After The War (После войны)

ЛЕВИ

Леви забыл, каково это — болеть. Не считая военных ранений, он никогда прежде не отлеживался только потому, что поднималась температура. Для него это оказалось в новинку. Последний раз по-настоящему больным он был, когда Кенни нашел его в той адской дыре. Он даже не мог вспомнить все симптомы; помнил только, как чувствовал себя странно. В горле хрипело, аппетит потерян, а из носа капала липкая жидкость, и это оказалось самым отвратительным. Леви был готов даже лишиться носа вовсе, чем терпеть такое. Здоровый глаз все еще плохо фокусировал взгляд, из-за чего сложнее было опознать комнату, в которой он лежал. Но память подвела еще хуже: он не мог вспомнить, что произошло с ним до того, как погрузится в глубокий сон. Когда Леви наконец разлепил веки, комната освещалась небольшой желтой лампой, сколько было времени он не знал. Он точно проснулся или все еще видит сон? С языка Леви удивленно сорвалось: — Мама? Кто-то очень похожий на нее сидел на табурете напротив. Белая гофрированная блузка, длинная челка, скрывающая половину лица. Все это так напомнило ему видение из прошлого, что он протянул руку, чтобы убедиться, что это не сон. — Прости, — своим касанием он разбудил свою соседку. — Мне показалось, что ты… она. Микаса мягко откинула его на подушки и прислонила ладонь ко лбу. Она смотрела на него с большой нежностью, за которой, однако, не скрылось и одиночество. — Все в порядке. Сделаем вид, что этого не было. Он огляделся и заставил себя рассмотреть стены, лишь бы не встретиться взглядом с ней. Микаса предложила дельную мысль. Новые расспросы с ее стороны только подтолкнут его отдалиться еще. Леви глубоко вздохнул и почувствовал, как горит горло. — Ты, — медленно начал Леви и также медленно приподнялся. — Моя мать похожа на тебя чем-то. Только глаза у нее были меньше. Наконец он посмотрел на нее, и выражение ее лица сменилось от грустного до любопытно-изумленного, так и кричащего я хочу услышать больше. Леви кивнул, соглашаясь с тем, что можно говорить о родителях. — Твоя мама была красивой? — Наверно. Я почти не помню ее. Леви откинул одеяло, обращая внимание на количество заплаток на нем. И зачем ей понадобилось тащить с собой такую ветошь, когда можно купить новое? Он положил руки себе на колени и продолжил: — У нее были черные волосы, серые глаза, маленькие такие, острый нос. Очень похожая на Кенни. Микаса передвинула табурет поближе, как заинтересованный ребенок в ожидании сказки. — То есть, я тоже похожа на Кенни? О, ради всего святого. Это или очень смешно, или очень дерьмово. — Кенни был уродом. Ты нет. — М-м. Она наклонилась к тазику с теплой водой, окунула полотенце и отжала его прежде, чем приложить к его лбу. Как же долго он пролежал вот так? Леви не привык, чтобы о нем заботились. Новое чувство, чужое. — Мать умерла, когда мне было четыре, хотя… Нет, не могу вспомнить, когда точно. Он замолчал, позволяя Микасе водить полотенцем по лицу, одновременно разглядывая ее. Она явно была взволнована, даже руки дрожали. Не ожидала подобной откровенности. — Я не так силен, как раньше. Я бы пошел на корм червям тогда, если бы Кенни не нашел свою мертвую, разлагающуюся сестру с ее истощенным сыном у той поганой койки. — Мои родители… погибли у меня глазах. Они… пытались защитить меня. А она пыталась утешить его. Заикаясь, вспоминая болезненное прошлое, но оказывая поддержку. У них у обоих прошлое хранило до дрожи страшные события, в которые они против воли были вовлечены детьми. — Я знаю, — рукой он убрал лишнюю воду со лба. — Моя мать тоже умерла у меня на руках. Мы были чертовски бедны, ей нельзя было помочь. — Мне жаль. — Не надо, — он снова посмотрел на нее. — Еда была в дефиците, мы не всегда могли поесть. В Подземном городе даже солнечного света не было. Ты скорее умрешь, чем увидишь его, — потребность не смотреть в ее слезящиеся глаза возрастала. — Веришь, я действительно питался лягушками и плесневелым хлебом. Наступила тишина. Боковым зрением он уловил, как Микаса низко опустила голову и перестала сжимать мокрое полотенце в руках. Ужасная тишина, обозначающая, что живых тут не было: были лишь выжившие, пытавшиеся найти убежище, потому что жить и существовать — разные понятия. Микаса поднялась с табуретки и подошла к дубовому комоду. — Я ничего о тебе не знала. — Потому что я никому не рассказывал. Ты первая. Леви уставился в потолок, а свое внимание обратил в слух: капающий дождь, ее тихие шаги, шелест бумажного пакета. А потом он услышал ее голос — голос, который он не в силах игнорировать. — Ты так важна, Микаса. Леви заметил, что она остановилась. Он не видел ее лица и не мог выдавить из себя больше, а ведь надо поблагодарить: она предоставила ему свою чертову кровать, извиниться, в конце концов, за свое чертово поведение. — Я сделала что-то не так? Этот вопрос рано или поздно был бы озвучен, Леви это понимал, но все равно оказался к нему не готов. Она не сделала ничего плохого. Он просто не понимал себя и хотел, чтобы в этом неведении оставалась и она. Несправедливо, но зато так проще. Он выжидающе посмотрел на нее, умоляя самой ответить на свой же вопрос. Микаса шагнула к нему с блюдцем, достала из тумбочки нож, который он дал ей однажды, и взяла яблоко. — Не нужно, Микаса. — Я настаиваю, Леви, — она ловко разрезала его на части и вложила ему в руку половину. — Ешь. В ее глазах плескалась настоящая ярость, руки взялись за апельсин. — Ты весь день не приходил в себя. — Да? Момент. Задумалась на секунду. — Да. Еще момент, и на руке он чувствует тепло. Тепло чужой руки. — И мне страшно. Я не знаю, что я буду делать… без тебя. Она гладила его руку нежно, почти не касаясь, и в то же время пальцы ее были сильны, говорившие, что они не готовы отпускать. Леви лежал не двигаясь, боясь ответить ей взаимностью, как в ночь ее дня рождения. Он так сильно хотел держать ее за руки, хотел чувствовать ее рядом с собой в этой постели, но все эти желания разом пропали стоило ему вспомнить простую истину: он лишится ее сразу же, как полюбит, потому что тогда она станет далекой хрупкой звездой и обратится в пыль. — Ты когда-нибудь была влюблена? — внезапно спросил он, застал ее врасплох. — Что? — Неважно. Она могла ответить утвердительно, сказав, что любила Эрена, или, что еще хуже, могла признаться в своих чувствах к нему. Это напугало его до смерти, гораздо сильнее, чем скоропалительное признание Петры, на которое он не мог ответить взаимностью. Признание Петры не вызвало никакую душевную бурю, потому что с самого начала он ничего к ней не чувствовал. Но с Микасой все было иначе: сложнее, запутаннее. Он знал, что в глубине души разгорается пламя, яркое, как осенняя листва. Он съел яблоко, затем апельсин, все также избегая ее взгляда. Война и ее окончание изменили их обоих. Он позволил собственной трусости поглотить себя. Леви потянулся за стаканом воды и медленно отпил, ожидая, что она скажет еще что-нибудь. Секунда. Еще одна. Никто не говорил, и они знали, что это к лучшему, даже если молчание все только усложнит. — Мы просто не хороши, когда дело касается разговоров. Еще никогда собственные слова так не противоречили его природе, отравляя организм изнутри, заставляя кашлять кровью. Он жалел, что сказал ей это однажды, но сказанного не вернешь. Леви молча наблюдал, как она долила воды в стакан и достала несколько новых баночек. Может, Микаса и была честна, когда говорила, что не знает, что будет делать без него, но это не помешало ей отправиться в город в сильный дождь, чтобы добыть ему все необходимые лекарства. Но Леви этого не знал. Микаса закончила все то, что требовал уход за больным. За окном наступила ночь, и оба понимали, что Леви все еще нуждается в отдыхе. Он заметил, как она посмотрела на него. Прямо, насквозь, в самую душу. Это было болезненно, но невероятно приятно. Ее большие серые глаза, освещенные тусклым светом лампы; в них мерцал огонь, подсказывающий ему, как одинока она, и какой одинокой еще станет, если он продолжит отталкивать ее. Секунда. Медленно, но ее губы раскрываются, и слова даются ей с трудом: — Я пойду. Также медленно она дошла до двери, взялась за ручку, со скрипом открыла ее. — Я буду внизу. Отдыхай… Леви. Ему не понравилось, как она произнесла его имя. Как и не понравились ее уходящие шаги. Остановись. Что ему нужно остановить? Противный скрип половиц? Ее разговоры? Ее? — Микаса. Может ли он доказать правоту Чарльза Диккенса? Что она всегда будет есть частью, что бы и когда бы ни было? Ему нужно знать, поэтому он продолжил, останавливая ее на эту ночь, на следующее утро, на все время, что у них осталось. Он продолжил, понимая, что, если она останется, она превратиться в звезды и все, что ему останется, это надеяться стать звездой рядом с ней. Не приказ, а просьба, настоящая мольба человека, готового рискнуть. — Останься со мной.

МИКАСА

Клубы горячего пара охватили ее. Раньше она цеплялась крюками за стены, здания и тела зловонных титанов. Но в этот раз все было по-другому, потому что в этот раз она зацепилась за большой костлявый скелет, за шею своего человека. Непрерывные взрывы громовых копий, непрекращающийся лязг скрещенных лезвий, и беззвучный вопль в глубине грудной клетки. Настоящий кошмар, который прежде случился с ней наяву. Она видела под собой тысячи колоссальных титанов, продавливающих землю, убивая все живое. Но ей нужно сражаться, ей нужно все еще верить, что впереди их ждет другой мир, нарисованный детским воображением Эрена. Поэтому она упорно сражается, опустошая свои запасы громовых копий, продолжает вытаскивать клинки, устраняя угрозу. Она все еще верит, все еще верит… — КАПИТАН! Голос переходит на крик. Сильнейший солдат человечества был избит и кашлял кровью. Пот струился по ее лбу и спине. Никогда в жизни она не испытывала такого беспокойства, поэтому пыталась заглушить его убийством титанов, повторяя про себя, что он Аккерман, что Леви никогда не умрет. Не у меня на руках, капитан, пожалуйста … Все быстро прошло, когда Леви, рискуя жизни, спас Конни, подставив здоровую ногу титану в форме змеи. Она вытащила свой клинок, чтобы убить эту тварь… И Леви падает, как подстреленная птица… Дыхание участилось у Микасы еще до пробуждения. Бледный луч солнца светил прям в глаза. Все еще пытаясь отдышаться и замедлить бешено бьющееся сердце, она огляделась. — Леви? В ответ тишина, и Микаса позвала еще раз, мысленно повторяя, что приснился всего лишь кошмар. Не хотелось пугать Леви, который оказался глубоко спящим на другой стороне кровати. Она сжала свою руку в другой руке, чтобы успокоить дрожь, а затем потянулась к нему. Но прежде, чем она смогла дотянуться, Леви схватил ее за запястье. Его рука была все такой же горячей. Лихорадка еще не отступила. Микаса мягко коснулась его руки и придвинулась ближе. — Ты жив… Леви кивнул с закрытыми глазами, щеки его покраснели. Микаса дотронулась до лба и нашла его таким же пылающим. Это заставило ее вскочить на ноги и помчаться вниз ставить чайник. Таз она быстро наполнила горячей водой, добавив пару капель эвкалиптового масла, как писалось в умных книгах доктора Йегера, взяла чистое полотенце и отправилась на второй этаж. Взгляд упал на старые напольные часы: девять утра. Как долго я спала? Ворвавшись в комнату, Микаса обнаружила, что Леви лежал скрючившись. Его больной вид и поза живо напомнили картину из утреннего кошмара. Она подошла ближе и увидела, что Леви не укрыт. Все одеяло лежало на ее стороне. Слова застряли где-то в горле, Микаса не могла понять, от чего трепещет сердце: от смущенного изумления или от негодования. Микаса окунула полотенце в таз, сжала и протерла его лоб. Мягко помогла ему перевернуться и накрыла одеялом. Глаза Леви все еще были закрыты. Как и его сердце. — Почему ты это сделал? — Ты, — он сделал паузу и дотронулся до ее руки, — дрожала утром. — Мы могли бы оба им укрыться, Леви, — в ответ она сжала его холодную мозолистую ладонь. — Ты же знаешь это. — Я не собираюсь тебя компрометировать, — ответил Леви, не теряя ни секунды; его рука медленно отдалилась от ее, и выглядело это так, будто его уносила жгучая лихорадка. Его глаза все еще были закрыты, но брови нахмурились, а губы скривились. — Едва ли это можно назвать неуважением, — в ответ Микаса крепко схватила его руку, дав понять, что не отпустит. Другой рукой она вытащила полотенце, затем снова вытерла его лоб слишком интенсивно — это не грех держать кого-то за руку. Закончив, она проверила его шею, и, отбросив скромность, сунула руку ему под рубашку. — Мне нужно, чтобы ты снял одежду, она вся мокрая. Леви не возражал, но не успел ничего сделать сам — Микаса, как курица-наседка, сняла с майку, обтерла грудь теплым полотенцем, растирая эвкалиптовое масло, чтобы успокоить измученный организм. Ночью Леви поделился еще одной частью прошлого, и ей внезапно стало грустно — он всегда был один, поэтому, если сейчас он не захочет получать эту заботу, она поймет. Микаса поднялась, прошла в ванную комнату и открыла краны. Спорить с ним некогда, а принять ванну нужно. А еще пора была признать — Леви заразил ее своим обсессивно-компульсивным расстройством. — Встать сможешь? — Микаса протянула руку, когда горячая ванна была готова. Леви просто кивнул; его лицо сохраняло бледный оттенок, губы так и остались потрескавшимися, что он даже не мог сказать свое фирменное «паршивка». Она провела его также, как он ее обратно в комнату в ночь, когда они решили остаться друг с другом. Также медленно, не отрывая взгляда. В ванной пар уже клубился по всей комнате. Микаса прикусила нижнюю губу, задрожала, не решаясь спросить, остаться ли ей. Я видела, как Армин и Эрен принимают ванну. Тогда они, конечно, были детьми… Но Леви был не ребенком. И другого выхода, кроме как спросить напрямую, Микаса не нашла: — Мне помочь тебе со штанами? Более комичной сцены у них еще не было. — Нет. — Хорошо. Она замерла и отвела глаза, делая ситуацию еще более неловкой. Разве можно винить их обоих? На войне такого не было. Даже если кто-то оказывался раздетым посреди битвы, на это не обращалось внимания. В такие моменты неведение — благо. Микаса сглотнула прежде, чем сделать ситуацию еще более неловкой: — Я, наверно, просто отвернусь. Наверно. — Микаса, — она услышала его глубокий вздох и собственное имя показалось чужим. — Если ты беспокоишься обо мне, то спасибо. Наверно. Леви обернулся. Его лицо все еще хранило бледность, по голому торсу стекали капли пота. — Но я не собираюсь при тебе принимать ванну, если только ты сама не захочешь увидеть это. Ее щеки отчаянно залились краской; она не могла не спросить себя, в какой момент разум помутился настолько, чтобы спросить о таком. Микаса неловко кивнула. Лицо Леви не утратило привычного спокойствия, но на этот раз на нем появился оттенок выражения бабника, который не раз предлагал женщине искупаться вместе. Она развернулась на каблуках и направилась к выходу, но ее язык внезапно выдал все раздирающее изнутри любопытство: — Ты раньше принимал ванную с женщинами? — Вот же глупышка, — он ответил без промедления, дерзко, незлобиво. Она слышала, как он расстегнул ремень, и щеки стало покалывать. Интересно, испытывал ли Леви хоть на толику те же непозволительные эмоции. Она услышала его еще раз, прежде чем наконец выйти: — Уходи, пока я не надрал тебе задницу. Куриный суп — вот и все, что ей было известно о питании во время болезни. Так делали и в доме ее родителей, и в семействе Йегеров, и Разведкорпусе. Тарелка куриного бульона, безвкусная буханка и, если повезет, кусок сыра. Но теперь все по-другому, и все люди, с которыми она жила, либо исчезли, либо пошли другими путями. Леви Аккерман единственным, кто остался с ней, и было бы чертовски небезопасно говорить, что она делит с ним домашнее хозяйство. Ее пальцы судорожно пролистывают книгу рецептов, которую она купила на распродаже, а глаза высматривают рецепт простого овощного бульона. Разом вспомнились мать и Карла, которые всегда говорили ей: ты должна научиться готовить хорошо и вкусно, если хочешь видеть улыбку мужа после долгого утомительного дня. Но Леви Аккерман не был ее мужем. Просто так получилось, что они делили одну фамилию и одно бремя. Даже в буквальном смысле у Леви больше не было долгих утомительных дней. И самое главное, Леви Аккерман был тем человеком, который совершенно разучился свободно улыбаться. Микаса тряхнула головой и занялась подготовкой ингредиентов, сначала отварив яйца и поставив кипятиться чайник. Когда все было готово, она собрала обед на подносе, осторожно поднялась наверх и поставила его на стол в своей комнате. Леви еще не вышел, часы показывали одиннадцать, и ни одна частичка гребаного Леви Аккермана еще не попала на ее волосы на коже. Опасаясь увидеть его обнаженным, она направилась в его комнату, чтобы принести чистой одежды. Микаса забыла сразу ее принести и может, именно поэтому он еще не вышел. Не было нужды еще раз создавать щекотливое положение. Длинный рукав, удобные брюки и… о-у. Щеки вспыхнули, когда она поспешно взяла черное нижнее белье, и тогда единственным успокоением стал факт, что она делала это много раз для Армина и Эрена. Все это становилось невыносимо-неловким, особенно учитывая, черт возьми, что у них с самого начала нет отношений. Что ж, или это, или мой бывший капитан останется без трусов. — Леви? — позвала Микаса и слишком тихо постучала в дверь ванной. Ответа не последовало. Она прождала еще немного и снова дважды постучала, гораздо громче, чем раньше, но ответа все равно не последовало. Микаса глубоко вздохнула, молясь, чтобы с ним ничего не случилось. Ей совсем не хотелось видеть, как Леви умирает обнаженным. Она медленно открыла дверь, дав себе безмолвное разрешение. Леви тяжело прислонился к борту ванной обнаженной грудью, и, к облегчению Микасы, его бедра были обмотаны полотенцем. Как бы сейчас это уже не выглядело, она обнаружила, что Леви начинал раздражать. Его безрассудность довела их до этого момента. Не теряя времени, она слегка встряхнула Леви, заставляя проснуться. Его тело оказалось холодным. Не будь на нем так мало ткани, она смогла бы отнести его. Микасе всегда нравилось чувство заботы о ком-то, будь то простые вещи, такие как сервировка еды или вопрос, все ли в порядке. Ей было все равно, заразится ли она от Леви; куда больше волновало, как скоро Леви поправится. Сколько ему лет? Они оба взрослели, старели, и, возможно, травмы, полученные на войне, вернутся к ним, в виде слабого иммунитета. В душе поднялось желание не позволить этому случиться с Леви так же сильно, как и желание остаться с ним. Микаса помогла ему подняться и добраться до кровати. — Леви, — позвала она ласково, но твердо. Она не знала, терял ли он сознание или просто засыпал на ходу. — Пожалуйста, послушай меня, хоть раз. Тебе нужно поесть. Суп остывал, в комнате становилось холоднее, и даже температура его тела понижалась, хоть лоб и оставался горячим. Она снова разглядывала его тело идеальной формы, его моложавое красивое лицо и длинные блестящие волосы. Микаса осознавала, что перед ней все еще Леви, но иногда не могла понять, был ли он все тем же человеком, которого она видела все эти годы. Он выглядит таким… слабым. Микаса скривила губы, когда призналась в этом. Сейчас он был слабым, даже хрупким, и он не всегда будет сильнейшим солдатом, как раньше. Эта истина ошеломила, и Микасе не хотелось признавать этого до конца, не говоря уже о том, чтобы выразить эту мысль вслух. Вместо того, чтобы больше думать, она взяла свежее полотенце из своего шкафа и принялась насухо вытирать Леви. Она взяла принесенную майку с длинными рукавами и осторожно, словно ребенка, одела его. Глаза Леви все еще держал закрытыми, и она не могла перестать украдкой любоваться его красивым лицом. Ей хотелось больше заботиться о нем. Когда с верхом было покончено, Микаса мягко обхватила его щеку, пальцами пробегая по шрамам. — Эй. На этот раз он вздрогнул, затем медленно открыл глаза и кивнул совершенно бездумно. — Леви, мне нужно, чтобы ты надел штаны, — она отвела взгляд, сложив нижнее белье и брюки в его руки. — Справишься? — Да, — он поднял на нее глаза, и взгляд его был таким грустными и усталым, как будто он спрашивал, не сожалеет ли она о том, что осталась с ним. Он снова открыл рот, и голос звучал слишком хрипло: — Извини. С грустным чувством она просто кивнула и вышла из комнаты. Микаса провела еще пятнадцать минут, вытирая пыль со второго этажа дома Леви, прежде чем снова войти в спальню. Уборка уже стала частью распорядка дня — каждый угол дома должен блистать. Леви пил чай с медом и лимоном, приготовленный ею, и это почему-то заставило ее улыбнуться. Она внимательно наблюдала за ним, за тем, как его волосы переливались шелком, как его усталые глаза смотрели на нее, почти говоря ей то, что так хотелось узнать. Микаса села рядом и рукой проверила температуру. За эти пару дней этот жест повторися сотни раз. Тем не менее, она хранила молчание, не произнося ни слова, и просто слышала, как медленно Леви делает глотки. — Извини… и спасибо тебе. — Не за что меня благодарить, Леви. На этот раз именно Леви поддался вперед, именно Леви неспешно потянулся к ее рукам. Все происходило так, как ей нравилось, так, как ей втайне хотелось. — Микаса, я серьезно. Его холодная рука — три пальца — пыталась сжать ее руки, но вместо этого она сжала их, делясь своим теплом. Микаса посмотрела на него, его взгляд был затуманенным, могло казаться, что сейчас Леви мыслями далеко отсюда, но это не так, и Микаса знала это. Новое чувство распускалось у нее в груди. Оба они были сдержанны, не использовали слова и всегда скрывали эмоции. Ей могло быть неловко, в то время как Леви мог быть неуклюжим. Она не находила слов: как сказать ему, что он похож на куклу, красивую, но безжизненную? А еще не могла сказать, потому что знала, что сама она прошла через это, пока Леви не решил ее забрать. Микаса была благодарна. Даже если Леви и выбрал ее как куклу, он никогда не играл с ней, а вместо этого давал жизнь своими холодными руками. Она вырвала свои руки из его рук, а затем медленно потянулась к его щекам. Она дотронулась до его лица, еще раз проследив пальцем за шрамом, и коснулась сшитых губ. Она никогда ни с кем этого не делала. Микаса разглядывала его с болезненной нежностью в глазах, надеясь достучаться до него, хотя бы на мгновение. Тонкие губы Леви оказались невероятно мягкими, соблазнительными, и вызывали у нее желание почувствовать их своими губами. Может быть позже, но не сейчас. Не сейчас. Микаса закрыла глаза, позволяя невиданной раньше ласке затопить сердце. Наверное, так себя чувствовала Ханджи с Моблитом, об этом могли рассказать Энни и Армин. Микаса испытала подобное, когда Леви спас ее и когда поделился своим прошлым. Она задалась вопросом, были ли они когда-нибудь по-настоящему влюблены? И если да, то каково это? Это больно? Или это хорошо? Это заставило кого-то впасть в отчаяние? Она хотела знать. Ей нужно было знать. Вот только спросить не у кого, поэтому оставался единственный вариант — найти ответ самой. Некоторое время назад Леви спросил ее о том же, о чем она хотела сама спросить, но время было неподходящее. Их обоих иногда поглощала трусость, как бы она не противилась. Микаса глубоко вздохнула и убрала руки с его лица. Теперь она сбилась с толку и испугалась. Ей не хотелось видеть его бесстрастное, ничего не выражающее лицо, поэтому она просто оставила глаза закрытыми, позволяя воображаемым звездам мерцать. Она собиралась что-то сказать, но холодная рука взяла ее за подбородок, и от потрясения она распахнула глаза. Его взгляд был непроницаем; индиговые радужки, теперь выглядевшие тускло-серыми, смотрели на нее с намерениями, которых она раньше не видела. Леви поджал губы, затем медленно открыл их, жадно хватая ртом воздух. Сердце бешено заколотилось, и это вмиг опьянило мозг чуткой заинтересованностью. Если Леви наклонится еще ближе, ее губы будут действовать за них обоих. — Микаса, — хрипло выдохнул он. Ее имя как кубик сахара, растворяющийся в горьком черном чае Леви. Так редко можно увидеть его таким, а потому так ценно, почти священно. Она закрыла глаза, наслаждаясь каждой секундой, с трепетом вдыхая тонкий аромат мяты от чистого дыхания Леви. Вопреки фантазиям Микасы Леви притянул ее ближе и уткнулся носом в ключицу. Его горячее дыхание щекотливо коснулось оголенной кожи. Она чувствовала, как его рука спускается на шею, а затем в отчаянном жесте смыкается на плече. Леви сжал руку сильнее, притянул Микасу еще ближе. Он искал тепло. Она улыбнулась и позволила губам прикоснуться к его макушке, не беспокоясь снова опьянеть от близости. Они оба нуждались в этом, и жест Леви говорил об этом красноречивее всего. Из всего, что было после войны, самой большой радостью оказалась их совместная жизнь, поэтому она прошептала: — Только не отпускай, хорошо?

ЛЕВИ

Как сильно он ненавидел это серое дождливое небо, также иногда он скучал по нему. Прошла почти неделя с тех пор, как Леви выздоровел от своей непростой простуды, и все благодаря нескольким дням постельного режима и его соседке по дому, Микасе Аккерман. Поначалу он был против этой идеи: вирус мог распространиться и осесть в каждом уголке его безукоризненно чистого дома. Он не мог сказать Микасе отдраить каждый сантиметр еще тщательнее, как бы ему не терпелось покомандовать, и все только из-за того, что произошло между ними в последние несколько дней. Он вздохнул и поставил чайник на плиту, затем выглянул в маленькое окошко на своей кухне. Отсюда он наблюдал, как она занимается садоводством. Черты его лица расслабились, стоило ему заметить, как она, в соломенной шляпе на голове, радостно напевала и гладила лошадей. Чем же, черт возьми, я заслужил подобную благодать? Утром, стоило ему открыть глаза, ее уже не было в спальне. С тех пор, как Микаса отвела его в свою кровать, он ночевал в ее комнате и спал на другой стороне кровати с подушкой посередине. Микаса обозвала его ханжой и напомнила, что в разгар войны они уже спали вместе и делили одну палатку. Он со стоном ответил, что все было по-другому, потому что тогда был еще и отряд, а сейчас их было только двое. Он всего лишь уважает ее изнеженность, и она не стала с этим спорить. Свист чайника отвлек его от утренних размышлений, и от вида умиротворяющей деятельности Микасы. Он плеснул горячей воды в чашку, затем окунул ситечко с чайными листьям. Подождав несколько мгновений, Леви подул на горячий чай, затем отпил, пытаясь определить аромат. Молоко с медом, наверно. Он потянулся за свежим молоком, которое им принесли, разбавил крепкий черный чай, медленно помешивая, и добавил чайную ложку меда. Он поднес чай к губам, чтобы попробовать его на вкус, а затем удовлетворенно хмыкнул. Микасе должно понравится. Она приносила ему чай почти каждый час, чтобы ему даже не приходилось думать о том, хочет он его или нет. Но сегодня, может быть, в знак благодарности, он решил приготовить для нее чашку хорошего чая, добавив больше сладости, чтобы скрыть горечь. Леви еще раз взглянул в окно, прежде чем вытащить пальто и ее шарф, и вышел на задний двор с двумя чашками чая. — Перестань хоронить мертвецов на нашей лужайке, Микаса. — Что ты сказал? — спросила она, принимая чай с широкой улыбкой на лице. Леви пожал плечами, пытаясь понять, было ли что-то смешное в том, как он сказал то, что сказал ей. Поэтому он сначала отпил чай, прежде чем ответить. — Мертвецы. — Не то, — ответила она, не теряя ни секунды, затем остановилась, чтобы выпить чай, который ей приготовил Леви. Она замерла, сделав первый глоток; ее глаза заблестели также, когда она впервые попробовала шампанское. Леви действительно хорошо заваривал чай. Ее блестящие от чая губы снова растянулись в улыбке. — Что ты только что сказал, Леви? Леви вздохнул, соображая, какую игру она затеяла на этот раз. Часто в такие моменты он злился, но благодаря милому взгляду, которым она его одарила, Леви лишь терпеливо ответил: — Перестань хоронить мертвых на нашей лужайке. — Ты только что сказал на нашей лужайке. Она снова улыбнулась, сделав акцент на слове «наш», как будто только что выучила его. Он кивнул, изогнув бровь, склоняя ее к продолжению мысли. — Ты только что сказал наше, Леви. Ты только что сказал это. — Да, я… — он осекся, испуганный ее странными улыбающимися выходками. И что, черт возьми, в этом плохого? — А это значит, — она снова отпила чай, и ее глаза превратились в полумесяц, который светил им, когда они держались за руки. Утренний ветерок нежно касался кожи, заставляя мелко дрожать. — Твой дом — это и мой дом. Ты это имеешь в виду, Леви? Он слушал ее, попивая черный чай, смакуя каждый глоток терпкой жидкости. Он остановился, затем промурлыкал и, наконец, посмотрел на нее. Вдали тихо щебетали птицы. Ее черные волосы мягко касались ее лица, и он не мог отвести взгляд. Нежно, но настойчиво, ласково, но разъяренно. Он шагнул к ней и просто обернул темно-зеленый шарф вокруг ее шеи. — Глупая женщина, — пробормотал он, дергая рукой конец ее шарфа, тщательно поправляя его, как он когда-то делал это с галстуком. — Этот дом с самого начала был нашим, — остановился Леви, оторвав от нее взгляд, теперь глядя в сторону колышущихся цветов на бескрайних лугах. Он собирался что-то сказать, но закрыл рот, размышляя, действительно ли нужно это говорить? Неужели он действительно предотвращает утечку яда из своего опасного рта? — Леви, — позвала его Микаса шепотом и мольбой, незаметной, как вкус грейпфрута в его чае. Он понял, что прислушивается слишком внимательно, отчаянно борясь с желанием услышать эти слов вслух. — Это всегда был наш дом. Это место — наш дом. Вскоре Леви услышал ее хихиканье, когда она натянула шарф на свои красные щеки, и его сердце внезапно екнуло. Ради святых бровей Эрвина. Глазами он пытался поймать ее взгляд. Леви хорошо знал, что она играла обоюдоострым мечом, и, если она ударит прямо… Его самообладание падет так же, как и стена Мария. Он последовал за ней к маленьким импровизированным могилкам, которые она устроила; в качестве надгробий стояли деревянные искусно вырезанные дощечки. Микаса сделала одиннадцать фигур: Эрен, Армин, Эрвин, Ханджи, Саша, Изабель, Фарлан, Кенни, ее мать, ее отец и мать Леви. Она посмотрела на него, нахмурив брови, а затем произнесла: — Я не знаю имени твоей матери или твоего отца. — Я сам не знаю, кто мой отец, — он остановился и присел на корточки. — Я просто незаконнорожденный сын проститутки. Леви сказал это с бесстрастным лицом и такой расслабленной позой, как будто он повторял эту фразу миллион раз, и как будто это не причиняло боли каждый раз. Он посмотрел на Микасу и увидел потрясение на ее лице, граничащее с внезапно появившимся желанием утешить его. Но в ответ он всего лишь пожал плечами и вытащил деревянную фигурку своей матери. Утро выдалось слишком безмятежным, что резко контрастировало с некоторыми печальными воспоминаниями. Он знал наверняка, что раскрывает ей еще один свой секрет, когда прошептал: — Кушель Аккерман. Напиши это для меня. Она кивнула, затем ее рука потянулась к маленькой фигурке. Микаса чувствовала, что ей доверяют, и Леви это знал, потому что почувствовал пальцами ее нежное пожатие. И не смог сдержать улыбки, когда она отвернулась. Хотя Леви изначально был против сотворения кладбища на лужайке, непостижимым образом он обрел покой. Он не сказал ей, что она была права. У всех их семей, друзей и товарищей никогда не было могил. Разве что у Саши. Тела их товарищей были разбросаны по разным местам и разным воспоминаниям. Тогда у них не было времени ни горевать, ни скорбеть. Так что то, что сделала Микаса, было на самом деле славно. По крайней мере, теперь он мог спокойно спать по ночам, думая, что они оба всегда могут помнить и чтить память дорогих людей. Микаса приготовила простой обед — тушеную цветную капусту с морковью. Леви мог сказать, что ее кулинарные навыки были определенно лучше, чем у него, и это действительно согревало сердце, как еда согревала рот. Когда в последний раз для него готовили? — Вкусно, — только и сказал он, ополоснул посуду и убрал. Когда с делами было покончено, Леви обнаружил себя сидящим на недавно купленном диване в стиле давенпорта. Он оглядел гостиную, думая, что дом все еще выглядит пустым, что нужно купить еще немного мебели и, возможно, радиотехнику для развлечения. Он также отметил, что Микаса определенно стала лучше убираться. Леви мог видеть собственное отражение в плитке на полу. Облегчение разлилось по телу — он нашел идеального соседа. Надо бы подарить ей новый набор чистящих средств. — Я ухожу. Он приподнял бровь, глядя на хорошо одетую Микасу Аккерман, спускающуюся по лестнице. Было всего два часа дня, и он не был бы очень удивлен, если бы Микаса вконец заскучала и решила поубивать людей снаружи. Отодвинув шутки в сторону, он просто кивнул и сказал всего одно слово, которое ее определенно удивило. — Возвращайся. Леви смотрел, как она машет концом шарфа, который он ей дал, затем закрыла входную дверь и побежала к конюшне. Так у них было заведено: несколько простых слов, несколько простых жестов. Микаса была из тех людей, которые действительно не нуждались в словах, и которые не задавали много вопросов. Жизнь с ней как-то сделала его жизнь душевнее.

МИКАСА

Как бы ей ни хотелось отправиться в Ялкелл или в магазины возле Рагако, от этой затеи пришлось отказаться, потому как еще больше не хотелось заставлять Леви ждал так долго. Поэтому она направилась в Клорву, обдумывая, что бы купить. Первыми в списке стояли продукты: морковь, картофель, брокколи, оливки, яблоки, виноград и еще много других овощей и фруктов, которые они будут есть. Прошло почти два месяца с тех пор, как Микаса стала вегетарианкой, и, в конце концов, действительно к этому привыкала. Она засмеялась, игриво схватив за поводья Лучика, пока неслась мимо пригорода. Леви выглядел таким скучающим на диване, поэтому она мысленно уже решила купить для этого ворчливого капитана детекторный приемник. Со времени болезни Леви стал мягким с ней. Не тревогу, но смутное волнение испытывала она, когда поняла, что становится слишком чувствительной с ним. Щеки покраснели, и она не стала отрицать этого, натянув шарф, который подарил Леви. Красный шарф, который ей дал Эрен, был утерян во время войны. Он пропал во время убийства Эрена. Она намотала им шею Эрена? Или перебинтовала ногу Леви? Или просто выронила в гуще событий? Микаса не могла вспомнить, и даже не хотела бы вспоминать об этом. Все эти ужасные воспоминания о войне только заставили бы ее мир снова перевернуться с ног на голову, и снова потребовались дни, недели чтобы восстановиться. Помня наставлений матери, отныне она будет жить своей жизнью свободно, как только желает, чтобы наконец найти себя. Красный шарф от Эрена никогда не будет заменен, она слишком хорошо это знала, но темно-зеленый шарф от Леви означал новый этап. Настала новая жизнь, которую ей дал кто-то новый. Леви Аккерман. Точно так же, как она внимательно скакала на своей лошади, смотря только вперед, она зареклась никогда не оглядываться назад. Впереди ждала жизнь. Как только с покупками продуктов было покончено, Микаса направилась в небольшой магазин, где продавались радиоприемники. Леви, вероятно, будет ругаться за импульсивность покупок новых вещей, но она не могла сдержать улыбку. Перед глазами тут же встала картина: они оба просто в гостиной, потягивают черный чай с молочным печеньем, слушают джаз по радио, которое она купила, и наслаждаются потрясающим закатом из окна. Микаса собиралась заплатить за радио, как вдруг чья-то рука легла ей на плечи. — Эй. Микаса обернулась и не сразу поверила своим глазам. — Энни? — Да, Аккерман, — Энни улыбнулась, ее рука крепко сжала плечо. — Я имею в виду, и тебе привет. На Энни была все та же кремовая куртка с капюшоном, которую она носила с первого дня в Разведкорпусе. С брезгливостью Леви, которая начала заражать ее нормальный мозг, она не могла не спросить себя — стирала ли Энни эту толстовку? Но она не Леви, поэтому вопрос остался невысказанным. — Что ты здесь делаешь, Энни? — Мне просто скучно, ну знаешь. Она кивнула и попросила Энни подождать, потому что ей все еще нужно было заплатить за купленный радиоприемник. Расплатившись, девушки вышли к скамейке возле магазина, и Микаса снова удивилась, заметив Фалько, гладившего Лучика. — Добрый день, мисс Микаса! — Энни, ты решила переехать сюда? — спросила Микаса, заглянув в глаза цвета океана, живо напомнившие ей Армина. Она не знала, что чувствовать. Должна ли она радоваться? Или должно быть грустно? В любом случае, сейчас было не до этого. — Нет, просто было бы глупо не воспользоваться воздушными путешествиями, — Энни присела на скамейке и крошила кусок хлеба, привлекая бродячих кошек. Она продолжала: — Кроме того, мне интересно, как вы тут устроились. Микаса села рядом, поражаясь, как Энни чудесным образом оставалась действительно хорошим человеком, несмотря на совершенные в прошлом грехи. Кошки подходили с разных сторон, и Микаса с улыбкой произвела сравнение, что они с Энни разные, как эти животные. — Я в порядке. А ты как? — Живу дальше, наверно, — Энни ответила, не теряя ни секунды, и глаза ее цвета океана низко опустились. Микаса не могла не заметить, как несчастно она выглядела, как ссутулились ее плечи. Прямо как она сама тогда, когда вернулась на Парадиз. Энни продолжала: — Я гостила у Хитч в Митрасе. — Ага… — Я знаю, Микаса. Не будем об этом. Энни замолчала, догадываясь о чувствах Микасы. Упоминания Хистории и ее ребенка могут быть достаточны, чтобы разрушить тот защитный купол, который Микаса выстроила вокруг себя. Пытаясь сконцентрироваться на отвлеченном, Микаса кивнула Энни, чтобы та продолжила: — Видела лошадиную морду и бритоголового, — Энни усмехнулась и медленно откусила сладкий хлеб. Фалько шагнул к ним, осторожно помахав рукой, опасаясь прервать беседу. Энни уже ребенком могла пугать людей, сейчас тем более вызывала страх одним своим угрюмым видом. Фалько присел рядом. — Как Жан и Конни? — Все такие же тупицы, — Энни помедлила, затем посмотрела на нее. — Знаешь, я давно хотела тебя увидеть. Я ведь так тебя и не поблагодарила. — В этом нет необходимости, Энни, — Микаса осторожно натянула шарф, опустила свои серые глаза в землю, задаваясь вопросом: была ли Энни тоже одинока со смерти Армина? Микаса первой узнала, что у пары с глазами цвета океана появились романтические отношения. Потеря Армина причинила ей боль, но не сравненную с болью Энни. — Почему бы тебе не зайти к нам? Правда наше место может вас шокировать своей безупречной чистотой. — Звучит неплохо, — Энни одарила ее ностальгической улыбкой. Они встали и направились за город, позвав Фалько с собой. Надеюсь, Леви не будет возражать. Было решено не применять форму титанов, чтобы добраться до дома быстрее. Не хватало еще пугать людей. Микаса сгрузила все накупленное и оседлала Лучика, вслушиваясь в рассказ Энни. Невольно задалась вопросом, когда эта угрюмая девушка вдруг стала такой разговорчивой? — Честно говоря, я и не надеялась застать тебя в том радиомагазине, — Энни остановилась, пораженная открывшимся видом на огромный луг, но затем взяла себя в руки: — Я спрашивала этих двух тупиц, где вы поселились, но они ответили, что потеряли с вами связь. Думаю, они чувствуют себя виноватыми. Микаса остановилась на мгновение, и то, что сказала Энни, заставило ее понять, что прошло почти два месяца с последней встречей с Жаном и Конни. Они все равно оставались ее семьей, несмотря на прощание. — Ничего не поделаешь. Я не хочу видеть Хисторию по личным причинам. Пока нет. Энни пожала плечами, затем кивнула и крикнула Фалько, чтобы не отставал. Микаса подумала, понимает ли Энни ее молчание так, как его понимал Леви? — В Клорве мы уже три дня. Мне сказали, что в этом городе лучшие галантерейные магазины. Я хочу купить что-нибудь своему отцу, прежде чем мы вернемся домой, — Энни остановилась и сорвала цветок мака. — А тебя что привело сюда, Микаса? — Я живу недалеко за городом, выбираюсь только за продуктами. — Господи, — потрясенно выдала Энни, окинув взглядом большие пакеты, привязанные к седлу. — Не слишком ли много? Или в тебя вселился дух Саши? Микаса мягко усмехнулась и покачала головой. Упоминание о Саше заставило ее почувствовать себя немного теплее и даже поностальгировать по прошлому. Не верилось, что Энни именно та девушка, которую она пыталась убить раньше. Они конфликтовали, но сходств с Энни было гораздо больше. Они продолжили идти по красивому лугу, Энни все говорила, не умолкая, и Микаса слушала. Армина не упоминали. Если Леви сделал это для нее, то, возможно, у нее получиться сделать то же самое для Энни. Они обе в одночасье потерялись в этом мире. До калитки дошли уже после обеда, и Микаса впустила гостей внутрь. — Вы живете здесь, мисс Микаса? Ого, какой красивый и большой дом для одного человека! — внезапно вмешался Фалько, пожирая глазами все вокруг. Микаса в ответ просто кивнула, направляя Лучика в достроенную конюшню. На ум все еще не приходило, как подойти к Леви и сообщить о гостях. — Пожалуйста, оставьте свою обувь снаружи, — Микаса демонстративно сняла туфли, подхватила пакеты с продуктами и открыла дверь. — Грязь внутри не приветствуется. — Я и не знала, что у тебя такой чистый дом, Микаса, — Энни и Фалько последовали примеру хозяйки. — Пробуешь новый стиль жизни? О, Энни, если бы ты знала. Надо ли рассказывать о своей жизни за последние два месяца или нет? Микаса была интровертом, но ей все еще не хватало разговоров по душам, как они вели с Сашей. — Да, что-то типа того. Микаса подвела их к дивану, ища глазами Леви. Он, должно быть, наверху, принимает ванну. Она дошла до кухни, вытащила продукты, сварила три чашки чая, а потом вытащила для Фалько картонную коробку апельсинового сока. Она соскучилась по детям. Все приготовленное, вместе с имбирно-ореховым печеньем она принесла на подносе и поставила на «чайный» столик Леви. «Чайным» он назывался по той причине, что его никогда не использовали под кофе. Микаса глубоко вздохнула и села. — Для кого еще одна чашка, а? — беспечно спросила Энни, засовывая в рот печенье. Микаса заметила, Энни не спускает с нее любопытных глаз с тех пор, как переступила порог дома. Однако волновало это ее в последнюю очередь — главным стоял вопрос о степени откровенности, когда придет черед рассказывать о последних месяцах своей жизни. Фалько с видимым наслаждением поглощал выпечку, как будто впервые попробовал. Микаса собиралась предложить взять немного с собой, но не успела. Низкий, холодный голос внезапно раздался сверху. Это был ее ответ пропавшему человеку, которого она интересовала. — Микаса, я не слышал, как ты вернулась, — Леви ошеломленно замер, разглядывая гостей. Он медленно спустился вниз, придерживая левую ногу. Микаса получила ответ на свой вопрос — Леви был в ванной; его волосы еще не высохли, а запах свежего мыла и сандалового дерева мгновенно наполнил все пространство первого этажа. Микаса молча поблагодарила Леви за то, что он не спустился в одних штанах. Энни в немом вопросе открыла рот, Фалько перестал жевать печенье. Лицо Леви сохраняло бесстрастность, но Микаса знала, что он изо всех сил пытался подобрать правильные приветственные слова. Если ее посетители действительно были желанны в его доме. Она первой нарушила молчание, пригласив Леви к чаю. Тот просто кивнул и направился к ним, присел рядом с напуганным Фалько, который помнил его как грозного капитана. Почти тут же выражение лица Леви сменилось на игривое, но с тем же скучающим взглядом: — Чего уставились? Не собираюсь я вас есть, тупицы. Момент, и следующей подала голос Энни: — Я не знала, что вы живете вместе. — Никто не знает, — поспешно ответила Микаса, бегая глазами от одного человека к другому. Она почувствовала, как разгораются щеки, и поэтому скрыла лицо в своем шарфе. Это была правда — никто на самом деле не знал, что они с Леви живут вместе. Даже Жан с Конни, ни одна живая душа на этом острове. Дело не в том, что это скрывалось, как нечто неправильное. Просто они оба стремились к миру, и так получилось, обрели его друг с другом. Так какой смысл кричать на каждом углу? — Никому и не нужно знать. — Как скажешь, Микаса. Я просто надеюсь, что это добровольно, а не под угрозами нашего маленького капитана, — ответила Энни, когда, наконец, расслабилась, и прислонилась спиной к дивану, пытаясь достать еще одно имбирно-ореховое печенье. Микаса заметила, как Леви закатил глаза, а Фалько решил вмешаться: — Мисс Энни, попридержите язык! Вы ниже капитана Леви, и я не хочу, чтобы мне за Вас надрали задницу! На этот раз Микаса хихикнула, тоже испытав облегчение. Она вскинула голову и встретилась глазами с Леви, подарив ему самый нежный взгляд, который могла. Они смотрели друг на друга пронзительно, непозволительно интимно, и так естественно. — Леви, ничего страшного, если они останутся на ночь? — Пусть остаются, главное, чтобы не мусорили. А и еще пусть уберутся в конюшне, иначе останутся без ужина. От такой реплики, привычной в устах капитана в военное время, все расхохотались, устроив неофициальное чаепитие в самое неожиданное время и в месте, которое она могла назвать своим домом.

ЛЕВИ

Выпив чая, Леви сказал женщинам, что выйдет на прогулку, предоставляя возможность поговорить о вещах, которые его не касались. Ему было приятно видеть Микасу в компании другой женщины. Наверняка расскажет о своих недавно приобретенных навыках уборки и даже предложит Энни постирать толстовку с капюшоном. Чумазое отродье. — Сэр, могу я присоединиться к Вам? Леви обернулся и кивнул, затем направился неспешным шагом к открытым полям бескрайнего луга. Часы пробили пять, а значит всего через несколько минут они увидят красоту заката. — Не расскажешь, что ты забыл здесь? — О, ничего особенного, сэр! — возбужденно ответил Фалько и засеменил рядом. — Я просто хочу собрать цветы для… Габи. Леви не удержался от вздоха и посмотрел на помидорного цвета лицо Фалько. Влюбленный мальчишка, так неловко и честно раскрывшийся в своих намерениях. Леви интересовался, что он делал на острове, где встретился с Микасой, но такой поворот в разговоре был даже лучше. Леви продолжил в надежде чему-нибудь научиться у влюблённого паршивца. — А почему она не с тобой? — спросил Леви, приближаясь к маргариткам и макам. — Райнер не разрешил ей поехать с нами. Она такая безрассудная и непредсказуемая, — Фалько сделал паузу, увидев поляну самых разных цветов. — Сэр, вы живете в таком чудесном месте! Леви снова кивнул, ощущая кожей сильные порывы ветра. — Я рад, что живу здесь, малыш. Я рад, что согласился на это, — неожиданно для самого себя признался Леви. Он мог констатировать очевидный факт, но смысл слов был несколько глубже. Он рад, что покончил с прежней жизнью и обрел мир, деля крышу с Микасой Аккерман. Леви глубоко вздохнул, слегка улыбнувшись, и указал на поляну, где можно сорвать цветы. Леви остался наблюдать за мальчишкой, который радостно побежал. Конец войны изменил их всех, даже детей-солдат. Он испытывал облегчение от осознания того, что дети снова стали детьми, что нормальные люди снова вернуться к нормальной жизни, и безмолвно надеялся застать их взросление. — Сэр, Вы хотите, чтобы мы нарвали цветы и для нее? Фалько задал самый странный вопрос, который доводилось слышать в жизни. Конечно, Леви сразу понял, о ком шла речь. Все о ней, всегда была она. Даже если Леви спрячет все свои мысли и чувства, всегда появится причина вспомнить о ней. С ответом он был осторожен: — Если хочешь, то вперед. Через несколько мгновений Фалько закончил и побежал обратно со свежесобранными цветами на руках. Их оказалось чертовски много, и едкий вопрос «а не планирует ли паршивец открыть цветочный магазин» был готов сорваться с языка, если бы Леви захотел. Но настроение было прекрасным, а неутомимый, чистый в своих чувствах Фалько являлся его идеальным источником. — Капитан Леви, — Фалько остановился, затаив дыхание, его голос звучал в приказном тоне. — Я всегда хотел подарить Габи только что сорванные цветы, но в Либерио цветы не растут, поэтому, когда увидел всю эту зелень с неба, то сразу решил воспользоваться шансом. — И? — Леви приподнял бровь, пытаясь понять, что парень пытался сказать. — Вы должны приносить ей цветы каждый день, сэр, — с этими словами Фалько протянул Леви половину букета. — Цветы не всегда так цветут. Он принял цветы неизувеченной рукой и понес, как мужчина несет букет женщине на свидание. Он уже понимал, что, черт возьми, имел в виду этот мальчишка, и в душе опасался правды его слов. — Фалько, спасибо за цветы, — Леви просто сказал, глядя на закат издалека. Он хотел быть осторожным в своих объяснениях, но что-то глубоко внутри него хотело, чтобы Фалько понял больше. — Но она мне не жена, мы не состоим в отношениях. Просто так случилось, что живем вместе. Леви перевел взгляд на мальчишку. Взгляд тусклых серых глаз затуманился — он пытался объяснить запутанное, даже не все взрослые смогут понять. Что уж говорить о Фалько. Разве возможно выразить все чувства одной только фразой? И снова новый мир был готов преподнести сюрприз. — Но она вам нравится, сэр, — воскликнул Фалько, его голос теперь звучал уверенно и мягко. — Нет, даже не так. Она Вам не просто нравится, сэр. Насколько храбрым был мальчишка на самом деле? Настолько, чтобы смотреть прямо на него, гораздо дольше, чем раньше. — Вы ее любите. Если бы Леви умел выражать свои эмоции на лице и в действиях, то, возможно, это был бы шок. Но выражение ему чуждо; рука лишь немного дернулась. — Не тебе, паршивцу, судить о таком. Фалько пожал плечами с лицом победителя. Леви позволил сказать это, глубоко внутри надеясь услышать больше. — Знаете, сэр, я сказал Габи, что она мне нравится. Леви фыркнул, уверенный, что лишь позволяет мальчишке выговориться. Он не привык к подобной откровенности, к признаниям в любви, хотя множество раз слышал самые горячие клятвы Ханджи к титанам. — И на кой черт мне знать это? — Вы могли бы признаться и ей тоже. Сэр, — Фалько ответил, не теряя ни секунды, проявив неслыханную дерзость перед сильнейшим представителем человечества. Леви поразился: как другие люди могут с готовностью признаваться, когда все так неопределенно, так хрупко? Или дело только в нем? Да, Леви Аккерман трус, не способный столкнуться со своими чувствами в лоб. Возможно, ему нужно было впасть в отчаяние. Не зная, что сказать, Леви только тяжело вздохнул, а затем снова посмотрел на закат. Оранжевое небо постепенно превращалось в пурпурно-красное, слившись в смесь цветов. Облака низко парили, равнодушные к невероятной красоте бескрайнего горизонта. Он вспомнил о дурацкой интерпретации закатов Карла Юнга, что надо бесстрашно рискнуть чем-то красивым, чтобы обрести новое и возвысится. Похоже, даже боги намекают на это, стоило только смотреть внимательнее. Может именно поэтому закаты превращаются в смесь из множества непредсказуемых цветов, чтобы люди видели результат, независимо от того, был ли цвет любимым и ярким или тусклым и безжизненным. В глазах Фалько мерцало изумление, пойманное красотой горизонта. Более живительной силы не было для Леви — видеть ребенка, который мог наслаждаться красотой нового мира. Затем он заговорил почти шепотом, мягко и спокойно: — Ты можешь быть идиотом, но смелости тебе не занимать. Фалько усмехнулся, поблагодарив Леви за разрешение собрать цветы и за вид на закат. Близилось время обеда, и настала пора возвращаться. Микаса наверняка занята готовкой, было бы грубо заставить себя ждать. Он смотрел, как мальчик бежит со слишком большим количеством цветов в руках, предполагая, что и про Энни он не забыл. Леви тонко завидовал тому, как Фалько может смело признать свои первые чувства, и был рад за него по-настоящему. В последний раз Леви окинул взглядом пейзаж и заметил цветок, который не попал в букет для нее. Леви сорвал желтую розу с красным кончиком и зашагал домой. Все слишком хорошо.