Глава 1. Спокойной ночи, Леви. Спокойной ночи, Микаса
29 мая 2021 г., 14:36
МИКАСА
Шорох листьев был первым звуком, который она услышала, когда проснулась в сияющих лучах оранжевого неба. Глаза все еще сонные, влажные, как замерзшие окна в комнате, где она раньше жила. Но место, где сейчас лежало ее тело, было так далеко от дома, пусть внешне оно и походило на одну из комнатушек, которую она делила с Сашей. Образ Саши неожиданно возник перед глазами — образ этой обжоры, такой шумной и надоедливой, но такой забавной. Саша, ее соседка, ее товарищ, ее лучший друг, ее семья. Сама мысль о ней заставила желудок крутанутся, вызывая рвотные рефлексы. Но ведь она никогда по-настоящему не ела. Просто никогда не было аппетита. Великая война окончилась восемь дней назад, но она похоронила все воспоминания и упрямо отказывалась воскрешать из памяти. Это было настоящей отравой для ее ума, языка, тела и желудка, конечно. Ее даже не заботило, что внешне она походила на гниющий труп, в ожидании пойти на корм червям, которые вместе с ее телом сожрут еще и ее след в этой истории, и ее обязанности в новом мире без стен. Обязанности. Быстрым движением по волосам она ощутила тонкими костлявыми пальцами кожу голову. Точно, обязанности.Она, должно быть, заработала посттравматическое расстройство или шизофрению, а иначе как объяснить этот приступ истерического хохота? Достаточно вспомнить, что в этом мире нет места военным обязанностям, что в этом новом мире, в котором она существовала последние восемь дней, на смену страху должна была прийти свобода. Чушь собачья. Она ругнулась и снова закрыла глаза. Поплотнее закуталась в тряпку, служившую ей одеялом, которое сейчас светилось в заходящих розовых лучах. Прямо как цвет ее старого кардигана. Если мир свободен, почему же не чувствую себя свободной я? Восемь дней назад закончилась великая война. Но ещё восемь дней назад мир потерял почти восемьдесят процентов населения из-за Гула. Она видела, как сотни невинных людей были раздавлены под ступнями, как насекомые. Многие ее товарищи отдали свои жизни. Тогда она спрыгнула с самолета, изображая героиню, видя, как оставшиеся от отряда Леви отчаянно убеждали Эрена остановиться. Восемь дней назад Эрен сказал «нет» и окончательно разорвал все связи. Армин плакал, прощаясь с ней. И именно тогда она впервые в жизни приняла самое большое решение — убить свою семью, своего лучшего друга, свою первую любовь, Эрена Йегера. Восемь дней назад мир без стен по-настоящему получил свободу, но оставшимся в живых все равно грозила опасность, ведь ненависть к элдийцам не утихла. К таким, как она. Все, что осталось в памяти, это ее собственный крик и вопли «спасибо вам, спасибо большое, вы наш герой и мир изменится, ведь демон мертв». Достаточно. Она не хотела думать, что еще произошло, поэтому накрылась с головой, стараясь сдержать слезы. Большую часть времени ее не волновало, каким адом были эти дни, и время текло, потому что так и должно быть. Если Эрен и Армин погибли, то тогда она уже одной ногой в могиле. Но только одной, потому что она все еще в этом мире, в Марли, живая, хоть и похожая на мешок уродливой картошки. Очередной рвотный позыв сдержать не удалось; ее внутренности так и норовили покинуть едва живое тело, а вместе с ними остатки ее мужества и выдержки. Желтая едкая слизь все же вышла из нее, испачкав старую грязно-белую ткань. В это время она услышала шаги. Кто-то без приглашения зашел в ее импровизированную палатку и дрожащим голосом спросил: — Ну как ты? Выглядишь неважно, такая бледная. Участие и вот такие вот вопросы были последним, что она хотела сейчас слышать. Просто прерви мою жизнь. Микаса промолчала, позволяя девушке заменить одеяло. Ни то чтобы она ни в грош не ставила Пик Фингер, но она была сейчас единственной девушкой, которую она знала. Они могли бы даже поладить, если бы Пик поменьше говорила. Микаса села, позволяя ей протереть себе лоб и подбородок влажной тканью. — У тебя жар, Микаса. Я могла бы попытаться найти какое-нибудь лекарство, но, учитывая ситуацию… — Я в порядке, — процедила она сквозь зубы, очевидно стараясь дать понять Пик, что она не в настроении продолжать разговор. — Я действительно благодарна тебе за твои действия, поэтому дай мне помочь тебе с… — настойчивость Пик заставила Микасу поднять на нее глаза. Микаса снова промолчала, борясь со страхом что-то почувствовать — душераздирающая тоска по Армину была готова в очередной раз заставить облиться ее сердце кровью. Чувствовать означало бы горевать, а горем делу не поможешь, и Армина это не вернет. Микаса вздрогнула, стоило Пик прикоснуться к ее растрепанным волосам. — Жан волнуется за тебя, Микаса. Конни постоянно спрашивает о тебе, и даже… Райнер.Он еще не в здравом уме, но тоже переживает за тебя, — тихо проговорила Пик, опуская глаза и складывая грязное белье. Внезапно ею овладело желание рассмеяться. Она совершенно забыла о своих друзьях, ставших ей семьей за семь лет. Сюда входил даже Райнер, который оказался предателем. Черт, да они все предатели! Но болезненная правда скрывалась в том, что эти люди — единственное, что у нее осталось. Она кивнула Пик в ответ, но мыслями послала ее к дьяволу. Достаточно было знать, что эти люди в безопасности — больше ничего не нужно было слышать. Пик ушла, оставив пакетик сухого печенья и маленькую флягу с водой. Микаса ничего не сказала, к пище не притронулась. Она закрыла глаза, проваливаясь в мир грез из мира, где больше нет Эрена и Армина. Когда она проснулась, было уже темно. Усмехнулась сама себе, понимая, как глупо теперь заботиться о дате и времени. Она все еще была в палатке, а значит, она все еще на далекой и чужой земле Марли. Марли.Она попробовала произнести это слово, слово, обозначающее землю их врагов. Она думала об этом не без иронии, потому что это было последним местом на земле, куда бы она хотела отправиться, возможно даже в последний путь.Но она была здесь. Позволила себе быть слабой на территории врагов. Она поднялась с кровати, собранной на скорую руку, и вышла наружу на ватных ногах. В голове вертелось одно слово «враги», которое теперь утратило свое значение, ведь в новом мире… В новом мире не должно быть врагов. Потому что она закончила этот порядок восемь дней назад. Нетвердой походкой она вышла на открытую местность, уперев взгляд в бескрайнее небо, усыпанное звездами самых разных цветов и размеров.Ей вспомнилась ночь перед возвращением Стены Мария, когда она, Эрен и Армин делились мечтами увидеть море, песок, свободу. Но прямо сейчас она стояла совсем одна. Она подошла к поленнице, позволяя прохладному ветерку запутать и без того спутанные волосы. — Микаса?! Собственное имя показалось ей чужим, каким-то неродным, иностранным. Для друзей она была чужой, да что там говорить — она сама для себя стала чужой. Она решила не отвечать, уже зная владельца этого голоса. Конни поспешно направлялся к ней, позабыв, что шел за водой для Райнера и Жана. Без колебаний он сел рядом с ней, и это был первый раз, когда они увиделись после войны. — Что черт возьми с тобой случилось? Так исхудала! И как будто даже ванную не принимала! Микаса не была уверена, правильно ли она услышала слова Конни. Он насмехался или беспокоился, или что? Она хорошо помнила, что Конни недолюбливал ее за навязчивую привязанность Эрену, которая косвенно привела к неоправданной смерти Саши. Поэтому вряд ли он спрашивал, беспокоясь. Она пожала плечами, на секунду задумываясь: действительно, а когда она принимала ванну? Вечность назад. Конни вздохнул. Он не знал, что еще сказать. Ему было тяжело потерять Сашу, но он даже не решался представить, каково же было Микасе потерять сразу не только Эрена, но и Армина. Однако жизнь продолжалась, и всем надо двигаться вперед. Конни был недалекого ума, а потому решил прощупать почву и завязать разговор на больную тему. — Микаса, потерять обоих друзей, не, не так… Семью это… так тяжело. Мы все понимаем это… Но нужно двигаться дальше. Микаса застыла, не в силах оторвать взгляда от лица Конни. Она не была готова вступать в спор. Она не была готова к разговорам. Она не была готова двигаться дальше. — Мы покидаем Марли через два дня. Приходи в себя и прими ванную, Микаса. Она все-таки отвела взгляд и снова уставилась в небо, а он все говорил, говорил, не умолкая о преодолении себя, а потом неожиданно оставил ее. Желудок заурчал, и она пожалела, что не взяла с собой печенье и воду, которые ей принесла Пик. Мысль об отъезде расшевелила воспоминание о месте, где все началось. Заставила мысленно перенестись туда. Домой.ЛЕВИ
— Заткнитесь, черт вас дери. Такое грубое замечание было первым, что он выплюнул в тот момент, когда он открыл глаза. Он был раздражительным, вялым, грязным и просто измученным. Не прошло и часа, как он смог погрузиться в беспокойную дрему, которую разрушили своим бессмысленным разговором Жан и Конни. Он встал и вздохнул, бросив убийственный взгляд в сторону своих соседей. Он собирался выйти из палатки и уже подошел к порогу, как Конни окликнул его: — Капитан Леви! Мы уезжаем через два дня! Ну наконец то. Наконец можно будет покинуть эту адскую дыру, полную воспоминаний об этой ужасной войне и пролитой крови большей части человечества. Лицо его сохраняло бесстрастность — лишь поднялась прямая бровь. — Хорошо. Восемь дней без нормальной ванны, без нормальной еды и чая были для него сущей пыткой. Он даже не осознавал, как, черт возьми, он это выдержал, учитывая слепоту на один глаз и потерю двух пальцев.Некогда красивое лицо теперь походило на чудовище, созданное Франкенштейном. Но война действительно кончилась. Его последняя война. И он сдержал обещание — убил Зика Йегера собственными руками. Но тогда откуда это чувство неудовлетворенности? Он пожал плечами, не в состоянии даже порадоваться, что все позади. Он чувствовал себя странно и отрешенно. Всю свою жизнь он только и делал, что сражался, сражался и сражался. Он действительно ничего, кроме борьбы и выживания, не знал. Машина для убийств. Солдат. Даже не до конца человек, ведь он Аккерман. Выиграв войну, он потерял себя. Ему вспомнились дядины слова: «Каждому в этой жизни надо за что-то цепляться. У каждого есть свой якорь». Но теперь, когда война закончилась, Зик убит, Эрвин, Ханджи и все его друзья мертвы… он остался ни с чем. Где его якорь? Он был один. Эта мысль не была нова — впервые он понял, что остался один, когда потерял мать. Куда большее беспокойство ему приносили отсутствие цели в жизни, мечты, которая заставила бы двигаться дальше. Сильнейший боец человечества умер, когда закончилась его борьба. Он вышел к открытой поляне. Он слишком устал бездельничать в грязной импровизированной палатке вместе с двумя надоедливыми отребьями, которые пьют свиную мочу вместо чая. И что за смехотворное начало новой жизни? Затем он заметил Райнера — ублюдка, которого он не смог убить во время возвращения Стены Мария. Но в этом новом мире без стен не было место ненависти, и Райнер помог отряду остановить Гул, вызванный Эреном Йегером. Он вздрогнул только от вида своего бывшего подчиненного, которого однажды поклялся защищать. Он внезапно почувствовал себя преданным. Отвратительно. Он отмахнулся от своих мыслей и направился к пьющему Райнеру. — Капитан… Гм, что привело Вас сюда? Леви уловил смесь нервозности и изумления в голосе Райнера. Он сел рядом с ним, откинул волосы с лица тремя пальцами. — Не обращай на меня внимания. Райнер посмотрел на отсутствующие фаланги пальцев с плохо скрываемой жалостью, и быстро выдал: — Если бы Вы были шифтером, то пальцы бы снова выросли. — Как жаль, что я всего лишь Аккерман, — невозмутимо ответил Леви, а затем подстать шутнику ответил: — Через два дня мы улетаем. Ты с нами? А черт, я забыл, там же больше нет стен, которые ты мог бы сломать. Райнер почувствовал себя неловко. — Это мой родной город… Я остаюсь. С Пик, Энни, Фалько и Габи. Мне выпал такой шанс, просто один на миллион. Возможно, мой последний шанс. Не хочу его упускать, так что проведу отведенное мне время с людьми, которых люблю. Уверенность тона Райнера заставляла думать, что этот ответ он продумал заранее. Проведу время с людьми, которых люблю. Тебе чертовски повезло, проклятый ублюдок. А как насчет нас? С кем нам провести свои жизни? Леви решил промолчать — все равно нужных слов не подобрать. Это выше его понимания — лучше закрыть глаза и позволить тишине заполнить напряжение. — Капитан, улетаете только Вы, Жан и Конни? Разговорчивость Райнера повышала градус раздражения Леви, и последний мог поклясться, что, если бы он не потерял пальцы, он бы заставил Райнера сожрать их. — Да. Наверно. Не знаю. Леви сделал над собой усилие, встав на ноги, и потянулся до хруста позвонков. Достаточно разговоров о шансах, оставшейся жизни и любимых. Но Райнер не отставал. Скорее Стены рухнут, чем Райнер просто оставит его в покое. Да уж, как иронично. — Капитан Леви… эм… Леви никогда не ходил вокруг да около, поэтому требовал от окружающих того же. — Спрашивай, не тяни. — Микаса, сэр. Она, наконец, вышла из своей палатки. Конни сказала нам, что она сильно исхудала. Да и Пик говорила, что она плохо ела и что ее тошнит. Она, кажется, безнадежна… Райнер помрачнел и опустил голову. Впервые в жизни Леви чуть не одолел истерический хохот, а все потому, что он, черт возьми, полностью забыл о ней. Точно. Прошло восемь дней с тех пор, как он видел ее в последний раз. Тогда она убила Эрена Йегера. Такое равнодушие с его стороны. Не навестил и даже не спрашивался о ее состоянии. Он чуть не подавился слюной, ведь именно он воспитывал в ней, в них всех дух товарищества. Так почему же сейчас он оставил ее без малейшего внимания? Полностью забыл о ней, как о каком-то малозначительном человеке в этой истории в то время, как она исполнила главную роль? Лицо исказилось от нахлынувших мыслей, а голос отказывался звучать ровно. — Я не знаю… Она собирается? Это все, что он смог сказать, даже несмотря на то, что ему внезапно захотелось расспросить Райнера, обо всем: что она делает, как себя чувствует, больна ли. Все те вопросы, которые он должен был задать за последние семь дней. Он с досадой прищелкнул зубами. Я худший. Райнер пожал плечами и покачал головой. Леви понял, что Райнер не знает ответа на вопрос, и что он не обязан отвечать на этот проклятый глупый вопрос. Поэтому, ничего не сказав, он сунул руки в карманы и ушел. Леви шел прямо на восходящее солнце. В те времена, когда убийство титанов было для него детской забавой, Эрвин громко объявлял, что так выглядит начало нового дня. А что сейчас? Казалось, не было никакой разницы, что встает из-за горизонта: солнце или луна. Оставшиеся в живых люди на Марли не спали и даже не отдыхали. Вся их жизнь свелась сейчас к богослужению, молению, вечеринкам, пирам и другим бесполезным делам, так раздражающих его. Эти люди были более заботливыми, более открытыми, более разговорчивыми и, как следствие, надоедливыми. Он бы с удовольствием закатил бы оба глаза, если бы правый глаз не был безнадежно поврежден. Все это, вся эта жизнь были когда-то общей мечтой для него самого и его отряда, для Эрвина, Ханджи, Моблита и Майка. Они собирались к этому прийти вместе. Но теперь, когда цель была достигнута, он чувствовал себя чертовски плохо, потому что он заплатил слишком дорогую цену- потерял всех друзей, а в награду ему достался новый мир с тремя надоедливыми парнями. Иногда он задавался вопросом, почему он вообще носит титул сильнейшего бойца человечества, если он не смог защитить самых дорогих для него людей. Ответа он не знал, но изо всех сил старался найти его. Леви потуже затянул ремни, которые все еще носил. Прошло восемь дней с тех пор, как надобность в снаряжении отпала, но он не смог найти никакой веской причины избавиться от него. Решил для себя, что эта экипировка была причиной его выживания и, возможно, последним воспоминанием о том, чем он занимался всю свою жизнь. Так что он позволил кожаным ремням, как паразитам, оплести себя. Или паразитом был сам Леви? Вдалеке он услышал звон колокола, оповещающий о начале завтрака. Он двинулся в ту сторону, лелея надежду хотя бы сегодня найти чашку хорошего чая. Дорога до столовой была хуже, чем он мог представить. Последние дни он умудрялся оставаться незаметным, при этом слоняясь без дела. Он не хотел быть в центре обсуждения, не нужны ему были ни похвала, ни благодарность. Не высокомерие мешало ему быть благосклоннее к людям, но раздражительность — эти же люди видели в нем лишь оружие, идеальную машину для убийств. Не то чтобы он открыто признался в этом, но он всего-то хотел нормальной жизни. Вот же она, нормальная обычная жизнь — что со мной не так? Он отмахнулся от своих мыслей и шагнул в большой шатер, попутно кивая людям, которых даже не знал. Голодные, но улыбающиеся беженцы выстраивались в очередь за миской так ненавистной капитаном безвкусной каши. Но эта каша лишь временная неприятность, и ее нужно съесть, потому что альтернативы нет. Тц. Его глаза блуждали по лицам, пока не наткнулись на знакомых ему паршивцев. Сейчас он был рад их увидеть, хотя в общей палатке они его быстро утомляли. Единственные люди, которые у него остались после войны. И Микаса. Горькая усмешка тронула губы — почему он вел себя так апатично и безучастно? Неужто ему нужен был приказ? Но не было никаких приказов, не было начальства. Мир не такой, как вчера, а значит, и ему, Леви, придется измениться, чтобы жить дальше. — Капитан Леви! Чай! Мне удалось отхватить Вам чашечку! — взволнованный Жан поднял чашку в воздух. Наконец-то, черт возьми. Он ускорился к тому месту, где сидели Жан и Конни. Конни быстро отодвинулся. Впервые он сел рядом с ними, ведь до этого ему мешали неважные дерьмообязанности нового мира без стен. Он взял чай. На удивление фарфоровая чашка оказалась старой и почти разбитой. Безымянный палец проводил по сколотым линиям. Взяв уникальным образом чашку за ободок, он осторожно приложил ее к сшитым губам. — Моча, а не чай. Леви был немногословен, но все знали — если он сказал, значит, так оно и есть. Жан и Конни прыснули, запихивая пресную кашу в рот. Периферийным зрением он уловил приближение Райнера, Энни и Пик с ребятней. Мальчик Фалько поприветствовал всех сидящих, но Леви не удостоил того ни ответом, ни даже кивком головы. Лучше быть таким. Он не принимал участия в разговоре, но слушал, как ребята предавались воспоминаниям, планировали новое, говорили о том, как Микаса игнорирует Жана, как Конни завидует Никколо, как Энни скучает по Армину. Воздух наполнился смесью печальных и счастливых историй. Ребята общались взахлеб, будто завтра не наступит. А потом Леви вспомнил, что завтра они уезжают, и это их возможно последняя совместная встреча. Если у тебя хватит смелости, чтобы сказать «привет», жизнь наградит тебя новым «прощай». И наоборот. Когда последняя капля отвратительного чая коснулась языка, Леви собрался покинуть их столик, но его остановил Конни: — Капитан Леви! — Хм? Только сейчас он дал себе труд оглядеть сидящих. Все взгляды были прикованы к нему, как будто все ждали, что он скажет что-нибудь важное, и он понял, что они ждут ответа на вопрос, который он не слышал. — Что? — Что Вы будете делать, когда мы вернемся на Парадиз? В один миг душа закрылась с громким хлопком, а язык был проглочен. Он должен был предвидеть этот вопрос. Сколько раз он становился предметом его меланхоличных мыслей? Итог этих мыслей один — после войны Леви превратился в бесполезный мусор. Однако годы выдержки и прекрасного владения эмоциями позволили скрыть то, о чем капитан непрестанно думал последние дни. Он вполне искренне удивился, как если бы его спросили, какой подарок он хочет на свой богом проклятый день рождения. Он уже открыл рот для ответа, но в последний момент снова закрыл его, поняв, что голос может предательски дрогнуть. Какого черта творится? — Я понятия не имею. На лицах бывших марлийских воинах отразилось замешательство со смесью недоумения. На самом деле никто не хотел вдаваться в подробности и никому это не было интересно. Кроме Райнера, который предупредил ублюдка Зика о том, кто самый опасный дьявол с острова Парадиз. Какая ирония. Леви мог даже представить, как бы сейчас посмеялись Эрвин и Ханджи. Но у него действительно не было никаких планов. Прямо сейчас он чувствовал себя скомканным бумажным мусором, безвольно несущимся по течению. — Как насчет брака, капитан? Не думали завести семью? Одно слово «семья», и мурашки уже бегут по спине, вызывая холод снаружи и настоящий жар внутри. И волна смущения, что он забыл, что у него всего еще есть семья — э-э, дальний родственник? Кровный родственник? Да плевать, потому что она в итоге осталась самой близкой из всех, единственной из настоящей семьи, которую он мог иметь сейчас. А он игнорировал ее, как самый настоящий козел. — Я даже не знаю. Подавляя жгучее желание спросить, где Микаса сейчас, он развернулся, мысленно попросив свой разум дать ему отдохнуть. — Капитан, Вы не могли бы…ээ…навестить ее? Пожалуйста, навестите Микасу. Она безнадежна. Она похоже хочет загнать себя в могилу. Я не знаю, насколько вы близки, но Вы похоже единственная семья, которая у нее осталась. Жан смотрел на него умоляющими глазами, чувствуя жалость к ним обоим. Последние несколько лет, может быть, почти десять лет, он отлично справлялся с любыми эмоциями на лице. Такой человек, как Леви, был прекрасным примером стоической апатии, не выражавший ни боль, ни радость. Но черт бы побрал этого Жана, чьи слова заставили уголки покалеченных губ дрогнуть. Он ушел, ничего не ответив.МИКАСА
Последний человек, которого она хотела видеть — Леви Аккерман. Нет, не так, нужно перефразировать.Она хотела, чтобы Леви Аккерман был последним человеком, который увидит ее в таком состоянии. Эта фамилия на вкус ее обезвоженного языка казалась незнакомой, сюрреалистичной даже. Ни для кого не было секретом, что у них одна фамилия, что они из одного клана. С окончанием войны все претензии к капитану испарились как по щелчку. Она даже мысленно попрощалась с ним, ведь их последняя командная миссия была суицидальна. Они должны были погибнуть тогда, но остались живы. К счастью или к большому сожалению. Она задавалась вопросом, что он делает. В конце концов, они столько не виделись. Но оно было и к лучшему. Не хватало еще в довесок Леви, который будет твердить ей о том, что не нужно горевать, сожалеть, а нужно двигаться дальше. Прошел час с начала завтрака, и она, как обычно, не пошла; не было ни аппетита, ни желания общаться с людьми. Ноги дернулись от судороги. Ее тело явно не привыкло находится столько времени без движения. Она с трудом переместила безвольное тело в сидячее положение, почти удовлетворенная тем, как у нее это вышло. От влажности воздуха одежда липла к телу. И этот запах… Она пахла как ездовая лошадь после бешеной скачки. Еще одна причина, по которой она не хотела, чтобы Леви видел ее. Она могла отругать саму себя, но не хотела давать такой повод капитану. Впервые в новом мире без стен, она приняла важное решение — искупать свое грязное тело. Сдержать данное себе слово — вот причина, по которой она стояла сейчас в общих ванных комнатах в поиске ведерка и ковша. Она не удивилась, обнаружив нехватку воды. В конце концов, это еще одно последствие войны. Они победители, которые терпели нужду в обычной воде. Пиры и праздники? Неправда. Настоящее послевкусие победы — это нужда в воде. Она открыла крышку бочки, наполненной холодной водой, и сказала себе, что это будет первая и последняя ванна, которую она примет перед отъездом из Марли. Она обливалась водой, намыливала и беспощадно терла своё исхудавшее тело. Избавиться от грязи, ран, боли и воспоминаний. Она слишком поздно сообразила, что здесь нет полотенец, и потому с досадой посмотрела на имеющуюся одежду. Грязная рубашка на пуговицах, такие же грязные брюки… Она ведь даже не додумалась попросить запасную смену белья. Хоть что-то же должно было быть. Микаса скривилась, облачаясь снова в несвежие одежды, думая о том, насколько бесполезным был последний час, проведенный в ванной. На выходе её встретили удивленные взгляды Энни и Пик. Но она лишь молча прошла мимо них, будучи не в настроении разговаривать, особенно с Энни. Вероятность, что речь пойдет об Армине слишком высока, тем более что он признался в своих чувствах перед гибелью. До слез жаль было видеть, как неожиданно вспыхнули чувства между ними, и также неожиданно смерть забрала его. Почему все должны страдать? Она попросту не знала, что сказать, как реагировать. Единственное, что она сейчас понимала, так это то, что в скором времени она вместе с Конни и Жаном отправится домой… и что может быть однажды найдется человек, который станет для нее смыслом жизни в мире без Армина и Эрена. Капитан Леви тоже поедет домой? Внезапное мысль заставила ее тело покрыться дрожью. Подумать только, ее незваные гости Конни и Пик ни разу не обмолвились о нем и словом. Да и с чего бы? Она ведь даже не делала попытки спросить их о чем-то или заговорить. Бесполезная. Еще пару часов она просидела в своей палатке. По правде ей не нравилось сидеть одной, она ненавидела всеобъемлющее чувство одиночества, так плотно вросшее в нее за последние дни. Но она ничего и не делала для того, чтобы исправить это. Микаса провела рукой по высохшим волосам, задаваясь вопросом, когда, черт возьми, жизнь стала такой сложной. Когда стала бесцельной. Раздался колокол, обозначающий время обеда, и Микаса больше не могла отрицать, насколько она была голодной. Живот заурчал, тошнота снова подкатывала к горлу. Но даже это не могло заставить ее встать и отправиться есть со всеми. Изоляция была ей нужнее, отгоревать было ее выбором и желанием. С такими мыслями она улеглась в кровать, убеждая себя, что если смогла пережить эту войну, то сможет пережить и голод. Она закрыла глаза, надеясь, что откроет их перед отправлением на Парадиз. Из дремы ее вывел низкий хриплый голос. Должно быть она еще спала, потому что сонные глаза не могли разглядеть ничего во мраке палатки. Солнце уже село, увидеть что-то без света было невозможно. Сон ведь может быть сюрреалистичным, как и голос, выводящий ее из пограничного состояния. — Эй. Голос зазвучал громче, к нему добавился шорох шагов. Микаса протерла глаза, удивляясь, почему первая мысль ее была «который час», а не личность гостя. Пазл сложился в голове, как только она поняла, кто мог вторгнуться вот так. — Капитан? Вместо ответа ей был лязг подноса где-то у изголовья кровати. — Ешь. Ешь? Что? Это что, уже завтрак? Я проспала всю ночь? Микаса села в кровати. — Эмм, я, м, капитан… — волосы растрепаны, невнятное бормотание. — Ешь. Безвкусная каша и долька яблока все, что удалось достать. Она видела лишь силуэт капитана и слышала, что он устроился рядом. Темнота в палатке была ей только на руку, и она была благодарна, что Леви не видит ее сейчас, особенно ее одежду. Но она понимала, что дело не только в ее внешнем виде: она не хотела, чтобы он видел ее такой подавленной, куском бесполезного тела. Настроения, как обычно, не было, но совесть не позволила отталкивать старшего по званию, учитывая, что он самолично принес поесть. — Почему Вы здесь? Микаса с силой прикусила нижнюю губу, с ужасом почувствовав пощипывание в глазах. С чего это? Он всего-то ее капитан, и, возможно, дальний родственник. Но и все. Она слышала, как он цокнул, как усмехнулся. И именно сейчас обычно раздраженное капитанское «тц» было ей отрадно слышать. — Не заставляй меня пожалеть, что я отдал тебе свой любимый фрукт. Ешь давай. — Я… спасибо… правда. Если хотите, возьмите его. — Микаса, — слабые лучи луны и костра снаружи осветили лицо говорящего, и Микаса увидела холодный блеск его голубых глаз и нахмуренные брови. С трудом верилось, что от раздражения. — Эта каша отвратительна на вкус. Я не хочу, чтобы тебя стошнило еще и от этого, поэтому и принес к ней яблоко. Оно несвежее, но на вкус сладкое, поверь. Поверь. Столько раз она слышала это из уст капитана во время их бесчисленных миссий. Довериться было лучшим решением. Леви и сейчас просил довериться ему. И слова эти, как и всякий раз, не оставили в ней и намека на желание препираться. Она взяла поднос и принялась за еду, чувствуя на себе его скучающе-изучающий взгляд. Она ела поспешно, закидывая за раз две ложки. Ей была безразлична и пресная текстура каши, и двухдневная корка хлеба. Она ела нетерпеливо, оставив самое вкусное напоследок — любимый фрукт капитана. Он был прав — яблоко оказалось сладким. Она пыталась вспомнить, когда еще капитан так щедрился, но остановила себя — зачем вообще интересоваться его мотивами, когда все ее думы должен занимать Эрен? Мысли роем заняли ее внимание, не давая заметить, что Леви все еще смотрел на нее. Доев восхитительный фрукт, Микаса потянулась ко фляге с водой, и громкие глотки пронзили тишину в палатке. Она ждала, что сейчас Леви сморщится или упрекнет ее, но он просто молча сидел. — Спасибо за то, что принесли еду. Он снова усмехнулся. — Не за что меня благодарить. А теперь возвращайся ко сну. Она не ответила, позволяя тишине снова уютно разместиться в палатке. Она не хотела спать, и не хотела снова остаться одна. Не было ни одной причины капитану дольше оставаться здесь, а она не могла заставить себя заговорить с ним первой. Что сказать? Пустая болтовня совсем не была в духе Микасы. Она это ненавидела, пожалуй, даже больше своего одиночества. Она почувствовала, что он встал и забрал поднос с койки, намереваясь покинуть палатку. И тогда страх снова быть одной так остро кольнул ее сердце, что она едва не взвыла. При одной мысли о том, что он сейчас вернется к себе, казалось, что он также исчезнет из ее жизни, как Эрен и Армин. Эта мысль могла свести ее с ума. Надо сказать, надо что-то сказать, ведь это именно то, что сейчас так нужно. — Леви, — она не поняла, что позвала его по имени, без ранга. Она не поняла, громко или тихо прозвучал ее голос, и она не поняла, как интимен был этот момент. — Леви, — она позвала еще раз, и голос стал хриплым, а имя его было сладким на вкус, заставляя произнести его еще раз, окончательно затуманивая разум. — Леви… Леви остановился не поворачиваясь. Сколько он так простоял не знал ни один из них. Ничего хорошего из этого не выйдет. — Микаса, — второй раз за вечер он назвал ее по имени. Еще ни разу он не обращался по имени к ней так часто. Леви устало обернулся. — Ты должна поспать. — Но… — Тебе надо поспать, чтобы были силы завтра встать и поесть еще невкусной каши. Я не хочу, чтобы… Леви сделала паузу и шагнул к ней. — Я не хочу видеть тебя такой. Ей следовало бы обидеться на его слова. Прошлая Микаса пришла бы в ярость от такого замечания. В своих самых смелых фантазиях она бы даже ударила его в моложавое лицо. Но сейчас она чувствовала себя побежденной, одинокой, но никак не обиженной. Она не хотела, чтобы Леви заметил ее состояние, но это случилось, и это ранило. — Простите… — Не надо. Не извиняйся передо мной. Если кому и следует попросить прощения, так это мне. — Я не хочу быть одной, — тяжелая мысль последних дней наконец нашла себе выход. Я не хочу, чтобы уходил ты. Леви со вздохом занес свободную руку за пазуху куртки. — Тебе и не придется. Мы ведь завтра уезжаем. Приведи себя в порядок, — и протянул ей кусок ткани, одежду, не различимую в темноте. — Вот, используй это. Она чистая, потому что моя. Леви снова двинулся к порогу палатки. — Спокойной ночи, маленькое отродье. И вышел, не дождавшись ответа. Микаса все еще прокручивала в голове диалог, не понимая до конца, что он имел в виду, говоря, что это ему надо просить прощения. Леви уже ушел, но глаза щипать не перестали. Она взяла в руки ткань — чистую ткань из личных вещей капитана. Она пахла — она пахла чистотой, сосной и… Она пахла им. Пахла домом. Похоже, что ее самый нежеланный гость оказался самым нужным.ЛЕВИ
В тот момент, когда он покинул палатку Микасы, он позволил себе выдохнуть. Он не думал, он знал наверняка, что разум покинул его в тот момент, когда Жан попросил навестить Микасу. Все твердили, что Микаса безнадежна, но знал ли кто-нибудь, сколь безнадежен он? Дорога до своей палатки была отвратной. Мало того, что больное колено еще не зажило, от чего походка была далека от военной, так еще его лихорадкой била дрожь. Он бы в жизни не поверил, если бы ему сказали, что он будет чувствовать себя таким уязвимым и слабым только потому, что Микаса Аккерман трижды позвала его по имени. И это объясняло, почему он не думал. Нормальный человек остался бы, чтобы утешить, обнять, поболтать о всякой чепухе, лишь бы занять. Микаса горевала и была совершенно одна. Но он просто ушел. Да, он принес ей еду. Даже отдал последнее яблоко, которое сумел достать из скудного рациона, и остался при этом голодным. Он не соврал ей — есть это варево без яблока было невозможно. Но этого оказалось недостаточно. Он сделал то, что было необходимо, да, но не все. Он не видел ее лица, но знал, знал наверняка, что она хотела, чтобы он остался. А он позволил своему малодушию взять верх. Он говорил обо всем подряд: о безвкусной пище, о том, что она грязная, и что он не хочет видеть ее такой. Но это все было пустое. Он не ненавидел ее за неподобающий внешний вид. Он не хотел видеть ее слабой, безнадежной, никчемной, такой же, как он сейчас. В сердцах он пнул по одиноко стоящему камню. Он нуждался в освобождении. Ему нужно было что-то убить, зарубить титана или сделать хоть что-то, чтобы снова почувствовать себя в здравом уме. Но правда состояла в том, что в этом новом мире без стен больше не нужно было убивать. У него не осталось причин быть таким жестоким. В мире без Эрвина, Ханджи и всех его товарищей все надо было решать мирно. И это именно то, что убивало его, умаляя сам смысл его существования. Прошел еще час прежде, чем он направился в сторону общей палатки. Был ли смысл туда возвращаться? Чтобы снова без сна ворочаться в неудобной койке? Справедливо рассудив, что час какого-никакого сна все же лучше, чем не спать вообще, он зашел внутрь. Его койка находилась посередине, между койками Конни и Жана. Конни пускал слюни, забывшись крепким сном. Леви пробирался к своему месту, но замер, услышав посторонние звуки. Еще одно испытание его нервам. Стоны. Он вздрогнул, поражаясь, насколько еще более дерьмовым может стать для него этот день. Прерывистые, судорожные вздохи, влажные звуки секса заставили его поморщиться. Ему как-то сказали, что он двигается бесшумно, как кот. Сейчас он убедился, что это правда — похотливые морды даже не заметили его присутствия. И кто же это мог быть? Так самозабвенно отдаваться страсти в ночи, вкушая все прелести нового мира? Он знал, что это Жан, но даже представить не мог, что за женщина могла проявить интерес к тому, кого зовут лошадиной мордой. Скрип койки вывел его из раздумий, и отвращение проявилось в полной мере. — Какая гадость. Достаточно громко, заставляя этих двоих прерваться и тревожно высунуть свои головы из-под одеяла.Жан и… Пик. Леви отвел взгляд, сосредотачивая свое внимание на Конни, все еще пускающим слюни. — Капитан, я, то есть, мы… — Знаю. Трахаетесь. — Нет, мы просто, эм… Заикающийся Жан вызвал у него еще больше отвращения. Ситуация была неловкой: остаться ему тут или выйти на улицу, чтобы не смущать своего солдата. Не то, чтобы его волновало это, но все выглядело именно так. — Да я вижу. Мне выйти, чтобы вы закончили? В этот раз ответила Пик. — Простите, капитан. Мы уже уходим. Она жестом показала Жану следовать за ней. Покорность в голосе Пик никак не вязалась с нервозностью ее пальцев, поправлявших рубашку. Жан подобрал брошенную майку, придерживая брюки и выдавая невнятное эмсэряпроститесэр. Леви нетерпеливо цокнул, доведенный до ручки внезапным расстройством речи своего солдата. Как только Жан покинул палатку, Леви скинул сапоги и откинулся на свою койку. Он вспомнил, как часом ранее мечтал кого-то прибить, чтобы почувствовать легкость и привычное спокойствие. Возможно, телесная близость была таким же лекарством для Жана. Что ж, справедливо. Тц. Он проснулся со звоном колокола, приглашающего к завтраку. Вяло открыл глаза, собирая в памяти вчерашний вечер. Он должно быть проспал по меньшей мере часа четыре или пять, но никто из его соседей по палатке не потрудился поднять его раньше. Недосып и раздражение подействовали на него опьяняюще. Он сел, рассеянно-широкими движениями растер колено, и потянулся за ботинками. Жана и Конни уже не было в палатке. Леви огляделся в поисках чистой рубашки, но вспомнил, что вчера вечером отдал ее Микасе. Эта мысль снова пригвоздила его к койке, заставляя нетерпеливо зажать переносицу. Пойти или остаться тут? Поесть эту отраву или нет? Навестить ли ее? Последний вопрос снова вывел его из без того шаткого состояния спокойствия. Сон никогда не был решением его проблем, поэтому он никогда по-настоящему не спал. Так, отдыхал урывками. За исключением прошлой ночи. Он тяжело вздохнул, откинул рукой волосы назад, принимая тот факт, что сейчас выглядит не самым лучшим образом. Он задержался в палатке еще на пятнадцать минут, позволяя своему разуму выдвигать аргументы за и против так называемого завтрака. Нет, на самом деле. Мысленный спор с самим собой был о ней. Идти к ней или нет. Чертовски сложно, особенно сейчас. Он слишком стар для подростковых бурных переживаний. Он привел в порядок свою одежду, разгладил футболку, стряхнул куртку и вышел из палатки, чтобы навестить ее. Чтобы позавтракать, идиота кусок. — Капитан! А я снова достал для Вас чашку чая, — Конни приглашающе замахал Леви, стоило последнему пересечь порог общей столовой. Он кивнул Конни, попутно бросив на Жана многозначительный взгляд. Его не волновало, чем он занимался прошлой ночью. Его заботило лишь то, что это было сделано в присутствии незадачливого товарища. Хотя он мог биться об заклад, что Конни ничего не знал. Он присел за один стол со своей командой, взял чашку и сделал глоток. Все такая же гадость на вкус. Конни усмехнулся с предсказуемой реакции капитана, запихивая в рот сразу два куска хлеба. Жан напряженно водил ложкой по застывшему месиву каши. Он явно хотел что-то сказать, и, когда уже собрался с мыслями, к их столу подошли бывшие малийские солдаты. Как и в прошлый раз, Леви не ответил на приветствия и кивком головы. Все, что когда-то началось, имеет свой конец. Он допил чай и с самом равнодушным видом встал и огляделся. Он присмотрелся к тому, что сегодня давали на завтрак, прицениваясь, что можно принести ей. Он напомнил себе, что раз уж собеседник из него никакой и поддержать словом он не может, так он лучше покажет свое внимание действием. — Потеряли что-то? В утренние часы в столовой толпилось невероятное количество людей, поэтому он не сразу узнал голос говорившего. Он предположил, что спрашивал его Конни, но Конни смотрел куда-то за спину своего капитана с широко распахнутыми от удивления глазами. Колкость о привидениях уже готова была сорваться с языка, как теплые пальцы обвили его запястье. Мгновенный поворот. — Микаса? Микаса кивнула и едва заметно улыбнулась, занимая его место за столом. Он пристально следил за ее причудливыми движениями, не в силах оторвать взгляд. Вот она уже держит в левой руке ложку, готовая зачерпнуть побольше холодной каши и откусить кусок от … стоп, какого черта? — Ты собираешься съесть это дерьмо? Все-таки он не удержался от того, чтобы назвать тот заплесневелый черный кусок хлеба тем, чем он являлся на самом деле — дерьмом. Его глаза смотрели и не верили, что она действительно собирается есть подобное. Он едва сдержался от рвотного позыва, и это отразилось на его лице. Да, сейчас они были беженцами, но он поклялся в себе в тот далекий день, когда был беден, как уличная крыса, что никогда в жизни не притронется к плесневелой пище, каким бы голодным не был. — Да… Это последний кусок на столе, — лицо ее светилось, будто они говорили о свиных ребрышках. — Конни, поменяйся хлебом с Микасой. — Сэр, все в порядке… — Микаса, — он снова назвал ее по имени и посмотрел в глаза. Периферийным зрением он отлично видел, как взгляды всех остальных сидящих неотрывно следили за ними. Может даже, они задавались вопросом, с какой ноги он встал этим утром. Плевать. — Конни любит старый хлеб. Так что отдай ему этот кусок. Конни сглотнул, испуганно воззрившись на капитана и усердно кивая головой. Он передал свой хлеб Микасе. — Держи. Я правда надкусил его, а мне отдай свой, почерневший. Черт, капитан знает, как я люблю пропавшую выпечку! Сохраняя бесстрастный вид, Леви кивнул и одними губами сказал «спасибо». Ему не было нужды оставаться тут дольше, но ему было приятно от того, как все разрешилось. Оказалось, в этом мире были еще моменты, способные доставить ему удовольствие, а ведь он был уверен, что больше ничего не сможет порадовать его взор. Все сохраняли молчание, позволяя Микасе насладиться первой трапезой в кругу товарищей. Он не знал, о чем думала Микаса, но отчего-то надеялся, что она улыбалась. Пусть хоть совсем немного. Он мысленно пообещал купить Конни мяса, как только они вернутся домой.МИКАСА
Микаса испытывала смешанные чувства, глядя на бледного Конни, жующего ее черствый хлеб. Будь у нее силы, она бы даже рассмеялась. Это выглядело действительно забавно, а все благодаря Ле… капитану Леви. Настроение ее улучшилось, и она улыбнулась, пусть он и стоял еще рядом. Это был ее первый завтрак с оставшимся отрядом Леви и бывшими марлийскими войнами. Она быстро оглядела каждого, отмечая их веселый настрой, особенно у Жана, хотя он выглядел… смущенным. Она отправила последнюю ложку безвкусной каши в рот — пусть это едва съедобно, но она страшно голодна, и доест все. — Конни, ты уверен, что тебе вкусно? — с беспокойством спросила Микаса, пряча ухмылку. Конни коротко кивнул, показал ей большой палец и, как в доказательство, откусил большой кусок. Он хоть и был обжорой, но до Саши не дотягивал. Сумбурно выходило. Микаса пробормотала «спасибо» в сущности не зная, к кому обратиться: к Конни или к человеку за ее спиной. Она закусила губу, когда услышала, как фыркнул Леви. Не иначе, как от отвращения. А ведь это был ее хлеб. Если бы не настойчивость и устрашающий вид капитана, это бы она сейчас жевала гниль. Она осознала, что поблагодарить нужно как следует, и потому тихо произнесла так, чтобы услышал один Леви: — Спасибо, капитан. Послевоенное отчуждение от внешнего мира сделали ее менее человечной, как бы она не хотела признавать это. Но призналась и свыклась с новой стороной своей личности. Однако вчерашний вечер изменил все, когда нежданный гость с невозмутимым видом принес ей еду и свою рубашку. Тогда ее образ, выстраиваемый все последние дни, дал трещину, и она испугалась. Она впервые почувствовала настоящую заботу. И этот человек, ее брюзжащий начальник, заслуживал больше, чем просто слова. Она почувствовала, как капитан безмолвно ушел. Она так и не увидела его лица. Но она не почувствовала ни злости, ни раздражения от того, что он просто ушел. Только беспокойство. На его внезапный уход никто, казалось, не обратил внимания, поэтому Микаса решила, что это было в порядке вещей. И впервые после войны она сделала над собой усилие, чтобы завязать беседу. — Никто не знает, почему он ушел? — А он всегда так, Аккерман, — ответил ей Райнер. — Не называй ее Аккерман, дубина! Капитан Леви тоже Аккерман! От волнения Конни забыл проглотить кусок прежде, чем выпалить это, и несколько крошек угодили прямо Жану в лицо. Проигнорировав проклятия Жана и его хмурый взгляд на товарища, Микаса продолжила: — С каких пор? — С тех пор, как появился на свет, Микаса. Капитан Леви всегда держал дистанцию, ты что, забыла? Микаса почувствовала себя ребенком, которому объясняли очевидные и бесспорные вещи. Она почти забыла: капитан Леви всегда был в отдалении. Холодный, жестокий, бесстрастный, лишенный всякого юмора, с самым скучающим видом. Он много раз избивал Эрена, манипулировал Ханджи и Хисторией, чтобы осуществить задуманное, врезал Жану за дебоширство. Не говоря уже о том, скольких людей он убил без тени сомнения и как пытал, не боясь угрызений совести. Он был настоящим дьяволом Парадиза. Но что делает его отличным от меня? Я делала вещи и похуже, так что могу составить ему конкуренцию. Она вздохнула. Ей и от него надо держаться подальше. И плевать, что он тоже Аккерман, и они могли бы подружиться в новом мире, стать близкими людьми друг для друга, быть кузенами или просто дальними родственниками. Ведь важно то, что она хотела большего, да? Микаса тряхнула головой, прогоняя непрошенные мысли, не обращая внимания на появившийся румянец на щеках. Это неправильно; ее горе еще с ней, ей нужно оплакать дорогих ей людей. Не время для чувств. Но о былых разногласиях и уж тем более ненависти не могло идти и речи. По правде говоря, она хотела, чтобы они стали ближе. Он остался единственным намеком на семью. Надолго ее не хватило, поэтому, как только она доела, то встала из-за стола и ушла. Снова возвращаться в кокон, когда первые шаги к нормальной жизни были предприняты, ей не хотелось, поэтому она отправилась погулять по песчаной насыпи. И взору ее предстали последствия войны. Решения ее Родины. Действия Разведотряда. Жертвы ее друзей и товарищей. Ян, Ханнес, Моблит, Эрвин, Саша, Заклай, Пиксис, Кит, Ханджи, Армин и Эрен. Песок под ногами напомнил ей об Армине, о том, как он рассказывал им с Эреном о море. Рассказывал взахлеб, много раз, так сильно он хотел его увидеть. Армина понимал только Эрен, это был их мечтой, а она просто была счастлива. Она была с ними, у нее была семья, и это все, что было нужно. Если бы только она знала, какую цену пришлось заплатить за их мечты, она бы придушила эти затеи на корню. Ничего уже не изменишь, и остается чувствовать себя разбитой, обманутой, покинутой и одинокой. Запутанный клубок щемящих чувств, который она даже не хотела распутывать. Она с силой сжала переносицу и зажмурилась, чтобы не зареветь. Не время и не место показывать эмоции. Она и не заметила, как отошла на приличное расстояние от их временного пристанища. Она была беженкой, иностранкой, она была здесь чужой. Она так торопилась, что не заметила, как оказалась посреди детей, играющий в салочки. Еще секунда и она летит на землю, сбитая с ног. Она собиралась встать, и тут ей протянули руку. Не надо было знать, кто это — достаточно было взглянуть на три оставшихся пальца. — Спасибо. Как и ожидалось, Леви не ответил, но его взгляд был более красноречивым. Она чувствовала, как он испытующе смотрит на нее. Словно хотел что-то сказать. Она поймала его взгляд, и они остались так стоять, игнорируя бегающий детей вокруг. Смотреть в его мерцающие льдисто-голубые глаза с тоской и ожиданием. Леви разорвал контакт и одернул руку. Но сделал это мягко, показывая, что ему стало больно, а не неприятно. Она осознала, что сжала его пальцы слишком сильно и пробормотала извинения. Прошло несколько неловких минут в тишине прежде, чем они смогли расслабиться в обществе друг друга и насладиться этой самой тишиной. Леви присел у голого дерева, приглашая ее присоединиться. В этом был весь Леви — немногословный человек. — Капитан… — Леви. Просто Леви. И давай на ты, — быстрый ответ. — Леви. Она произнесла его имя, как сделала это ночью, почувствовав радость. Как будто прошло достаточно времени с момента их знакомства, чтобы она могла назвать его просто по имени. — Мм? Леви сохранял бесстрастный вид, хотя она могла заметить заинтересованность в его взгляде. — Ты всегда такой? — Какой? — Скучающий. Он прыснул. Она ожидала какой угодно реакции, но не смех. Она даже не думала, что спросить его о подобном окажется так просто. Она не умела вести разговоры и чувствовала себя глупо каждый раз, когда пыталась. Поэтому сейчас ожидала укор, раздраженный вздох, возможно даже грубость, но никак не смех. Она решила, что снова напортачила. — Извини, я не это имела в виду. — Да я не против таких вопросов. Мы просто не хороши, когда дело касается разговоров. — Но ты хороший человек. — Хороший человек не может быть хорошим во всем, Микаса. Это надо понимать. Леви медленно выдохнул, провел по волосам, надеясь, что она правильно истолкует его слова. И Микаса поняла его. Она развернулась к нему, заглянула ему в глаза, не в силах произнести и слова. А поток, настоящий крик рвался из недр ее души, рыдал, умолял, просил утешить ее. Ей это было необходимо как воздух. Она по-настоящему понимала его: он говорил об Эрене, о Микасе, о себе, о каждом. Она смотрела ему в глаза, и мир разваливался на кусочки, безжалостно разрывая ее изнутри. В носу защипало, и последний рубеж обороны ее слез пал. Леви ничего не сказал, а эмоции так сильно терзали ее, что она не сразу почувствовала его теплую руку, утирающую соленую жидкость. Вот что ей было нужно, чтобы о ней заботились как о ребенке, хоть на секунду, ведь все, что она несла в себе было слишком тяжелым грузом. Пусть он ничего не говорит — его теплые пальцы на ее щеках сказали ей больше. Она позволила моменту длиться несколько дольше, чем нужно было. Прекрасному моменту под смех и игры детей на песке. Она хотела бы также беззаботно присоединиться к ним, оставив позади разрушительные мысли, сводящие с ума. Останься. Одно слово, бьющее набатом с прошлой ночи. Останься, прошу. Два слова, которые она не произнесла утром в столовой. Останься со мной. Три слова готовые сорваться с языка, так идущие в разрез с ее безжизненными глазами. Она приняла его руку, чтобы встать с земли. Леви прав — они не умеют разговаривать.ЛЕВИ
Непредсказуемо. Единственное внятное слово, крутившееся в голове Леви, и единственное, о чем он мог думать с тех пор, как они с Микасой расстались. Он не знал, как долго они просидели там под оголенным деревом. Должно быть потратили чертовски много времени. Он считал, что это приведет его в бешенство — когда он в последний раз так бесцельно проводил свободные минуты? Скрупулёзность и методичность его характера всегда стояли на страже от подобного времяпрепровождения. Время это ресурс, который нужно тратить с умом. Ведь ум, практичность были во главе. Не эмоции, нет, а голова. Но в момент, когда он увидел девушку, стоящую сотню обученных солдат, показывающему ему свою слабость, мир его перевернулся. Это был его первый раз. Первый раз, когда он коснулся чьей-то щеки. Первый раз, когда он вытирал слезы. Первый раз, когда он утешил кого-то, не говоря ни слова. Это пугало и настораживало. И не потому, что Микаса Аккерман красивая девушка, а потому что она - все, что оставил ему этот непредсказуемый новый мир. Он прогнал дурацкие мысли о заботе, любви и прочей ерунде. Он постоянно твердил себе, что уже стар, что они могут оказаться родственниками, что он не способен любить как нужно. Он был одинок, и в этом была его правда. Так для него устроен этот мир. Он вздыхал, наблюдая, как Конни и Жан собирают свои скромные пожитки в мешки. Он приказал себе не принимать желаемое за действительное, а потому запретил себе привязываться даже к этим людям, его последним боевым товарищам. Все они вскоре вернутся домой, и жизнь каждого примет новый оборот. Последний уцелевший самолет на Марли как раз вмещал четверых пассажиров. Он в точности напоминал тот самый самолет, для запуска которого Ханджи пожертвовала своей жизнью. Он скучал по Ханджи, но не позволял себе думать об этом. Сейчас главной заботой для него было скорее добраться до дома и принять ванну. Конни обнимался с Райнером, Жан прощался с Пик, Микаса лишь кивнула Энни. Он слышал, как его отряд крикнул последнее «прощай» друзьям, из мира которого они вскоре исчезнут навсегда. Бывшие марлийские солдаты отсалютовали, последний раз назвав Леви своим капитаном. Леви не мог не усмехнуться. — Какие же вы все шумные. Они поднялись в самолет под общий смех присутствующих. Он заметил на Микасе свою рубашку. Как бы он не хотел, а улыбка все же тронула его губы. В этот момент он был бы рад оказаться другим человеком, выразительным для того, чтобы сказать, что вещь сидит на ней превосходно. Конни хлюпал носом. Леви не понимал всю эмоциональность прощания, но оставил свои язвительные замечания при себе. Оставил бы, если бы случайно в этот момент не посмотрел на Жана. — До последнего думал, ты останешься, лошадиная морда. Никто, кроме Жана не понял, на что намекал Леви, но это не помешало Конни закусить кулак, чтобы не рассмеяться вслух. — Это все? — уточнил марлийский пилот, обозначив список пассажиров. Леви всегда хотел свободно парить, как птица. Конечно, его превосходные навыки владения УПМ приблизили его к этому, превратив в человека с крыльями. Но полет в самолете совсем не давал этого ощущения. Здесь он чувствовал себя запертым в ловушке. Конни и Жан не отрывали своих лиц от окон, но Леви увидел другое — ошеломляющей красоты лучи заходящего солнца. Дух захватило бы, если бы память услужливо не подбросила бы ему воспоминание — какую цену пришлось заплатить, чтобы сейчас лицезреть такую красоту. Он глубоко вздохнул, игнорируя изучающий взгляд Микасы. Он хотел поговорить с ней о том, что случилось ранее. Не просто поговорить, а утешить, успокоить. Но он игнорировал ее, и его это устраивало. Через несколько часов или дней их пути все равно разойдутся. Не хватало еще скучать и по ней. Он не хотел чувствовать себя еще более одиноким, если это вообще было возможно. Леви прикрыл глаза, сосредотачивая внимание на шуме от двигателя самолета. Парадиз выглядел настоящей катастрофой. Леви видел, как у молодых людей отвисла челюсть и заблестели глаза. Шиганшина и прилегающая Стена Мария превратились в бесформенную груду камня. С такой высоты они даже не могли угадать очертания домов. Земля была опустошена, и олицетворяла собой крупицу надежды, сохранявшейся в их сердцах. — Я не могу посадить самолет здесь. Слова пилота не оказались для Леви сюрпризом. Взгляд Леви оставался прикован к печальным лицам своих товарищей, что послужило задержкой с ответом. — Солдаты? — Летим дальше. Севернее будет город Трост, недалеко от него. Мы бы не хотели привлекать внимание. Леви даже не посмотрел на пилота. Он изучал Микасу, чье лицо было самим воплощением скорби и печали. В груди грохотало сердце, разжигая необъяснимую ярость в крови. Ничего не предвещало такой реакции организма, особенно тот физический покой, в котором он сейчас пребывал. Его частенько раздражал собственный отряд, но за этим всегда стояла забота. В эту же минуту выражение на лицах всех троих привело его в бешенство. Они и так настрадались, бесчисленное количество раз вытаскивая задницу Эрена, и вот что получили взамен. Еще ни разу в жизни он так не проклинал ни одного мертвеца. Он удержался от публичного проявления своих чувств и мыслей, осознавая, что может причинить еще большую боль Микасе, упомянув, кто именно виноват в таком разрушении. Леви хранил молчание.МИКАСА
Когда самолет приземлился недалеко от Троста, как и сказал Леви, Микаса шаткой походкой ступила на землю, чувствуя еще большее опустошение, чем ранее. Конечно, она все это уже видела. Еще до того, как встретила Ханджи и остановила Эрена. Она была там. А еще она была причиной этого, даже если до конца не понимала, почему не может перестать винить себя за грех, который взял на свою душу Эрен. Но сейчас, вернувшись на землю, называемую ее домом… этот вид заставил разум оцепенеть. Ей нужен был отдых. Мысли и чувства слились в один хаотичный клубок, издеваясь над ней. Она почувствовала на плече руку Конни, помогающую ей держать равновесие. Уже стемнело, но никто не знал, который час. Вспомнилось, как Леви досадовал на потерю карманных часов. Ее пальцы прошелестели жухлую траву. — Микаса, ты в порядке? — спросил Жан. Если бы не усталость, она возможно ответила бы ему, что нет, не в порядке, что она не знает, что чувствует, что хочет поддержки, что хочет, чтобы Эрен снова накинул на нее свой шарф. — Я в порядке. — Нет. Проницательный ответ от проницательного капитана. Леви даже не смотрел на нее. Последнее, что ей нужно было сейчас, это слышать сварливые придирки, пусть они и правдивы. Они двинулись в сторону города, надеясь отыскать убежище в военном штабе. — Капитан Леви?! Военная полиция даже не пыталась скрыть своего шока при виде Леви. Она следила за меняющимся выражением лица Леви, пока он разговаривал с командиром отряда военной полиции, выясняя, где достать ключи от местного штаба Разведкорпуса. Она вспомнила, что Леви отсутствовал здесь больше месяца, поэтому изумление на лицах солдат было более чем объяснимо. А еще он понятие не имел, как изменился город в его отсутствие. — Что это значит? Где остальной Разведотряд? — Капитан Леви, одни пали от рук титанов, другие же… — Ясно. Ничего не ясно. Леви повернулся к остаткам своего отряда и вопросительно выгнул бровь. — Не соизволите объяснить, солдаты? Жан взял на себя смелость рассказать, что произошло здесь со дня, когда Леви уезжал отсюда в карете вместе с обезьяним ублюдком. Они продолжили путь к штаб-квартире своего корпуса, вспоминая все детали ужасных дней. Микаса вспоминала другое — именно здесь, в Тросте, они считали Эрена погибшим, а потом он закрыл валуном брешь в стене. Канули в лету те дни. Эрен Йегер наконец обрел мир. Он свободен от мирских пут и своей цели освободить всех. Микаса плелась за мужчинами, погруженная в собственные воспоминания, от чего походила на живого призрака. Она слышала, как менялся голос капитана: от раздражения до ярости. Почему она не рассказала ему об этом сама там, под голым деревом на Марли? Для нее это было загадкой. Микаса не была идиоткой, и сразу заметила, что после двух встреч с Леви, он держит с ней дистанцию. Она накручивала себя, не сделала ли она что-то, что оскорбило его. Он вел себя так, будто у него заноза в заднице. Но все, что она могла вспомнить, это то, что косвенно просила утешение у человека, у которого не ждала его получить. Холодный ночной воздух резко прошелся по ее коже, заставляя вздрогнуть. Она закрыла глаза, боясь признаться себе, что дрожь по телу бьет не из-за холода, но из страха, что капитан оставит ее одну в этом новом мире. Военная полиция сопроводила их до штаба и скрылась из вида. Им дали еды: по буханке хлеба и тарелке кукурузного супа. Не роскошный обед, но определенно лучше того, чем их кормили на Марли. Она накинулась на еду, не заботясь о том, что подумают о ее манерах товарищи. Она была голодна и очень устала, с комком спутанных мыслей и эмоций в придачу. Наспех разделавшись с едой четыре пары ног пустились в глубь штаба в поисках пригодной комнаты для ночлега. Раньше здесь всегда был народ. Сейчас же это место превратилось в кладбище. Конни первый оставил их, направившись в комнату Саши. Жан свернул в ту, которую делил с Армином однажды. Леви и Микаса остались одни. Оба хранили молчание, как будто были незнакомцами, только что случайно столкнувшимися. Они были интровертами, что им обоим нравилось, но причиняло неудобства в подобных ситуациях. А нужно было о чем-то говорить? Оба этого не хотели, опасаясь задеть тему, способную ранить другого. Ночь вступала в свои права, а тела требовали отдыха. Им нужно было отоспаться и выплакать все то, что тугим комком осело в груди. — Спокойной ночи, Леви. — Спокойной ночи, Микаса. <i>До завтра.<i>Хотела сказать, но не успела. Он уже удалялся от нее в противоположную сторону, низко склонив голову. Она снова напомнила себе слова Леви о том, что у них не получается выразить все словами. Она зашагала в одиночестве по коридору дальше. Добрела до своей прежней комнаты, сняла рубашку Леви. В эту ночь ей впервые не снились Эрен и Армин.
