Проклятое эхо нашей вины

      Тишина давила на Экко, когда он сидел в своей комнате после того, как навестил дом Джинкс и Силко, где он и нашёл то, что находить не хотелось. Любовь Джинкс к рисованию не была скрытой. Она разрисовывала любые вещи, попавшиеся на её пути. Но отчего-то сложно было поверить в то, что Джинкс могла вести личный дневник, чтобы показать возможному читателю то, что чувствует и как видит мир.       Страницы шуршали под его тёплыми пальцами. В комнате витал едва ощутимый запах чернил и красок, которые впитала в себя бумага. Трудно было представить Джинкс, скурпулёзно писавшую в дневник новые записи. Но Экко стал представлять, когда хаотичный почерк всё-таки впитывался в его глаза, сознание. Она была нервной. Очень нервной. Местами Экко замечал, с какой силой сжималась ручка. А жирные капли краски, иногда закрывающие буквы, были нанесены в спешке.       Только сейчас он начинал понимать её расшатанную психику. Было проще верить, что она сумасшедшая злодейка, а не девочка, чьё искалеченное сознание стало собственным врагом.       Он говорит, всё можно начать с начала. Жизнь можно начать с чистого листа. Значит, можно вырвать разрисованные листы? Можно сжечь то, что было вписано, но не забыто? Можно стереть краску с кожи, но не с бумаги. Мне ли этого не знать.       Каракули перед глазами оживают и кричат. Они заставляют помнить о том, что было. Они предупреждают о том, что будет. Если бы ты знал, как больно осознавать, что твои глаза — предатели, твои мысли — ещё и чужие. В твоей голове живёшь не ты один. Твой мозг окружают призраки прошлого, твердя, что это ты виноват в их смерти. Они злые. Они раздражают. Но они правы, поэтому они никогда не уйдут из головы, потому что память не стирается, а новый мозг не купить.       Это становится бременем, которое с каждым днём сдавливает шею, чтобы в какой-то момент ты наконец-то задохнулся. Прямо как Майло и Клэггор, когда из их лёгких вышибли весь воздух.       Экко видел разную Джинкс, начиная от их первой встречи после той трагедии, где Майло и Клэггор погибли, заканчивая моментом, когда он пришёл в её дом, а она снова встретила его с бомбой и с риском. Но в этот раз у неё была цель не напугать, а покончить с тем, что не могло иметь нормальной жизни.       В их первую встречу, когда он думал, что все его друзья и семья мертвы, он увидел её. Паудер в тени Силко. Её первое время прятали, потому что Джинкс — сама идеальность — была создана не сразу. Из-за этого Экко думал, что Паудер в плену, но эти мысли прошли ровно тогда, когда он впервые познакомился с Джинкс — бомбой замедленного действия, угрозой для Пилтовера, для Экко и его новой семьи, но все упускали из виду, что она главная угроза для самой себя.       Читая записи в дневнике Джинкс, Экко не хотел думать, что в нём она обращалась к нему. Не могла же она знать, что кто-то когда-то вообще найдёт дневник и прочтёт? Но он чётко помнил, как сказал слова про новую жизнь с чистого листа. Он не знал, что новую жизнь Паудер уже начала, и к его и её несчастью, эта жизнь была последствием старой.       Маленькие обезьянки в углу страницы будто подводили его к этим мыслям. Обезьянки были важны для Паудер так же, как и для Джинкс. Именно они дарили и радость, и проклятие. Это символ, преследующий её.       А на следующей странице были нарисованы часы. Такие, что Экко рисовал у себя на лице. Он закрыл глаза и вздохнул. Она думала о нём, как и он думал о ней. Но если он всеми силами пытался видеть в ней врага, а не подругу детства, то она продолжала видеть в нём то, что ей не хотелось терять. Важный человек, отвернувшийся от неё, стоило ей только стать проблемной. Проблемы не любит никто, Экко знал об этом, потому что Джинкс и её безумие распространялись на всех вокруг и уничтожали всё живое. Но Экко не предполагал, что с каждой битвой она медленно уничтожала себя.       Злодеям не хотелось искать оправдание, потому что их безумие не знало границ. Гениальные злодеи становились ещё большей проблемой, потому что они умели думать. Но душевно искалеченных злодеев, которые в иных условиях могли направить свою гениальность в правильное русло, из-за этого никто не замечал.       Он отвернулся от меня в момент, когда мне больше всего нужна была чья-то поддержка. Они винят меня за то, что эту поддержку я увидела в Силко. Его называют плохим человеком, потому что он злодей. Я продолжала обнимать его, когда каракули и голоса в голове выходили из-под контроля, потому что в моей истории он — хороший человек.       Но это обычное желание чувствовать чью-то любовь люди истолковывали неправильно. Особенно Экко. Особенно тот человек, который, как казалось мне, понимал меня лучше всего. Это была даже не Вай, которая в детстве могла толкнуть или завуалированно показать своё разочарование во мне. Это был Экко, который в один миг стал видеть во мне того, от кого ему хотелось бы избавиться, потому что я была проблемой для его новой семьи. Если ты это читаешь, ты же согласен со мной?       На языке ощущалась горечь. Прямо как в тот момент, когда его тёплые губы нежно коснулись её — таких сухих, словно из её организма вытекла вся вода. Она была ужасно бледной и худой в тот день. Под её глазами кожа просвечивала, показывая вены, по которым теперь текла кровь вперемешку с мерцанием. Её розовые глаза угасали, и тогда Экко понимал, что обратного пути не было. Было поздно обнимать, целовать, шептать слова поддержки и сочувствия, потому что он давным-давно сделал для себя вывод: «Она теперь не Паудер, она монстр по имени Джинкс». А она же давно поняла, что её друг остался в старой жизни, а в новой — ему места нет.       У них было много шансов убить друг друга, чтобы облегчить другому жизнь. Ей не хотелось открывать рану на сердце каждый раз при виде него. Ему не хотелось искать в её глазах голубой блеск, который бы подсказал ему, находилась ли Паудер в её сознании. После битвы на мосту, где Джинкс взорвала бомбу и почти погибла, её глаза стали розовыми. Ему стало легче видеть в ней кого-то другого. Хотя сердце противно ныло, когда в голове всплывали воспоминания о старой дружбе. Казалось, они оба ждали друг от друга шагов, которые бы показали, что они имели шанс исцелиться. Но ни один из них этот шаг не сделал.       Тот шаг в неизвестность, который сделала Джинкс со словами «Я устала говорить», поставил настоящую точку в том, что могло быть или не быть. Она же уже умерла на том мосту. Экко тогда испытал маленькое облегчение, потому что не он убил её, а она покончила с тем, что причиняло боль и ему, и его семье и другим людям. Он думал, его жизнь будет легче. Но тогда, когда у неё получилось совершить задуманное, когда она действительно раскрыла руки для объятия со смертью во второй раз, он понял, что это не было выходом от всех проблем. Только ему уже было поздно говорить ей: «Постой».       Джинкс не ответила ни на его объятия, ни на смазанный поцелуй, в который он хотел вложить все чувства, сжигающие его изнутри все эти годы. Он понимал уже тогда, что они потеряли слишком много времени, чтобы что-то менять. Она бросила на него уставший взгляд и оступилась. И его реакция неожиданно замедлилась, потому что одна его часть кричала: «Помоги же ей наконец», а другая всё ещё не принимала мысль, что она имела шанс исцелиться. В ней была потеряна не просто Паудер, в ней не осталось никакой энергии, что могло бы двигать её.       Если бы у Экко было больше четырёх секунд, которые он потратил на размышления, он бы вернул время вспять, потому что до него не сразу дошло, что она — его исцеление. Они были зависимы друг от друга на каком-то ином уровне. Все их мысли кружились друг о друге, даже тогда, когда казалось, что мост между ними разрушен. Но… Правильные мысли всегда приходят в последний момент.       Это были долгие годы мучений. Чтобы понять, кто я сейчас. У меня было чувство, что во мне живёт две личности. Одна мягкая, а другая сильная. В конечном итоге, ни одной из них я не была, потому что в момент, когда мне казалось, что всё неплохо, становилось хуже. Было трудно игнорировать осознание, что я — проклятие для близких мне людей. Было трудно смириться с тем, что Паудер во мне мертва, а Джинкс — монстр, которого ненавидела я сама.       Я завидую тем, кто не знает, что такое ненависть к самому себе. Я завидую тебе, Экко, потому что твоя ненависть направлена на меня, а не на себя. Но я даже рада этому. Люби своё место в этой жизни. Оно намного лучше, чем у кого-то. Спаситель. Исцелитель. Вокруг тебя толпы людей. Наверное, приятно знать, что они все тебя любят. Мне было приятно знать, что меня все ненавидят, потому что иначе я бы, как и ты, цеплялась за жизнь. Я никогда не понимала, почему люди так цеплялись за неё. Но когда в какой-то истории у тебя хорошая роль, это само собой разумеющееся — жить в своё удовольствие.       Экко долгое время не понимал её после превращения в Джинкс. Он всегда убеждал себя в том, что её разрушительные поступки не могли иметь оправдания. Он злился, когда кто-то пытался оправдать Силко и его способы управления Зауном. Он злился, когда кто-то восхищался безрассудной натурой Джинкс. Но там же он просто не хотел думать о том, кто такая Джинкс и кто такой Силко. Ему не хотелось знать их новой истории, потому что он не хотел видеть в них живых людей.       Экко, закрывая дневник, не думал, что вина когда-то пронзит и его, словно пуля, которую в него пустила Джинкс. Но её здесь нет. Есть только её дневник, который подталкивал его к новым мыслям. Есть только воспоминания о ней. Знала ли она, что Экко найдёт его? Знала ли она, что это единственный способ поговорить с ним? Без масок. Без лишних эмоций.       Его пронзило ужасное чувство — осознание, что всё могло сложиться по-другому, если бы они не ставили невидимые точки в их общении. В итоге сама жизнь нарисовала точку тогда, когда этого бы впервые не хотелось.       С её смертью Экко впервые понял, что мучало Джинкс всё это время. Вина. За смерть двух друзей, за смерть двух приёмных отцов, за заточение Вай в тюрьму. За потерю близкого друга. Он тоже потерял их, но никогда не винил себя в их смерти. Но теперь не было Джинкс. И Экко стал смотреть на мир другими красками.       В этой истории, написанной в дневник Джинкс, не было злодеев. Экко поздно понял, что в жизни нет ни добра, ни зла. Но если кому-то хочется делить мир на добрых и плохих, то Экко был готов признать себя злодеем в чьей-то истории.