломонс, – Джой прижала руку к губам, скрывая улыбку. – Снимайте штаны, показывайте ваше колено». Ему пришлось приподняться на кушетке, чтобы спустить штаны. Подштанники, вопреки ожиданиям Джой, были чистые. Ей почему–то представлялось, что преступники не следят за гигиеной. Джой присела на корточки около колена. Оно и выглядело немного опухшим. Под коленом шел толстый шрам, уходящий под чашечку, под коленом шрамов было еще больше, они тянулись вниз, до икры. Мышцы были перекроены и сшиты грубо, явно второпях. Должно было вызывать сложности при ходьбе, возможно, ночные судороги. «Работа хирурга вызывает вопросы, – Джой посмотрела на Соломонса снизу вверх. – Полагаю, это было в полевом госпитале. Вряд ли у него был выбор». Она держала его под коленом, и не могла отделаться от ощущения, что ей знакомы эти швы. У кого–то, кого она знала, было почти такое же ранение. «Не знаю насчет выбора, но я лежал на столе, как кусок мяса, и меня сшили, как кусок мяса — как твой бараний рулет на Рождество, – Соломонс пожал плечами. – Как сшили, так сшили. Я хочу понять, можно ли что–то сделать сейчас. Чертова нога не дает мне покоя в сырости, а когда здесь не сыро?» «Я бы предложила операцию, – Джой провела ногтем вдоль шрама на его голени. – Можно аккуратно надрезать и пересобрать мышцы. Полностью не исправит, но возможно станет легче ходить. Что касается колена, то похоже на ревматизм. Операция позволит снизить на него нагрузку, а так — нужен рентген, нужно обследование. Мне не совсем нравятся ваш кашель, мистер Соломонс, он беспокоят меня больше, чем колено». Она встала на ноги, подошла к столу, вырвала листок из журнала и начала писать. «Вам нужно обследование, но у меня нет достаточно оборудования, – ручка оставляла кляксы, Джой раздраженно их стряхивала, но от этого выходило больше разводов. – Я запишу рекомендации, и если вы захотите вернуться, несмотря на то, что я докторка, а не доктор...» «Ясное дело, я вернусь. Отчего бы не вернуться. Колено меня изводит, а это не производит хорошее впечатление на моих, ухм, бизнес–партнеров. В моей линии бизнеса нездоровье не выглядит, как признак солидности», – Соломонс пыхтел, натягивая штаны. Джой посмотрела на него через плечо. «Вы воевали, мистер... Альфи?» «Доводилось», – он застегнул штаны и поднял с пола трость. Он был на кого–то похож. Кто–то еще разговаривал так много, громко, сложно, вызывающе. «И я была на войне. С полевым госпиталем, – задумалась Джой, прижимая ручку пальцем. – Очень многие ветераны остались недолеченными. И не только в физическом плане, в ментальном. Это, конечно, привело к попустительскому отношению к собственному здоровью». «Так из–за чего все это было?», – перебил ее Альфи. «Из–за чего было — что?» – не поняла Джой. «Из–за чего ты сбежала с госпиталем. Из–за того, что какой–то красивый и молодой ушел на войну, а ты отправилась его искать? Поэтому, – он обвел глазами кабинет, – и не вышла замуж никогда. Или все было по–другому? Красивый и молодой был на войне. Наобещал всякого, вскружил голову, а?» Джой оторопело посмотрела на Альфи. Он смотрел на нее своими круглыми детскими глазами, доверчиво моргая. «Мистер Соломонс, – Джой сняла очки и положила их в карман. – Я отправилась волонтеркой как медсестра, потому что я хотела помогать людям». «И все? И никакой хорошенькой Полли Оливер, которая, ворочаясь в кроватке, понимает, что пора рвануть за суженым? – он резал словами, как ножем. – Почему я глотал газ, я знаю». «Почему?» – резко спросила Джой. «Знаю, но не помню», – он развел ладонями. Джой протянула ему листок. «Мистер Соломонс, – она посмотрела ему в глаза. – Мне доводилось заталкивать внутренности обратно в брюшную полость руками. Это сделало меня не той женщиной, которую мужчина моего сословия хотел бы видеть в своем доме. Поэтому я приняла решение посвятить себя профессии. Мой успех с вашим боксером заставляет меня думать, что я приняла правильное решение». «Помощи людям, да, – он пожевал губами. – Я знавал медсестричек. Разных, конечно. И все приходили за разным». «Солдаты тоже приходили за разным. Что доказывает статистика смертей в Триполи, часть из них приходилась на сифилис, – Джой снова протянула ему листок. – Берите». «Ась? А да, это», – Соломонс посмотрел на нее так, как будто только вспомнил. «Как я уже сказала, было исключительно приятно...» «Да не было приятно, – Соломонс махнул рукой и убрал листок в нагрудный карман пиджака. – Так когда кофе?» «Сомневаюсь, что у меня найдется время, – она провела пальцами по столу, держа в руке очки, которые в смутном порыве вытащила из кармана. – С удовольствием приму вас, как пациента, и дам все необходимые рекомендации, если вам потребуются комментарии. Или если вы захотите». Дверь скрипнула, в ней показалась Франсина с подносом. «Кофе совсем остыл, – сказала она извиняющимся тоном. – Я рано вернулась, да вот господа не пускали».

*** *** ***

Джой приснился сон, в котором она стояла в воронке от снаряда. В воронке лежал мертвый снайпер, покрытый инеем. Молоденький солдатик лежал рядом, он дрожал. Джой потрогала его пульс, но вместо шеи пальцы провалились во что–то черное. Солдатик плавился и оставался на пальцах мазутом. «Морфий, корпию и теплые перчатки, – укоряюще сказал хирург, господин Френкель. – А на перемирие у нас будет гусь, набитый шиллингами, эге–гей!» Джой побежала вверх по склону, цепляясь за землю руками, но комья выворачивались из–под рук и из–под ног; чем быстрее она бежала, чем дальше был край. Она обернулась и увидела Альфи Соломонса. Он торчал из–земли по пояс, он был бледный, как мертвец. «Значит, пошла на фронт по хуям скакать», – сказал он многозначительно. «Да что вы себе позволяете все! – возмутилась Джой. – Тут люди умирают, а вас всех, что, интересует только кто побывал в моей вагине?» «Фрейд говорит, что это прожекция. Средний человек, мужчина то есть, хочет побывать в твоей вагине екс–клю–зив–но, без конкурентов то есть. Желательно первым. Меня очень беспокоит, кто там был еще. Соревновательность так сказать». «Серьезно, – Джой остановилась и сползла по склону ниже. – А мне не важно, в скольких вагинах вы побывали. Если у них не было венерических заболеваний, которыми вы готовы со мной поделиться». «Вот поэтому ты и не мужчина. Была бы мужчиной, все было бы понятно. А так только зависть к пенису и осталась. Когда у тебя есть пенис, весь мир, – он многозначительно постучал себя по виску, – выглядит совсем по–другому». «Да не в пенисе дело, а в социальных преимуществах пола. Если бы я была мужчиной, у меня была бы практика в два раза больше», – в сердцах воскликнула Джой. «Зависть к пенису!» – он поднял палец. «Глупость!» Джой схватила комок грязи и кинула в него, но промахнулась.

*** *** ***

Альфи Соломонс не пришел ни на следующий день, ни в день после следующего. Пациентов неожиданно стало больше — кроме матерей с детьми и поломавшихся работяг, стали приходить лавочники, держатели бистро, и даже один застенчивый будущий раввин с кистевым туннельным синдромом. Попав в руки Франсин, он доверительно сообщил ей, что ищет хорошую, заботливую жену. «Ты думаешь, это потому что Соломонс нас одобрил?» – спросила Франсина, сидя напротив Джой. Подмышки ее платья были темными от пота. В открытые окна залетало больше пыли и мошек, чем свежего воздуха, но с закрытыми было еще хуже. Джой посмотрела на нее поверх очков. «Соломонс что?» – переспросила она, пытаясь сопоставить рекомендацию для матери ростовщика, которая страдала от слабости сердца, но не хотела бросить прикладываться к джину. «Одобрил. Сказал, что ты нормальный врач. Дал знак своим людям», – Франсина достала из–за пояса портсигар и раскрыла его. Джой посмотрела на нее укоряюще, но Франсина делала вид, что не замечает взгляда. Она сдалась и протянула руку. «Дай и мне тогда уж одну». «Ты об этом не думала? Когда ты приехала, отец отпустил меня к тебе работать только потому, что ты женщина. Но он сказал что ты долго не продержишься — никто не пойдет лечиться к женщине. А теперь даже он говорит, что если Юпитеру не зазорно, то и бык может наведаться». «Аарон всегда в меня верил», – пробормотала Джой, поковыряв ухо кончиком ручки. Франсина подожгла сигарету каминной спичкой из длинного коробка, неизвестно как нашедшемуся у нее в кармане. Еще горящую спичку вместе с новой сигаретой она передала Джой. Джой прикурила и обмакнула спичку в покрывшийся масляной пленкой чай, остывший на столе. «Альфи Соломонс вблизи выглядит младше, чем кажется, – Франсина положила ногу на ногу, расправляя подол. – Но такой неуклюжий. И одевается мешковато, как пекарь. Я видела итальянцев, они такие шикарные в своих черных костюмах. И на наших похожи. Почему никто из наших так не одевается?» Джой пожала плечами. «Культуры одежды такой нет, наверное. Другая мода, вообще все другое». «Ты иногда говоришь совсем как мужчина», – Франсина откинулась в кресле. «Это еще как?» «Так, что непонятно ничего». «Я и не стараюсь, чтобы было понятно, – Джой стряхнула пепел в блюдце. – Я не могу потратить всю жизнь на то, чтобы объяснять людям, что я имею в виду». «Поэтому ты решила остаться старой девой?» «Франсина, ты иногда думаешь, что говоришь?» «Да я и сама не больно–то хочу замуж, – Франсина скривилась. – Но что делать. Папа не поймет. Да и не работать же всю жизнь». Из окна пахло горелым. Джой с сигаретой в зубах встала и подошла его закрыть. Высунувшись по пояс, она взялась за ручки окон, и огляделась. Маленькие, кургузые, черные от смога домики. Темнота, серость, даже прояснившееся небо не придавало картине радости. Джой не хватало стройности Вены, белизны ее набережной, изящества постройки. Окон в стиле ар–деко над маленькими кафе, где люди собирались пить кофе и шоколад, читать книги и говорить о них. Вместо кафе здесь были пабы, вместо ар–деко — красные кирпичи, женщины ходили в черном, с платками на головах, и ничего не читали; мужчины, впрочем, ушли от них недалеко. «Мисс доктор!» Джой повернулась на голос. На другой стороне улицы, в широкополой шляпе стоял Альфи Соломонс с незнакомыми ей людьми в черном, похожих на грачей. Джой кивнула ему с достоинством и закрыла окно. «А знаешь, что еще говорят?» – Франсина повернулась на стуле. «Удиви меня». В дверь раздался стук. Джой кивнула Франсине – открой, – и утопила сигарету в чае. Она помахала рукой, разгоняя дым, и села за стол, приняв строгий вид. Из–за стены она не видела Франсину, но слышала ее голос; и детский голосок, отвечавший ей. «Привет. Это еще что?» «А это для леди дохтура». «Доктора, невежа. А что там?» «А я почем знаю? Откроешь – посмотришь!» «Я тебе уши надеру! А лучше скажу тому, кто послал, что дерзишь». «Ой, не надо. Ай! Пирожные там! Он сказал, что если я уроню, он мне уши оторвет, и они будут на пурим вместо пирожков!» «Вот дурачок, так бы сразу и сказал. Беги! Но не сильно быстро, а то... Вот и правда, дурачок». Хлопнула дверь, в коридоре раздался топот ног. Франсина подошла к столу с торжественным видом. В руках у нее была коробка, перевязанная бечевкой. Она поставила ее на стол перед Джой и сказала: «Вот». Джой потянулась за ножом для резки бумаг. Бечевка поддалась не сразу, пока Джой вынимала ее, разрезанную, из–под коробки, Франсина уже сняла крышку. В коробке лежали пирожные – надрезанные булочки, между которыми, словно застывшие облачка, торчал желтый крем. Пирожные чуть примялись, между ними торчала записка. Джой вытащила ее двумя пальцами и поправила очки. Франсина попыталась заглянуть ей через плечо, но Джой ее отпихнула. «Мы точно родня? Ты не рвешься поделиться радостью», – проворчала Франсина. «Потому что это личное, – Джой протянула записку Франсине. – Тут ничего и не написано толком». Франсина схватила записку и потерла губу пальцем. «А по–моему, этого вполне достаточно. «Кофе вечером, но завтра?». От Альфи Соломонса? Да это же целое сокровище». «Не понимаю, почему ты придаешь такое значение какому–то кофе, – Джой сложила руки на груди. – Я тысячу раз пила кофе с людьми, а иногда меня приглашали на праздники клиенты. Это ничего не значит». Франсина оперлась руками о стол и наклонилась к Джой. «Это в Европе может ничего и не значит, но в Лондоне это значит все на свете! Что ты наденешь?» «Если я пойду, – Джой упрямо наклонила голову. – Я не уверена, что это хорошая идея». «Но это же Альфи Соломонс! Ты не думаешь, что отказывать ему — не очень хорошая идея? Особенно если это «всего лишь» кофе». «Именно потому, что это Альфи Соломонс, я не думаю, что соглашаться — это тоже очень хорошая идея. Я не знаю, чего он думает и хочет. И я точно не смогу его остановить. А если и не силой, есть сотни способов, которыми он может испортить мне жизнь, даже не стараясь». Франсина перебирала пирожные. Она подхватила наименее мятое двумя пальцами и укусила его, вытирая крем со рта тыльной стороной руки. «Это вряд ли. Он жертвует много денег, помогает слепым, присматривает за своими работниками, чтобы не распускали руки. А ты и врач, тоже много помогаешь. Думаешь он набросится на тебя, как пьяный грузчик? В Лондоне полно женщин получше – без обид – которые пойдут с ним добровольно и будут готовы на все». «Пирожные не для племянниц, которые говорят, что я старая и уродливая», – Джой шлепнула Франсину по руке, когда она потянулась за новым пирожным. «Да я вовсе не это имела в виду, – Франсина встала коленом на стул. – Я имела в виду, что тебе стоит сходить. Потому что хорошие отношения с Альфи Соломонсом — это хорошие отношения с Альфи Соломонсом. Даже если это и кофе, которое ничего не значит». «Который», – машинально поправила Джой.

*** *** ***

«Джой!» Джой стояла на крыльце с чашкой кофе и сигаретой, она еще не переоделась в домашнее. Луна высоко стояла над кургузыми крышами. Альфи Соломонс неторопливо хромал к ней. Ее накрыло дежавю: все это уже было однажды. «Для кофе поздновато», – сухо заметила Джой. Соломонс вспотел, волосы прилипли ко лбу. От него пахло костром и порохом, на белой рубашке остались пятна угля. «Если только ты не угостишь», – Соломонс остановился, оперевшись на трость, ладонью на ладонь. Джой протянула ему чашку, и он выпил остатки в два глотка. Он держался еще грузнее, чем в день, когда пришел. Колено его всерьез беспокоило. «В моей линии работы, – сказал он, глубокомысленно глядя вдаль, – часы не нормированные, как на фабрике. Или в пекарне. Поэтому с кофе как–то не сложилось». Джой стряхнула пепел на тротуар. «Скажу прямо, вы меня обидели». «И я совершенно не хотел этого делать, – не смутившись, ответил он – Но у меня были свои причины. Как и на все, что я делаю. Их только бывает долговато объяснять». «Колено стоило бы проверить». «Да я и не из–за колена пришел. Колено будет вечным наказанием за мои грехи, которых, кстати, не мало. Я не прочь подправить, но вряд ли прямо сейчас найдется времечко». «Зачем тогда вы пришли?» – Джой задрала подбородок. Соломонс задрал подбородок в ответ. «Скажи мне, как доктор, – начал он задумчиво. – Бывает ли так, что у человека отшибает часть памяти? Все помнит, а часть своей жизни не помнит, хоть убей». «Ретроградно–специфическая или модальная амнезия? – задумалась Джой. – Это наугад. Конечно, разные случаи бывают». «И что, может так случиться, что человек помнит все, что было в его жизни, но не может вспомнить одно событие. Или одно лицо. А оно застряло, понимаете, в подкорке, как муравей в ухе. И не дает покоя. Такое же тоже бывает?» «Наверное. Но мне нужно знать больше деталей, чтобы ответить что–то разумное». «Очень сильно удариться головой? Об снаряд, например, – Соломонс шумно вздохнул. – Обычные люди как, запоминают то, что их трогает». Джой затянулась сигаретой, не понимая, к чему он ведет. Соломонс сделал знак дать ему сигарету, Джой достала ее из пачки и зачем–то вложила ее ему в рот. Она хотела по инерции дать ему прикурить, но он взял зажигалку, и прикурил сам. Джой снова увидела свою руку с белой сестринской манжетой. Она вложила сигарету ему в рот, так как вкладывала ее в рот раненным. Доктор Френкель запрещал, поэтому она давала им сигареты только после обхода. «Впрочем, – сказал Соломонс, помолчав, – выпить чего–то вместе – не лучшее начало. Хочешь посмотреть на корабли?» «Не особо». «Тогда чего ты хочешь? Я вот хочу загладить вину. Хотя виноват не то, чтобы я, а мой длинный язык; но так если посмотреть, то мы оба; а, может, и никто не виноват». «Я хочу быть счастливой и выспаться, – Джой ответила со смешком, – но в этом вы мне не помощник». «Маргейт», – Соломонс щелкнул пальцами. «Мар–что?» «Я беру пса и еду в Маргейт завтра смотреть на корабли. Поедешь со мной?» «Я... Что?» – Джой выпрямилась, ошарашенная. «Езжай. Стоять на берегу, смотреть на корабли, стрелять по чайкам — чистое счастье, – зажмурился он. – Пирожные–то понравились?» «Очень. Я люблю сладкое». «И я люблю. И ром, конечно». «Вы ставите меня в тупик. Мужская компания вроде той, которую вы предлагаете, плохо сказывается на репутации», – призналась Джой, колеблясь. «А моя — хорошо?» – Альфи смотрел на нее с простодушным лукавством. За исключением того, что вся его простодушность была игрой. «Ваша компания хороша для бизнеса», – Джой спустилась на ступеньку ниже, подыгрывая. Альфи взял ее за локоть. Джой смотрела в его светлые глаза: ресницы были длинные, русые, но в свете газового фонаря казались совсем темными. Его глаза обежали ее лицо, измерили, словно штангенциркулем. Ей захотелось его поцеловать, но она не могла. «Завтра, – сказал он, поднимая палец. – Утром. Боишься собак?» Джой покачала головой. Она вошла в дверь и помахала ему рукой, потому что он стоял под и смотрел на нее, сунув руки в карманы и разведя носки ботинок в разные стороны. Пока Джой поднималась по скрипучей лестнице в свои меблированные комнаты, в голове у нее было пусто. Она вошла в спальню и села на кровать. «Насколько серьезны ваши намерения, мистер Соломонс?», хотела спросить она. Но не спросила. Непоцелованное жгло на губах. Отчего–то ей казалось, что и он хотел ее поцеловать, но не стал.

*** *** ***

Они шли вдоль берега сначала в одну сторону, потом в другую. Резиновые сапоги вязли в песке. Пес по имени Сирил пускал длинные слюни, пока трусил рядом. Волны, разбиваясь о валуны в линии прибоя, взрывались брызгами, как снаряды – землей. Джой почти не слышала свой голос за шумом волн, но она рассказывала. «Я не согласна с тем, что шеллшок нужно лечить в психиатрических больницах. Я не думаю, что это — тот случай. Фрейд, Юнг, их работы пример того, что не каждое нервное состояние — это безумие, и его нужно лечить жестокостью. За терапией, разговором с врачом, будущее. Электрошок, ванны, смирительные рубашки — это все должно остаться в прошлом». Альфи достал трубку и принялся набивать ее табаком, обмотав поводок вокруг руки. Джой протянула ладонь. «Я могу подержать». «Его–то? – Соломонс обернулся на пса. – Если ему в голову взбредет и он рванет, ты его не удержишь. Проволочет тебя по пляжу отсюда до самых скал». Джой повернулась к Альфи спиной, а к морю — лицом. Упругий холодный ветер бил ее в грудь, она расставила ноги шире, чтобы не упасть. «Сидение в окопах странные вещи с головой творит, – она слышала за спиной голос Альфи. – Всю ночь, весь день, и так день за днем, день за днем. Иногда — в воронке от снаряда. По колено в собственном дерьме. В такие моменты человек может забыть все на свете». «Что человек может забыть такого, что может так сильно хотеть вспомнить потом?» – спросила Джой, обернувшись. Альфи набил трубку, и теперь поджигал ее затертой медной зажигалкой. «Что–то, что он хочет от себя скрыть. Или что–то, что ты сначала делаешь, а потом внутри себя самого не можешь согласиться». «Что ты делал такого, с чем не смог согласиться?» – с любопытством спросила Джой. Альфи посмотрел на нее исподлобья: «Ах да. В твоей линии работы об этом не принято спрашивать». «Кое–какие вещи могут здорово испортить сон, – признал он, раскуривая трубку. – Да по мне и так понятно. Или догадаться не сложно. А что ты делала такого, что с чем потом не смогла согласиться?» Джой сунула руки в карманы. Ветер крепчал, ей казалось, что она снова в Нормандии. Она снова чувствовала прикосновения призрачных рук и шепот, стоны, крики «Сестра, сестра». «Ничего. Все, что я сделала, я сделала бы снова, – сказала она, помолчав. – Есть решения, которые человек принимать должен. Иногда просто потому, что больше некому». «И в этом вся эта сраная жизнь», – ответил Альфи. У него было бледное, открытое лицо, в этом призрачном морском свете черты его заострились. Джой видела много таких лиц в госпитале. Иногда солдаты показывали ей фотографии до. Цветущие мальчики на черно–белой фотографической бумаге, и угрюмые призраки на койках. «Ты был капитаном?» – спросила она. Он кивнул. «Я был таким капитаном, который не боялся. Не боялся ни замарать руки, ни сделать то, что должен. Как–то этим «что должен» был гвоздь в носу у итальяшки, но в целом да. Такая жизнь». Он махнул рукой. Джой поправила волосы, летевшие ей в лицо. Все это уже было однажды. Был разговор. Что же она такого знала, что не могла вспомнить. «У меня, конечно, талант заводить неприятные разговоры. Это же должно быть романтическое свидание». «Я и романтическое свидание», – Альфи издал скрипучий смешок. «Почему нет?» Он протянул Джой руку, и та вложила свою в его. «Живым быть не так уж и плохо, – сказал он, трогая пальцы Джой. – Даже если и без памяти». «Я хочу влезть на тот камень», – сказала она твердо, ткнув пальцем в очертании валуна на линии прибоя. «На тот?» «На тот». Альфи забирал все больше ее руки, сначала по запястье, потом по локоть, пока не притянул к себе окончательно. Джой прижалась к его теплому боку и обвила рукой за шею. «Не залезешь», – сказал он, кусая трубку. «Но ты можешь мне помочь». Камень был склизкий с одной стороны, и покрытый водорослями с другой. Джой уцепилась за выступ на верху и поставила ногу на каменный бок; нога соскальзывала. Альфи взял ее в охапку, и приподнял. От усилия он начал заваливаться на бок. «Нога! – вспомнила она, и обернулась к нему, уперевшись ступней в камень. Руки Альфи были у нее под пальто, он схватил ее под колено и толкнул вверх, крякнув. Джой подтянулась, встала на колени и вскарабкалась наверх, туда, где ветер бил еще сильнее. Она уперла руки в бока, вздохнула и выпрямилась. Шляпа Альфи упала на песок, он поднял ее и смотрел на Джой, щурясь. «Хочешь сюда?» – спросила она. Он прищурил один глаз и открыл второй. Джой подошла к краю камня, наклонилась и протянула руку.

*** *** ***

Окна были открыты, ветер задувал занавески внутрь. Альфи Соломонс поставил новую пластинку и забрал у Джой стакан. Джой положила ему руку на грудь, он забрал ее в свою ладонь. «Тебе нужно будет хорошенько подумать и вспомнить, – сказал Альфи. – В этом–то вся и проблема с женщинами. В короткой памяти». «Я подумаю, – пообещала Джой, покачиваясь в такт музыке. – Откуда я тебя знаю? Мне кажется, я тебя знаю». «Знаешь», – согласился Альфи и поцеловал ее. И вот тогда Джой вспомнила. Тот молодой капитан. С носом–уточкой, залихватскими усами, и яркими светлыми глазами. Он взял ее за руку и сказал, что если он отправится в рай, в чем он очень сомневается, он хочет поцеловать ее. Потому что на самом деле он отправится в ад, а это было бы так нечестно — отправиться в ад без поцелуя хорошенькой женщины. «Сол, – она схватила его за руки. – Ты даже не назвал мне свое настоящее имя!» «Я словчил». Альфи посадил на перила и уткнулся ей лицом в шею, сопя. Джой коснулась его затылка, перебирая волосы, и чувствуя, как он тянется к ней, прижалась к нему всем телом. «Я не забыла. Просто не могла вспомнить». Его руки были у нее под юбкой, забираясь все дальше, и она чувствовала твердость у себя на животе. Джой схватила его за уши, заставляя поднять голову. Она трогала его нос, его щеки, его губы, и, вспомнив еще, прижалась к его рту своим ртом, чувствуя, как он поднимает ее и усаживает на себя, проседая раненным коленом. «Нога!» – воскликнула она. А он схватил ее в охапку и понес в темноту гостиной, рыча и обещая вещи, которые никто не говорит хорошим женщинам.

*** *** ***

Они засыпали и просыпались. Чаще всего Джой просыпалась, потому что Альфи был на ней. Он держал ее под шею и сосал ее грудь, а она хватала его за спину, за бока, за ягодицы. Хотелось измерить ладонями его всего, но измерять все чаще приходилось его член. Иногда они засыпали лицом к лицу, иногда Альфи обхватывал руками и подминал себе под бок. Со смехом жалуясь на то, что он медведь, и раздавит ее, Джой проваливалась в дрему. Иногда он обмякал на ней и сползал на бок, уткнувшись лицом ей в грудь, и Джой гладила его по волосам. В бледном утреннем свете Альфи усадил ее на себя и назвал кавалеристкой. «Тогда ты — мой боевой конь». «Я буду твоим боевым сраным чем угодно», – пропыхтел он. Джой прижала его руки к матрасу. Словно героиня кельтской легенды, она оседлала огненного быка, и, чем сильнее бился бык, тем крепче она сжимала бедра, до тех пор, пока не смогла больше сдерживать себя. Задрав голову к потолку, Джой увидела бога. Он был похож на Фрейда и курил сигару; он, кажется, был не против. ...снаружи кричали чайки и бились волны. Горничная прошла мимо дверей, стараясь не топать. Каблуки вязли в ковре, но шаги все равно были слышны. Голова Джой лежала на груди у Альфи, его пальцы утопали у нее в волосах, рыжих, как новая медь. «Если я узнаю, что ты на самом деле меня не вспомнила, – сонно сказал он. – Я утоплю тебя в Ла–Манше». «Ой, прекрати». «Тебе лучше бы мне не врать. Потому что видит бог, я расстраиваюсь, когда мне врут», – его пальцы остановились у нее за ухом, трогая длинный, серповидный шрам. Джой приподнялась на локтях, высвобождая волосы у него из кулака. «Я не знаю, к каким женщинам ты привык. Но я здесь, потому что я хочу быть здесь, – сказала она, дразнясь. – А если я не захочу, все, что тебе останется, это утопить меня в Ла–Манше». Альфи задумчиво вытянул губы трубочкой. «И утоплю». «И утопи». «Убойся же меня, потому что я, как господь израильский, тяжелой рукой караю отступников. И вообще всячески убойся, потому что люди, которые воспользовались моей добротой и легковерностью, очень об этом пожалели», – Альфи погрозил ей пальцем. Джой положила ему подушку на лицо и отвернулась, закрывая рукой глаза. Подушка упала на пол с шорохом. Он водил пальцами ей по спине и трогал живот так, что становилось щекотно. Джой потянулась, и Альфи взял ее за грудь — обе ее груди умещались у него в руке. Она ведь действительно вспомнила. Молодой капитан. Белый, как холст, на белой койке. Джой восемнадцать. Она держит сигарету в зубах и меняет ему катетер. Земля дрожит и трясется. Ей уже не страшно: это не первый обстрел. «Первый член? – стонет капитан. – Не гойский. Не итальянская колбаска, хороший обрезанный еврейский член». «У вас колено раздроблено, оставьте ваши гадкие шутки», – хмурится Джой. Она краснеет, но не показывает, что смутилась. В медицинском она уже видела пенисы. И решила, что в них нет ничего особенного. «Так я и не шучу», – капитан скруглил светлые глаза, и тут же сжался от боли. Бедный. Красивый. Доктор Френкель страдает от мигреней: чем больнее ему, тем хуже он работает, а от обстрелов голова у него не проходит. Иногда Джой приходится хватать его за руку, чтобы вместе с занимающейся гангреной он не перемахнул артерию. Колено капитана гноится, морфия, конечно же, не хватает. Капитан молчит, у него землистое лицо, на лбу и щеках выступают крупные горошины пота. Он не может спать по ночам от боли. Джой не может спать по ночам от напряжения. Она читает. «Что ты читаешь?» – шепотом спрашивает капитан. Джой сидит на стуле между кроватей, под лампой на шаткой табуретке, она показывает ему обложку. Он жестом просит ее подойти поближе. Джой подходит, привлеченная его простым человеческим вниманием. Те солдаты, которые приходят в себя, пытаются погладить ее по бедру. Им она делает особенно болезненные уколы. Она садится рядом с капитаном на койку, и они читают вместе. Он читает почти так же быстро, как и она. Он шутит про греков, за такие шутки ее бы выгнали из класса. Он плохо говорит об итальянцах. И о русских. Его мать русская еврейка. Отец Джой — еврей из Варшавы. Ее мать — полячка. Они поженились, хотя братья матери обещали отца убить. Поэтому они уехали в Англию. А потом началась война. У капитана сепсис. Его готовят к операции, он белый как мел, а колено синее и плохо пахнет. Джой собирает для него весь морфий, который еще остался. За ширмой он хватает ее за руку и просит поцеловать. Джой не целует солдат. У них у всех на уме только одно. Но он держит ее за руку крепко, и он весь горит, и говорит, что не сдвинется с места, пока не будет поцелуя. У него полные, сладкие губы. «У тебя есть жених?» – спрашивает он в ее приоткрытый рот. Джой качает головой. «Если останусь в живых, я на тебе женюсь, – капитан роняет голову на кушетку. – И буду делать тебе детей. По ребенку в год. Пока не наберется моя собственная футбольная команда. Или пока не хватит, чтобы работать в магазине». «В каком магазине?» – спрашивает Джой, поправляя съехавший на сторону чепец. Морфий действует, капитан бредит. «В пекарне», – говорит он. Из уголка рта у него сочится слюна.