After The War (После войны)

МИКАСА

Микаса еще никогда не была так взволнована переездом в место, которое уже зовет домом. Она собрала свои вещи, сделала обход по всем помещениям, где могло что-то остаться и принялась ждать крытую повозку. Леви настоял на повозке, сразу отбросив идею нанять туристский автомобиль — так путешествие будет комфортнее, нежели ехать зажатыми собственными пожитками. Хотя этих самых вещей было совсем немного. Она умудрилась сложить всю свою одежду в небольшой чемоданчик, найденный в комнате Армина, а заодно упаковала книгу друга, ключ Эрена и кинжал, который ей подарил Леви несколько лет назад. Новые туфли тоже пришлось упаковать; в солдатских тяжелых ботинках было удобнее путешествовать. По разрешению Леви, лук и стрелы Саши она тоже взяла с собой. Микаса заглянула в оружейную и в нерешительности задумалась: стоило им взять по стандартному комплекту оружия, который выдавали разведчикам. Все равно корпус распущен, кому может понадобится все это неиспользованное вооружение. Леви наверняка бы не возражал взять комплект или два… Микаса решилась на это, отыскала наиболее новое снаряжение и упаковала. Следующим по маршруту была кухня в надежде найти еды в дорогу. Вместо того, чтобы схватить яйца и буханку хлеба, Микаса заметила, что чайный сервиз, который Леви доставал, когда пил чай с Эрвином и Ханджи, стоит на полке неупакованный. Одного взгляда на посуду было достаточно, чтобы понять — такое мог себе позволить только очень богатый человек. Наверняка подарок Эрвину от чиновников. Роскошный лаковый сервиз с росписью ни за что не может остаться здесь, поэтому на дно плетеной корзины она сначала сложила коробку с посудой, а только потом съестное. В конце концов, она уже один раз воспользовалась этими чашками, когда принесла Леви чай в комнату. Последним в списке упаковки стояло ее ветхое стеганое одеяло и постельное белье. В военное время она натерпелась, испытывая нехватку комфортного белья, но сейчас взяла его с собой, как напоминание, о том, что и это она смогла преодолеть. Микаса вышла в коридор, молча, без слез на глазах, прощаясь со своим вторым домом. Леви уже стоял на улице со своими вещами, и только сейчас она осознала истинную причину, по которой он не хотел ехать в машине — он вынес с собой весь замок. — Что это за барахло? — Не преувеличивай. У меня всего-то два чемодана, — и бровью не повел. Вместо ответа Микаса принялась разглядывать вещи, удивляясь, как Леви мог перечить своему же правилу: не захламлять новый дом. А потом она поняла, почему. На глаза попался потертый кожаный портфель Ханджи, в котором хранились все безумные рисунки, сделанные Моблитом. Тут же были по меньшей мере пять книг из личной библиотеки Эрвина и кое-какие документы, подписанные его аккуратным почерком. Дорожный сундук с нашивками, старой банкой чая, шляпой и белым рваным куском ткани. Она взглянула на Леви, но тот лишь пожал плечами, засовывая руки в карманы плаща. Все остальное было одним большим безумным скопищем чистящих средств и предметов для уборки. Хоть с виду и казалось, что Леви собрал с собой весь замок, на деле его личных вещей оказалось еще меньше, чем у нее. Тем не менее, она помогла Леви осторожно перенести все в фургончик. — Мы возьмем с собой Полночь и Лучик? — неожиданно спросила Микаса, подразумевая, что Леви уже понял, о ком речь. — Что? — после задумчивой паузы спросил он. — Микаса, у нас только две комнаты. Ты что задумала подселить к себе кого-то? — Нет, я говорю о лошадях. Мы можем взять их с собой? — разъяснила Микаса, улыбнувшись. Она ни разу не говорила, какие клички придумала животным. — Ну и имена. И как они тебя не лязгнули еще? — Леви усмехнулся и повернулся к конюшням; там одиноко стояли две лошади. — А ты хочешь? Она кивнула и тоже посмотрела на них. Леви взял повозку, уже запряженную лошадьми, так что прямой надобности в Полночи и Лучике не было. Микаса отчего-то считала неправильным оставлять их тут; они сослужили им хорошую службу, а что будет с ними дальше, неизвестно. Она надеялась, что все это Леви поймет, просто взглянув на нее, поэтому умоляюще посмотрела на него. — Хорошо. Но ты убираешь за ними каждый вечер. Пропустишь хоть раз, и до конца жизни буду скармливать тебе их дерьмо. Поездка должна была продлиться два-три часа. Сидя рядом с Леви, наслаждаясь видом солнечного дня, она, однако, не могла не смотреть на него. Леви снова надел очки, и она призналась, что он выглядит очень мужественно и в то же время утонченно. Как будто сами очки придумали для его лица. Она продолжала смотреть на него, стараясь понять свои чувства. Никогда прежде у нее не кружилась голова и не было так приятно от его присутствия рядом. В вечер джаза ей понравилось, как он выглядит. В день прогулки по городу ей стало приятно, что он прислушивается к ней. В ночь на крыше она потеряла голову от того, что он поделился чем-то очень личным. А еще она принесла ему поднос с чаем в комнату. И с тех пор не может забыть, как тело покрылось горячими мурашками от вида голого торса Леви. Нет, нет, нет… Черт. Он же мой капитан… Все эти вещи, которые она раньше не замечала, сейчас внезапно предстали отчетливой картинкой со всеми ощущениями, а потом появилось странное желание хоть на миг стать ниже его. Это не могло не рассмешить. Ну что за низкорослый красавец, хах. Размышления были прерваны очевидной догадкой: Леви никогда не будет смотреть на нее так, как смотрит на него сейчас она. Это было правильно. Она лишь молодая девушка, и ей лучше всего известно, что она никогда не была интересна Леви как женщина. Даже если они и возможные родственники. Так это или нет, было не важно. Прямо сейчас ей хотелось отдать всю свою теплоту кому-то, надеясь на взаимность.

ЛЕВИ

Леви посмотрел на нее в ответ. Обычно, его это раздражало, потому что он не любил, когда его откровенно рассматривают. Но сейчас он позволил сделать это беспрепятственно. Пусть смотрит, пока не уснет. А уснув, она предоставила ему все, чтобы теперь и он мог рассмотреть ее умиротворенное лицо. Он смотрел на нее так, словно она осталась единственным красивым существом на этой паршивой земле, и упорно отгонял мысли о чувствах. Леви вздохнул и снял очки. Она стала заботиться о нем, и он это заметил. Как она принесла хорошо заваренный чай в то бессонное утро, и как сдержанно проигнорировала его вид мученика, который не против сорвать поцелуй. Она и я больше не в армии. Леви снова напомнил себе, что прежней субординации нет. С этого дня он будет смотреть на нее как на члена семьи, своего друга, женщину. И эта мысль буквально испытала сознание на предмет безумия. Леви хорошо понимал, что мужчина и женщина могут влюбиться, что от длительного пребывания вместе могут возникнуть чувства. Леви знал об этом и все равно не сделал ничего, чтобы не попасть в такое положение. Но еще лучше он знал, что она никогда не полюбит его так, как до сих пор любит Эрена Йегера. Леви должен был разобраться в своих чувствах, запутавшись уже в том, что именно он чувствует. Чертовски несправедливо. Он убрал очки, стараясь не смотреть на нее. Для собственного же блага. Около десяти утра они прибыли на свой новый участок. Риелтор потрудился на славу, очистив подъездную дорожку от сорняков. Приятно было видеть свой новый дом. Леви легко спрыгнул на землю и вытер лицо чистым платком. — Эй, просыпайся. Мысленно он уже знал, какой вопрос она задаст спросонья. Что-то вроде: мы уже на месте? Я еще сплю? Или какую еще пургу может нести обычно молчаливая и совсем невыразительная Микаса Аккерман. — Так красиво, — улыбнулась она, отчего лицо ее стало еще красивее. Леви кивнул и предложил ей руку, помогая спуститься на землю. Леви не позволил бы ей, девушке, взять на себя тяжелую ношу по разгрузке и перетаскиванию вещей, но он все время забывал, что она Аккерман — сильнейший человек. — Займемся вещами, чтобы успеть до обеда закончить. — А? Мы не пообедаем сначала? Леви усмехнулся. — Что, обжористая натура снова на свободе? Когда твое членство в клубе любителей поесть закончится? Ее лицо залилось краской, но сейчас он был готов пройти мимо, входя в свой прекрасный дом. Их прекрасный дом. Жалобные стоны Микасы Леви слышал хорошо. Ей было непонятно, зачем еще раз убираться и так в чистом доме, и ему пришлось растолковывать, что на добросовестность посторонних людей в таком щепетильном вопросе полагаться нельзя. Затем пошли жалобы, почему ей снова нужно пройтись с тряпкой по полу. И он снова объяснил ей, что нужно было тщательно все убрать в первый раз. Потом Леви услышал ее стенания про голод и ноющие суставы и не смог сдержать улыбки. В конце концов, труды стоили того. Дом выглядел безупречно. — Леви, пожалуйста, давай поедим. Она хорошо справилась, и ее уборка смогла соответствовать всем его стандартам. Ничего не говоря он протянул ей бумажный пакет, заранее приготовленный обед — круассаны. Дорогая еда, на которую он не поскупится, потому что она очень ее любит. На минуту у него снова возникло желание подразнить ее: и правда, когда она успела стать такой обжорой. Микаса взяла пакет обеими руками, взглянула и радостно взвизгнула. Не моя руки она с жадностью откусила большой кусок, и Леви увидел в ней голодного себя из далекого прошлого. — Ну как? Выгляжу спасителем в твоих глазах? Микаса улыбнулась и протянула ему пакет с нетронутым круассаном. Леви вздохнул, теперь угадывая в этом жесте Изабель. Такое драгоценное воспоминание, не встававшее перед глазами уже очень давно. Леви наклонился ближе и взъерошил Микасе волосы на голове. — Ешь, это все для тебя. Она снова улыбнулась; Леви предусмотрительно протянул ей платок. — Наконец-то! — снова раздался голос Микасы. Эта новая Микаса, слонявшаяся за ним последние часы по дому разительно отличалась от Микасы-солдата, которую он был назвал «угрюмой». Но по-крайней мере, сейчас она не звала Эрена по сто раз на дню, а это уже достижение. Они закончили уборку и расстановку вещей ближе к вечеру. Леви мог биться об заклад, что не пройдет и часа, как Микаса снова будет говорить о еде. Пора была отправляться в Кролву и перекусить там. Заодно и отпраздновать переезд. — Прими ванну и переоденься, — бросил Леви, убирая чистящие средства в подсобку. Он заранее решил, что искупается вторым. — А? — Микаса недоуменно посмотрела на него. — Возможно, я перестаралась, у меня могут быть судороги в ногах и… — Что? Кто тебе вообще такую хрень сморозил? — Ханджи. Очкастая, чтоб ее. И когда вообще люди стали беспокоиться о физических недугах? В военные дни никто не обращал внимания на это, даже Эрвин, когда потерял руку. Леви устало покачал головой и был готов отправиться спать и без ужина, но ответственность за эту паршивку еще лежала на нем. — Микаса, мы пойдем обедать в ресторан. Если не хочешь, скажи, я тогда приготовлю глазунью и все. Не успел он закончить предложение, как Микаса пулей вылетела из гостиной по направлению к ванной. И думать забыла о своих мышечных спазмах. Вот что делают с ней яйца. Так и живем, Ханджи и Саша. Какими же вы были сумасшедшими. Он продолжил наводить порядок на кухне, как взгляд привлек посторонний предмет, до этого спокойно затерявшийся в куче других вещей. Плетеная корзина, которую привезла с собой Микаса. Леви снова не смог сдержаться от вздоха, уже мысленно отчитывая ее за накопительство. Он опустился на колени, открыл корзину и обнаружил там то, что не надеялся больше увидеть. Лаковый чайный сервиз, с которого он когда-то пил чай в компании своих двух лучших друзей. Приятные воспоминания вспышками проносились перед глазами. Леви аккуратно достал сервиз и расположил его на центральной полке в кухне, мысленно поблагодарив Микасу. Они достигли окраинных районов Кролвы за полчаса верховой езды. Город внешне напоминал Трост, но с меньшим людским шумом. Один или два раза по долгу службы ему пришлось посетить этот город, поэтому отменным знанием улиц и заведений похвастаться он не мог. Первым делом надо было найти закусочную. — Что ты хочешь на ужин? — Да что угодно, — неопределенность ее ответа рассердила, поэтому в ход пошел сарказм: — Хорошо, что насчет овсянки? Микаса остановилась и, вскинув брови, воззрилась на Леви, пытаясь понять, насколько он серьезен. Она быстро раскусила его игру и поддержала. — Лучше хлеб с плесенью. Уж больно аппетитно Конни тогда его ел. Язвительная чертовка. Ее ответ вызвал отвращение у него, и он отвернулся в поисках приличного места. Дорогой с виду ресторан показался из-за угла, и Леви решил раскошелиться на сегодня. Есть повод, есть деньги. Через минуту они уже переступали порог заведения под названием «Speakeasy». Внутри оно не походило на бар, хотя тусклый желтый свет разливался по всему помещению. Над каждым столом с белой скатертью низко висела лампа. Официант провел их к дальнему углу и оставил меню. Время было позднее, а голод так сильно давал о себе знать, что Леви взял инициативу по выбору блюд на себя. Овощные супы, брокколи и рататуй, а десерт они закажут позже. Леви встал из-за стола под предлогом мытья рук, оставив Микасу разглядывать интерьер ресторана. Путь его проходил мимо настенного календаря, и взгляд сам собой упал на обведенное число: десятое февраля. Черт, что? Сегодня ее день рождения? И как он мог забыть об этом? Ее день рождения был одним из считанных дней, когда маленький отряд позволял себе немного больше обычного. Последний раз запомнился ему особо. В тот раз они сожгли три торта; Конни приставал к нему с просьбой помочь, но заполнение каких-то бумаг тогда было важнее. Леви подарил ей коробку печенья, которую приобрел заранее. В те дни страх был постоянным спутником их всех, заставляя почти ненавидеть дни рождения. Для Леви родиться в этом мире было случайностью. Быть отпрыском матери-проститутки и неизвестного мужчины было высшей степенью везения. Пройдя мимо туалетных комнат Леви направился к человеку за стойкой, выясняя, что ресторан может предложить гостю в особенный день. — Имя, сэр? — Микаса Аккерман. — Я имею в виду Ваше имя. — Леви. Если есть клубничные пирожные, принесите их. И два бокала самого лучшего шампанского. Он успокоился, когда все уладил. Ему захотелось сделать что-то особенное, ведь это будет ее первый день рождения, который можно отпраздновать. И как она умудрилась забыть об этом дне?

МИКАСА

Микаса просидела в одиночестве пятнадцать минут, задаваясь вопросом, все ли в порядке у Леви. Заплатить за ужин она не могла, и в голову лезли дурные мысли. А надо ли вообще питаться всегда в фешенебельных местах? Если отбросить ворчания своего спутника, то это место вполне создавало атмосферу спокойствия и благодати. Ей все еще приходилось учиться жить без мяса; Леви и сегодня заказал одни овощи. Он не шутил, когда говорил о своем намерении уменьшить число жертв в этом мире. Вегетарианство стало образом его жизни. Когда Леви наконец показался, Микаса не смогла сдержаться от комментария: — Везде чистоту проверили, мистер Аккерман? Он рассеянно поглядел на нее, отряхиваясь. — Смешно. Жизнь под одной крышей с ним не могла не привить и ей способность выражать мысли ехидством. Язвительные и порой грубые замечания, местами черный юмор были для него обычным делом, и если по началу Микаса неумело отбивалась от этого, то сейчас уже вполне могла составить конкуренцию по созданию острот. Какие-то слова она раньше никогда не употребляла, а какие-то только в редких и эмоциональных случаях. Но это было тогда. Сейчас же она все больше походила на Леви. Запах поданных блюд был фантастическим. Один вид заставлял рот наполняться слюной, напоминая, как же давно она не ела. Суп Микаса проглотила за считанные секунды, не беспокоясь, что Леви снова может приписать ей членство в мистическом клубе обжор Саши. Они быстро насытились несмотря на то, что ужин состоял из одних овощей. Было чертовски вкусно, и можно было попробовать приготовить что-то подобное дома. Дом… От этого слова мелкая дрожь пробежала по спине, заставляя задуматься, как много раз ассоциировала «дом» не с тем человеком. Микаса была простой, и для счастья ей нужны были лишь дом и человек, о котором она бы заботилась и которого любила бы. Потеря всего сделали бы ее безнадежной одинокой, если бы не Леви. Для нее он стал ее новым домом. Леви дал ей кров, заботился о питании, самостоятельно проявляя инициативу. Этого было более, чем достаточно, чтобы она была готова посвятить всю свою жизнь ему. Она будет следовать его принципам, убираться по его стандартам и, кто знает, может однажды полюбит его, когда мир станет холоднее для них обоих. Эти мысли отдавали теплотой и легкой печалью, и Микаса не могла не посмотреть на их виновника напротив, усердно нарезающего рататуй. А потом показался официант, неся в руках торт и шампанское, нараспев вытягивая давно забытые слова. С днем рождения тебя! Глаза округлились, а рот открылся в немом молчании; Микаса посмотрела на ухмыляющегося Леви. Как она могла забыть о собственном дне? Она радостно кивнула, поблагодарив официантов, так ладно спевших ей поздравительную песню. На тарелке красовался кусок клубничного торта, а в бокале пузырьки шампанского стремительно поднимались к поверхности. И правда похожи на звезды. Леви не ничего не говорил, лишь внимательно наблюдал за тем, как она держит свой бокал и как отправляет в рот вилку с кусочком торта. — Это так вкусно, — блаженство на ее лице сказало ему намного больше. — Я знаю. — Правда? — уточнила Микаса. Зачастую Леви говорил что-то с подтекстом, и надо было точно знать, что он имеет в виду. — Правда, — Леви сделал глоток шампанского, также держа бокал, как и чашку чая. Она никогда не понимала, зачем он это делает так странно. — Это ведь я заказал. Надеюсь, тебе нравится. Она безмолвно кивнула, одними глазами давая понять, как ей все нравится. До последнего глотка бутылки шампанского. Она задалась вопросом, как он запомнил ее день рождения. Микаса улыбнулась ему, отчетливо осознавая, что и у Леви в сердце есть слабое место, которое он всеми силами прячет за тяжелой завесой. Долгие изнуряющие часы уборки были забыты, а с губ сорвалось. — Спасибо тебе. — С днем рождения, Микаса. Поздно вечером они прогуливались бок о бок, ведя лошадей за поводья. Последний бокал шампанского заставил Микасу чувствовать опасную наполненность желудка. Леви посоветовал ей особо не двигаться, иначе она рискует избавиться от ужина прямо на улице. Он бы заставил тогда убирать ее все, опустив факт, что сегодня ее день рождения. Она бы разозлилась от этой угрозы, но сейчас лишь просто улыбнулась, заверив его, что все в порядке. Леви остановился перед лавкой галантерейщика* и велел ей подождать. Без лишних слов она повела лошадей ближе к магазину и остановилась. Пора была привыкнуть, что у Леви намного больше дел, чем у нее. На ум пришла нелепая мысль, что его педантичность заставляет его трижды перепроверить чеки прежде, чем выписать их. — Что ты взял? — Неважно, — бросил Леви, привязывая пакеты к седлу. Ей бы хотелось расспросить его, но еще она чувствовала, что Леви будет признателен, если она этого не сделает. Микаса оставила его в покое. Они безмолвно продолжили свой путь через улицы щедрого города. Они шли так близко, что руки их не могли не коснуться. И это произошло. Его пальцы были теплыми, что резко контрастировало с холодом ночи. Микаса взглянула на него, но его профиль оставался бесстрастным. Впрочем, как и всегда. Она задержала дыхание, крепче сжимая кожаный ремень другой рукой. Уступить внезапно возникшему безумному желанию или проигнорировать его, как она делала это всегда? Но не этот вопрос занимал ее, а совсем другой. Что меня останавливает? Он ей нравился, и это было очевидно, хоть и не до конца понятно. Новые чувства всегда вносят сумятицу в сердце, а для Микасы это было в новинку. Это и помогло решиться. Еще раз глубоко вздохнув, она взглянула на полумесяц над ними и уступила простому человеческому желанию. Ее рука потянулась к его руке. Теплая. Она сжала его пальцы, и жест этот был полон отчаянного желания физической близости, потребности в человеческом тепле. Разве она не прикасалась к нему множество раз? Когда он подавал ей руку? Или во время службы в Разведкорпусе? Но нет. Ей нужно было совсем другое, другое касание. Ее рука уже была в его, и Микаса ждала: сожмет ли ее Леви или высвободит. Но Леви ничего не сделал. Он позволил ее пальцам скользнуть в его ладонь, раз ей так хотелось. Микаса пошевелила рукой, осторожно переплетая их пальцы. Ее с его длинными, безупречными. Они не сказали друг друга ни слова. Они слишком плохо подбирали слова. Они достигли границы города, дальше передвигаться надо было на лошадях. Когда пришло время распустить руки, она заметила, как он на нее смотрел. Сначала его взгляд опустился на их все еще сплетенные пальцы. Леви молчал, лишь глаза сияли так, словно это было самое ценное в его жизни. Сердце Микасы затрепетало быстрее. А потом он посмотрел на нее, и во взгляде его читался страх потерять ее. Так смотрит человек на хрупкую вещь, до смерти боявшийся разбить ее вдребезги. Дыхание замирает где-то в горле, и Микаса отвечает на этот взгляд. Она не хотела выглядеть в его глазах такой беспомощной, как фарфоровый сервиз, который достают только по особым случаям. Она хотела быть иного сравнения, например, с его шейным платком, который он носил когда-то. Он каждый день был на нем, став его частью, получая страсть и заботу от обладателя. Микаса покачала головой, стремительно краснея от такого глупого сравнения с посудой и галстуком. Одна мысль все-таки омрачила день: ей следует остановиться. — Микаса, — лицо Леви выражало лишь трогательную заботу, и некстати пришло сравнение с уютом от детской колыбели. Он смог совладать с собой и принял более расслабленную позу, черты лица разгладились. В следующее мгновение из его уст вырвались слова, которые он никому никогда не говорил: — Пойдем домой. *галантерейщик — владелец галантерейного магазина, предлагающего мелкие предметы туалета и личного обихода (галстуки, платки, перчатки и т.д.)

ЛЕВИ

Леви проснулся в своем кресле, проспав всего четыре часа. Самый продолжительный сон за последнее время. Он потянул руки вверх, позволяя позвоночнику растянуться. Так он встретил первое утро в их новом доме. Он вспомнил о вчерашних покупках и спустился вниз. Дойдя до острова на кухне, Леви вытащил из потертого портфеля Ханджи ручку, чтобы с большим усилием левой рукой вывести на бумажке: Для тебя, паршивка. — Л. Ему было трудно смириться с некрасивыми каракулями, которые выводила нерабочая рука, потому что его почерк был известен тем, что своей аккуратностью походил на шрифт газет. Леви оставался собой от макушки до пят, поэтому потеря способности писать легко и внятно убивала его. Но хуже его криво выведенной одной строчки была трусость сказать Микасе это лично. Леви положил записку рядом с бумажным пакетом и вышел на веранду, знакомясь с местностью уже как хозяин. Утро выдалось прохладным, и он моментально пожалел, что не достал вязаный шарф, подаренный когда-то Ханджи. Леви прогуливался по своей территории, оценивая плодородность земли и прикидывая, где и что посадить. Эти мысли отразились в улыбке на лице. Леви всегда хотел мирной жизни. Мирной жизни, где бы он мог целыми днями проводить за заваркой самый разных сортов чая в собственном магазинчике. Без битв. Без войны. Но верно боги рассудили, что жизнь, которую он получил сейчас идеальный вариант. В сущности, он получил то, чего всегда хотел: большой дом, землю под выращивание овощей и трав, и мир, который только учится жить мирно. И он сможет стать нормальным. Он вздохнул, подобрал случайно попавшийся на глаза камень и швырнул его куда-то вдаль. Мысли снова вернулись к ощущениям пальцев Микасы Аккерман в собственной ладони. Он держал ее за руку. Снова у Леви не получилось проигнорировать очевидные мысли, и он невольно позволил чувствам разрастись. Черт возьми, он же зарекался не влюбляться, даже не пробовать строить отношения с ней. Леви не идеален для нее; он мог причинить боль, мог сделать что-то не то… И все же правда была перед глазами. Вчера ночью он держал ее за руку, как самый настоящий влюбленный подросток. Он и она против всего мира. Я просто худший. Леви засунул дрожащие руки в карманы. Мир может и мог научиться жить без войны, но вот он, вся его сущность настолько пропиталась борьбой, что признать что-то без нее было невозможным. Сейчас он сражался с собой — эмоции против здравого смысла. И когда это дерьмо прекратится? Я уже схожу с ума. Леви не сразу заметил, как далеко отошел от дома. Луга с бесчисленными травами и цветами казались бескрайними. Солнце скрылось за дымкой зимних облаков. — Чертова погода, — досадливо вырвалось у него. И снова замешательство в собственных чувствах вызвало уже привычную дрожь от раздражения. Но Леви дрожал и от холода, ожидаемого для таких просторов и времени года. Невольно вспомнились времена, когда он жил в Подземном городе, переполненном людьми, как сардинами в бочке, отчего воздух был едва ли пригодным для дыхания. Тогда тоже было холодно, но холод шел от сырого камня стен и дыр в окнах. Здесь было холодно по-другому. И Леви шел, упрямо вышагивая на прямых ногах вперед, получая удовольствие от того, что сейчас он мог быть здесь: на открытой местности, овеваемой безмятежной тишиной. Пускай он не понимает всех своих чувств до конца. Здесь и сейчас они могли просто уступить место наслаждению, которое он испытывал, вдыхая февральский воздух полной грудью. Попадавшиеся тут и там нарциссы и маки напомнили о Микасе. С того дня, когда она ворвалась к нему в комнату, она стала другой. Леви чертовски ей завидовал: как она смогла так быстро приспособиться к новой роли и принять все то, что творилось у нее в душе? Рука потянулась к прекрасным цветам, и через минуту Леви уже собирал их в охапку, выдергивая с корнем. Он выбирал самые красивые бутоны, прикидывая, понравятся ли они ей в новом саду. Леви не разбирался во флористике, но представлял, что нарцисс — идеальный цветок для нее; не потому, что она была самовлюблена, а потому что была вынуждена вырасти настоящим цветком в этом мире мрака и смерти. — Потерялся в океане мыслей? Он уже слышал эту фразу именно от нее. Леви перестал выдергивать цветы и нахмурился, соображая, как ответить. Солгать? Притвориться, что он в порядке? Достоинство не позволяло признаться в том, каким капризным он стал, и в какой ребус превратились мысли и чувства. И все же она была здесь — вступила в его мирное утро без приглашения, незваным гостем вошла в его жизнь. Леви выпрямился во весь рост и не оборачиваясь ответил: — Да. — Эй. Он глубоко вздохнул, еще больше ощущая холод своим телом, и прислушался, что она скажет дальше. Какая-то часть его хотела, чтобы она спросила, нет, даже заставила рассказать ей все, выплюнуть все наружу, но не здравый ум. Он кричал об обратном. Внутреннее сопротивление сделало его непредсказуемым, начисто выбив воспоминание о вечере джаза, когда он столкнулся со своими чувствами лицом к лицу. — Тогда скажи мне это. Леви медленно развернулся к ней. Она уже надела его подарок. Темно-зеленый шарф почти идеально облегал ее шею. Он смотрел на нее, в ее стеклянные глаза, и чудным образом обретал спокойствие внутри. Он сделал шаг навстречу и свободной рукой натянул шарф до носа. Неосознанный жест в попытке остановить ее от разговора, в котором он неизменно потеряет себя. Она чаще задышала, в глазах обозначилось смятение, но он приказал себе сохранять спокойствие. Просто игнорировать это. Неизвестно, кто больше удивился следующему действию Леви. Все той же свободной рукой он выудил их получившегося букета самый маленький цветок и осторожно, почти нежно, заправил стебель ей за ухо. Слова, которые рано или поздно предали бы его, вырвались наружу: — Ты так важна, Микаса. Ты важна мне. Ничто бы на свете не заставило его произнести эти слова сейчас вслух. Его лицо приняло обычное бесстрастное выражение, и он двинулся обратно к дому, игнорируя боль от пустоты в груди, которую создал сам же, и ее голос, выкрикивающий его имя. Проще было сделать вид, что ничего не было.

МИКАСА

Она хандрила в своей комнате, когда по крыше застучал дождь. Глаза оглядывали стены, которые она недавно перекрасила, и всем телом ощущала накатившую усталость. Было пять утра, но она уже проснулась и ворочалась на своей большой постели. Почему? Прошло несколько недель с тех пор, как они поселились в новом доме. Последние заказанные вещи уже были доставлены. Она занималась их расстановкой, украшала свою комнату, конструировала конюшню для лошадей, следила за чистотой, совершенствовалась в кулинарии, снова начала читать и время от времени брала в руки набор для вышивания, который Леви подарил ей вместе с шарфом. Но все это было отвлечением от постоянного чувства тревоги, поселившегося в груди несколько недель назад. Со вздохом Микаса потянулась за шарфом, аккуратно сложенном на тумбочке и в очередной раз задалась вопросом, что она сделала тогда не так. За эти недели Леви отстранился. Она поняла это, когда он не откликнулся на свое имя, а потом стал избегать ее. Сперва она решила, что это смена настроения, типичная для угрюмого соседа, поэтому она оставила его в покое, уверенная, что это скоро пройдет. Но дни шли, и он отдалялся все больше. Когда у нее случалось что-то испортить, разбить или разлить, Леви невозмутимо смотрел на нее, и возвращался к своим делам, ничего не говоря. Совместные трапезы стали большой редкостью. Иногда ему хватало один раз позавтракать или вовсе обойтись чаем за весь день. Она волновалась, потому что понимала очевидное: он недоедал. В те редкие моменты, когда они садились за стол вместе, он съедал все, что она ему положит и, не поднимая на нее глаз, неизменно отвечал: не плохо. Причин она не понимала. Она плохо убиралась? Или невкусно готовила? А может он просто устал жить с ней под одной крышей? От последней мысли по спине пробежали мурашки. Микаса обернула шарф вокруг шеи и нежно прижала его к лицу. Ей даже не представилась возможность поблагодарить его за подарок. Дождь превратился в ливень, когда она поднялась с кровати и спустилась вниз. Пять часов утра, и она уже бодрствует. Дом выглядел пустым, но не из-за отсутствия большого количества мебели и утвари, а потому что она ощущала себя единственной живой здесь. Ее сосед не выходил из своей комнаты. Удивительно, что она ни разу не была у него внутри. Так много забот занимали ее последние дни. Микаса провела рукой по волосам, дотронулась до кончиков, думая о стрижке. Его волосы тоже отросли. Леви был предметом ее мыслей каждый божий день, отказываясь выходить из головы. Дойдя до кухни, Микаса размышляла, какой напиток заварить им сегодня: чай или кофе. К моменту, когда рука уже тянулась к банке с заваркой она знала, что этот засранец победил. Чайник вскипел быстро, Микаса успела приготовить листья мяты и ягоды асаи. Надо проверить, спит ли Леви. По-крайней мере, она будет знать, пить ей чай в одиночестве или нет. Дверь в его комнату была приоткрыта. Впервые, на ее памяти. Это заставило замешкаться на мгновение: стучаться или нет? Наверняка, обвинит в нарочитой вежливости. Не хотелось сталкиваться с ехидством с утра, поэтому Микаса решила тихо заглянуть. Разглядеть что-либо не было возможности, поэтому она вошла и без шума отворила дверь полностью. Стук капель дождя был слышен здесь приглушенно. На глаза тут же попался тускло светящийся торшер. Должно быть Леви поздно лег и даже не выключил его. Комната была почти пуста, не считая большого сундука, шифоньера, торшера и кресла. Кресло. Было трудно поверить, что он в самом деле спал в кресле. Микаса с грацией кошки приблизилась к нему. Света торшера хватало, чтобы разглядеть черты его лица. Он ссутулился, опершись на подлокотник; глаза прикрыты, волосы касались острых скул. Ниже под прямым носом покоился корешок книги, которую он уронил себе на грудь и лицо. Брови были расслаблены, и Микаса увидела на его спящем лице умиротворение, которое не появлялось на нем давно. Леви выглядел красиво, и глупо было это не признать. Саша когда-то заметила это, его красоту и юношеское лицо. Надо же было быть такой дурой отрицая это тогда. Но сейчас быть так близко к нему она призналась себе, что любуется и ни отросшие волосы, ни ужасные шрамы не портили общего вида. Сердце отстукивало бешеный ритм, и Микаса не могла понять, нервничала она, потому что ее могут застукать или потому что она была непозволительно близко к нему. Глаза опустились, взгляд опечалился стоило вспомнить о том, что Леви отдалился от нее. Микаса постояла еще минуту, тщательно запоминая каждый миллиметр его спокойного лица, вспомнила об остывающей одинокой чашке чая внизу и отвернулась. Втайне надеясь, что он позовет ее. Что он не спит, и сейчас попросит остаться. Все также тихо она дошла до двери, размышляя о глупой войне между ними как услышала кашель. Она застыла в нерешительности, ожидая какого-то сигнала к дальнейшим действиям: уйти или остаться. И этот сигнал себя проявил. Хриплый кашель во второй раз вырвался из груди Леви, и Микасу уже ничто не могло заставить выйти из комнаты. Он никогда не кашлял, и это по-настоящему встревожило ее. Как, черт возьми, можно было не заметить красноту его носа? Слишком она залюбовалась и все очевидные признаки болезни списала на неровный свет торшера. Первым делом Микаса подняла книгу, заметив потрескавшиеся сухие губы. Рот был приоткрыт, и Леви явно старался дышать им, а не заложенным носом. Старая привычка проверить пульс никуда не делась, и Микаса перехватила его запястье. Леви тяжело дышал. Микаса откинула челку в сторону и приложила ладонь ко лбу. Он пылал. Этого жеста хватило, чтобы Леви открыл глаза. Уставший, больной взгляд, который он направил прямо ей в душу. Сейчас он спросит, почему она ворвалась сюда без разрешения, зачем трогает его. И все же руки Микасы опустились на его щеки, осторожно поглаживая. — Леви, — тихо произнесла она. — У тебя жар. — Знаю, — сипло ответил он, даже не пытаясь отвести свой взгляд от ее. Злость вскипела в груди. Как можно было довести себя до такого состояния и молчать? Перед кем он хотел выглядеть таким сильным? Ради чего терпеть? — Почему ты ничего не сказал мне? — Глупая, — новый приступ кашля заставил его руку поднести ко рту. — Ты же заразишься. Тыльной стороной ладони она прошлась по его лбу, собирая выступивший пот. Он не любил чужие прикосновения и мог запросто осыпать ее ругательствами, но сейчас это была ее наименьшая забота. Она попросила Леви подождать и направилась за чистыми полотенцами и горячей водой. Микаса вернулась со всем необходим, прихватил с собой лекарства из аптечки первой помощи. Состояние Леви и сильный дождь не позволяли отправиться в город за новыми противовирусными таблетками. Леви неподвижно оставался в кресле, все также сутулясь и не споря. Первые симптомы недомогания появились две-три недели назад, ответил он. У него просто пропал аппетит. — Не могу поверить. Ты просто разнес заразу по всему дому, — Микаса окунала полотенце в таз. — Теперь надо не просто все помыть, а еще и продезинфицировать, — с силой сжав лишнюю влагу, Микаса бережно протерла лицо. Леви выглядел бесстрастно, не давая даже тени намека на то, что творилось в его голове, так что Микаса продолжала, надеясь принести облегчение. — Боже, Леви, ты только посмотри, какой ты горячий! — Спасибо, — ухмылка появилась на его лице, только на секунду, чтобы она поняла, всю двойственность собственных слов. Вздохнув, Микаса от лица перешла к шее. Незаметно нащупала лимфатические узлы, но, к счастью, они не были воспалены. Леви прикрыл глаза. Он не менял рубашку с прошлого вечера. Она понимала, что одежду надо снять, но в горле словно что-то застряло. Кто бы сказал ей, что просить мужчину раздеться будет сложнее, чем рубить титанов. Как всегда, прикусив щеку, когда она набиралась решимости что-то сказать, Микаса с глубоким вздохом выпалила: — Леви… — она схватила воротник его рубашки и стала раздвигать его в разные стороны. — Мне нужно это снять. Надеюсь, ты не против. — Ага, — только тихо ответил он, не открывая глаз. Первый раз ей приходилось наблюдать, как он болеет. Во время войны раны и болезни были другого типа, да и всегда был рядом кто-то еще. И все же, как можно было так безрассудно полагаться лишь на силы собственного организма. Микаса устроилась поудобнее и начала расстегивать рубашку, пуговицу за пуговицей, осторожно, чтобы не коснуться пылающей кожи. Закончив, она попросила Леви прогнуть спину, чтобы снять рубашку с плеч. К большому удивлению Микасы она была лишь едва промокшей и пахла мятой и сандаловым деревом. Руки по привычке сложили одежду аккуратно и оставила рядом с книгой. Запах тела Леви нравился ей также, как и его лицо. Микаса снова погрузила полотенце в таз с водой, отжала и приложила его к груди Леви, игнорируя бешено стучащее сердце и табун мурашек, приятно бегающих по телу. От груди она перешла к косым мышцам живота, а от них к ладно-слаженному прессу. У Леви было не только красивое лицо, но и красивое тело, отчего он выглядел как прекрасное произведение искусства. Он вздрогнул, когда влага коснулась низа живота, и Микаса едва сдержала нервный смешок. Вся эта ситуация была сюрреалистической: так странно было сидеть напротив полуобнаженного и больного Леви. Все посторонние мысли надо было гнать прочь, иначе она никогда не закончит уход за ним как полагается. Она открыла шифоньер и извлекла тонкую майку с длинными рукавами. Одела Леви и поднесла ко рту ложку с горьким лекарством. — Просто проглоти, хорошо? Не раскрывая глаз Леви кивнул и послушно открыл рот. Когда со всеми манипуляциями было покончено, Микаса встала и коснулась его плеч: — А теперь пойдем. — Куда? — Тебе нужно отдохнуть, а на дурацком кресле не выспишься. Делай, что я говорю. Я отведу тебя в постель, Леви. Он наконец медленно разлепил веки, и Микаса поняла, что победила, когда он заерзал, чтобы встать. Неужели это все еще Леви? Нет, того самого Леви упрямого Аккермана скосила лихорадка. А этот позволяет делать с собой все. Микаса проводила его в свою комнату, оправила кровать, удобно взбивая подушки. Ее комната, конечно, не соответствовала его дотошным стандартам, но кто виноват, что в его нет даже кровати. Она накрыла его одеялом, наблюдая, как поднимается и опускается его грудь, и только сейчас поняла, как на самом деле скучала по его обществу, как недоставало их разговоров, даже саркастических замечаний. Микаса в ожидании замерла, понимая, что его надо оставить одного отдыхать и в то же время не в силах уйти. — Микаса, — позвал он. — Ты не принесешь книгу, что я читал? Пожалуйста. Она быстро исполнила просьбу, подгоняемая таким редким словом от него. Пожалуйста. В его комнате она не удержалась, чтобы посмотреть, что за книгу он читал. Она оказалась такой ветхой, что название стерлось с обложки. Пришлось пролистать несколько страниц, чтобы понять содержание. Взгляд зацепился за одну, измазанную чернилами, как будто человек, который читал ее, боролся с проблемой под названием любовь. Потому что именно это прочитала Микаса между строк. «Словом, не в моих силах было оторвать ее, будь то в настоящем или в прошедшем, от всего самого сокровенного в моей жизни». «Да, часто, часто, а может быть и постоянно, я с грустью говорил себе, что люблю без поощрения, без надежды, наперекор разуму, собственному счастью и душевному покою». Леви, почему тебя так сложно понять?