Два одиночества

      Холодно.       Темно.       Отвратительно.       Сукуна откровенно без понятия, на что взъесться: на страшный голод, на непроглядную метель, которая не дает и глаза нормально раскрыть, или на то, что у него расцарапана бочина и кровь не сворачивается. Вся одежда, если это все еще называется одеждой, провонялась собственной кровью и кровью животных: майка и свитер пропитались кровью, шуба покрыта снегом и влажная, а утепленные брюки и шерстяные сапоги с носками можно уже пускать на половые тряпки, — уже хлюпают от скопленного в них снега.       Ему пришлось оставить все свои вещи три дня назад у озера, когда понял, что его спящего хотели утащить лживые русалки. Русалки всегда были известны, как обманщицы, забирающие мужчин на дно ядовитым поцелуем или ангельским пением. Сукуна не дурак, не целует их и не подает руку — только припрятанный нож за рукавом спас от их мерзких рук. Озеро в этом лесу не замерзает, русалки не страдают от пониженных температур, а даже находили в себе высокопарные тона петь Сукуне, каков его сладкий запах и каковы глаза цвета крови. Только Сукуна не расценил такое кокетство, порезал одной жабры и сбежал, потеряв все вещи, кроме охотничьего ножа.       Сукуна не знает, как очутился в этом проклятом лесу.       Промерз до костей как самая последняя тварь. Сапоги с шерстяными носками не помогают, а только хуже делают из-за влажности. Конечности плохо чувствуются — надо срочно разводить костер и отогреваться. И разворошить нору зайца, потому что голод мешает здраво мыслить. Перчатки на руках, порванные до нитки, Сукуна дрожит от холода, и, как истинный охотник, находит нору зайца: в два кратких удара выдергивает зайца из норы из-под толщи снега и вскрывает ему горло, брызгая кровью на снег. Никакой жалости и никакой скорби не может быть, когда на кону стоит собственная жизнь. Задумываться об убийстве кролика впроголодь при метели с нулевым запасом сил — это единственное, что Сукуна делать не будет. У него нет выхода: холод, страх и мрак выводят его выдержку на критический уровень. Сукуну держит в здравом рассудке только небольшой светоч из собственной остаточной магии.       Телепортация — верный путь к самоубийству — Сукуна уже проверял. Все параметры на грани нуля, рассудок болеет на фоне голода, тьмы, одиночества, и в следующий раз грозится или потеряться в межпространстве, или расчленить себя на шесть частей. Или вовсе разойдется на атомы. А Сукуна не горит желанием терять голову. В прямом смысле.       Сукуна повесил зайца за шею на пояс, шипит от боли в боку, пытается прислушаться в тишину леса и треск огня. Мрази и чудища, обитающие здесь, не дают ему ни спать, ни есть, ни искать свободу. На каждом уровне царства живых существ водится свой вид, и на каждой локации Сукуна получает по шее. Зайка истекает кровью, закатив глаза, пачкает собой снег, брюки, ступая за своим убийцей, — Сукуна точно помнит, что здесь была хижина. Но это территория кентавров. И сильно рискует, возвращаясь сюда глубокой ночью.       Выбора-то и нет.       Готов прямо сейчас от бессилия упасть лицом в снег и не просыпаться. Просто потому, что уже не вывозит; просто потому, что уже невыносимо саднит горло от мороза и не жилец с адскими болями; просто потому, что застрял в магическом лесу уже неделю, пытаясь выжить, не понимая, как здесь очутился. Твари чувствуют запах человека за версту, зато друг друга не трогают. Большую часть, которых Сукуна видел только в детских сказках, узнает и помнит предостережения главных героев: «не подходи, не двигайся, прикинься мертвым, обмажься грязью. не дыши»       Но идти вперед. И идет вперед. Да, спотыкается, да, ругается себе под нос и переступает сантиметровые слои снега в страшную метель, но все еще идет вперед, не сдается, не опускает руки. Физически нет никаких сил, а вот психически — силен. Волевой. Никаких препятствий не существует, если цель видит. Он ведь себя знает: никаких тормозов и смуты. Бочина ноет, щупает рану и видит на руке свежую кровь. Кровь совсем не хочет останавливаться, — его явно ранили ядом, разжижающим кровь. Паршиво. Очень блядь паршиво. Отвратительно и хуево.       Он на грани быть сожратым с кроликом наперевес.       Зажимает рану сильнее, щелкает пальцем и выпускает небольшой огонек вперед, изучая территорию на наличие хижины и следов. И оказался прав: прямо в ста метрах стоит та самая шаткая и неуверенная в себе хижина, которая только на божьем слове держится в такую метель. А что может быть лучше прямо сейчас? Сукуна явно не согласен спать еще раз в сугробе снега и отогреваться потом, чтобы не получить обморожение. Победоносно выдыхает, выпуская пар, и возвращает огонек в резерв проклятой энергии — следов зверей не обнаружил — снег идеально чистый. На большее из магии не способен — его энергия на нуле и, используя огонь, только делает себе хуже.       Сукуна врывается в эту хижину, как к себе домой: почти выбил дверь с петель, вваливается через плечо, падает на пол от счастья, и сразу же ногой захлопывает. Все тело ноет, скулит, ломает на части, каждый сантиметр кричит от боли, от холода, от бессилия. Сукуне не лучше, — в голове сплошная каша. Отрывается от пола и чувствует отвратительный смрад, будто здесь кто-то сдох совсем недавно и не обязательно один.       Хижина в один этаж, немного мебели, много пыли и грязи. Во тьме ничего не видит, снаружи воет метель.       Сукуна поднимает взгляд: камин.       Господи.       Моментально подрывается с места, тратит все остатки магии и зажигает камин, — его огонь не потухнет, пока сам очаг огня не вернет себе в тело. Огонь сразу греет, Сукуна от радости улыбается, а тело — переморожено так, будто в морозильнике отсиживался, — хотя, зиму в этом лесу, можно именно так и описать. Моментально смотрит на свою рану при нормальном освещении и ужасается: кажется, ему срочно нужно ее лечить — заразу пропустил.       Уши не чувствуются. Смотрит на свои перчатки: в дырках, лезут нитки. Бросает кролика к камину, быстро снимает с себя промокшую шубу, стучит зубами и падает у камина, пытаясь согреться. Снимает с себя всю верхнюю одежду, скуля из-за раны. Труп истекает кровью, пачкает старые кедровые доски, и подбирает зайку и вешает вверх тормашками над огнем на ржавый совок для углей, чтобы из него вытекла вся кровь.       Сукуна в ужасе. Он ни разу не попадал в такой пиздец, и с трудом переваривает информацию, как остался живой. Порез прямо вдоль правого бока глубокий и не перестает беспокоить. Без понятия, сколько крови потерял по дороге сюда, но ясно одно: анемия и обморожение его настигли без запинки.       Рану надо подлатать как можно скорее. Потому что по запаху крови могут прийти.       У камина лежат бруски. Берет из них самый толстый и закусывает. Там же находит ржавую кочергу, которая уже вся черная и страшная, и, собираясь с духом, нагревает ее над огнем минуту, прижимая рану ладонью. Клыки рвут брусок, Сукуна откровенно не хочет это делать, но по-другому обеззаразить и подлатать рану попросту нет.       Договаривается сам с собой не орать и вытерпеть ношу, считает до трех и прижигает кочергой рану. Брусок трещит от силы укуса, Сукуна от боли вопит, а сердце — таранит ребра, мозг — не выносит такую зверскую нагрузку и боль.       Да, не вывозит болевой шок.       С дивана позади содрогнулась крошка. Кочерга оказывается на полу.       Договориться с собой, как бы не хотел, не получилось.       Потому что Сукуна лежит без сознания.

***

      Сукуна даже знать не хочет, сколько времени прошло после отруба, но понятны несколько моментов: рана теперь не кровоточит, на дворе все также метель и мрак, а камин — горит огнем, кролик — без грамма крови. И пока лежал без сознания, огонь согрел конечности, которые промерзли до самых костей. Тяжело вышел из отключки, будто из комы, но не мог позволить себе долго отдыхать, — пришлось собрать силы — или их крупицы — в кулак и навести небольшой порядок в заброшенной хижине с целью изучить территорию. Считает, что у него нет никакого права отдыхать и устраивать себе отпуск. На ставках горит его жизнь. Или мерзнет.       Разгреб завал на массивном письменном столе, стоящий впритык дивану, и нашел сломанную масляную лампу, пожелтевшую бумагу, точильный камень и много-много мелочевки. Из еды в хижине ничего, абсолютный нуль: ни соли, ни перца, ни лавровых листов или что-то съедобного. Только на деревянном шкафчике стояла пустая стеклянная бутылка без этикетки и вонь из нее жуткая. Сукуна поморщился, удержал рвотный ком и оставил бутылку на своем законном месте. Даже если бы и проблевался, то явно желчным соком.       В гостиной огромный ковер и роскошный большой кирпичный камин. Есть небольшая кухня, ванна, спальная комната. Но спальная заперта изнутри, ее явно что-то подпирает, но у Сукуны нет никаких сил выбивать ногами или магией. Вся хижина не особо надежная, деревянная, и по углам ползают термиты; есть следы мышей. Диван в гостиной — убит в хлам, торчат пружины, а подушки — пропитаны холодом, пылью, плесенью.       Немного смог починить диван, накинув сверху ковер, и только когда закончил с ним, пришел в себя, — рана донимает. Все равно при резких движениях дает о себе знать, а при напряжении грозится опять начать кровоточить; использовать обратную технику не представляется возможным, потому что откинется моментально, если окончательно обнулит свой запас энергии. А такое допускать нельзя ни в коем разе. Вся одежда стоит у камина и сохнет, кроме шубы, которую Сукуна бросил на спинку дивана и капает. Оставил на себе только носки и брюки, потому что температура в гостиной стала оптимальной, чтобы хоть как-то высушить свою одежду.       Судя по всему, Сукуна очень долго пролежал в обмороке.       Сукуна тоже слегка отогрелся и может теперь спокойно, без дрожи и страха, усесться на пол, сорвать кролика с кочерги, взять свой нож и приступить зайку потрошить: внутренности бросает на газету, шею выкручивает, хвост — отрезает. В комнате стоит небольшой смрад крови и дичи, но ничего. И не такое терпел.       Пальцы все еще не слушаются. Видимо, до сих пор не успокоились связки, но это никак не мешает свежевать кролика, сдирать с него кожу и насадить на кочергу, как на шпажку. Сукуна встряхивает руки от крови, случайно мажет нос. Если бы не толстая шерсть и кровь, то с удовольствием бы сожрал кролика со всем его дерьмом, да запил бы снегом.       Надо как можно скорее выбираться из леса.       Подносит тушку, жарит. Чешет щеку, чувствует щетину. Дерьмо. Сколько уже в лесу? Несколько дней? Неделю? Сукуна не знает. Потерял счет времени, когда попал сюда. И вспомнить причинно-следственную связь не может, потому что не помнит, когда нормально ел и пил. От недостатка питательных веществ его тело сжирает собственные мышцы, а мозг — потихоньку сохнет. Организм, чтобы выжить, сжирает сам себя, — у него обсохли все мышцы и торчат скулы. Исхудал, совсем как скелет на уроке анатомии: лицо стало впалым, торчит слегка позвоночник.       Вертит кролика, подносит к огню впритык, чтобы подпалить остатки шерсти и прожарить ножки. Сукуна слегка успокоился, адреналин окончательно слег, спокойно дышит, но все еще туман из-за обморока. Лишь спустя минут двадцать, когда мясо прожарилось до нужного состояния, Сукуна с животным голодом отрывает ножку, ломает суставы и кусает мясо, аж случайно кость прогрыз. Как же, блядь, вкусно, срань милая.       Спасибо кролику за еще один день в живых.       Сукуна объедает первую ножку до нуля, забрал хрящики и облизал кость, и отбросил ее в сторону. Блядь, Сукуна не привык к свежему вкусу дичи даже спустя долгий срок выживания в чертовом магическом лесу и явно не хочет даже запоминать этот ужасный аромат, ужасный вкус и шерсть в зубах. Он хочет роллы тэмпура, ремен, дайфуку и онигири… а не блядь кролика, которого сам и убил.       Он никого и ничего не хочет запоминать из этого ублюдского леса, который травмировал его на всю жизнь.       Приступил ко второй ножке, также поедая слепо и жадно, будто кто-то отберет. Забирает все мясо, не жует, сразу в топку, еле успевает губы протирать и подбородок. Слишком голодный. Слишком уставший. Он бы прямо сейчас не отказался от свежих овощей, от острых приправ и горячего бульона, который, кстати, как раз сварит из костей, — на кухне нашел маленькую кастрюлю. Сукуна бросает вторую косточку к первой. В ушах треск хрящиков.       Сукуна ест неаккуратно, голодно, дико.       Как тот самый зверь, что с ним в одной хижине.       Сукуна слышит дублированный треск хрящиков. И это не его хрящики. Что за хуйня?       Застыл, сжал клыками кость, прислушивается: кто-то совсем рядом, прямо у дивана, шумит и грызет брошенную кость. Это не камин, не галлюцинация, не мираж, не игры разума и не вой метели за окном.       Сукуна слышит звуки чужой челюсти, которая ломает кость. Слышит шорох шерсти, скрип досок, быстрое, загнанное дыхание. Кто-то в хижине. Прямо за диваном.       У него нет выбора: Сукуна оборачивается медленно, не резко, чтобы не спугнуть источник звука, не меняя позы. И замечает перед собой непонятное нечто: черное, с мордой собаки, с острыми клыками, которые дерут кости; с золотыми яркими глазами, поджатыми ушами, с длинными когтями на лапах. Сукуна застывает, пытаясь понять, нападет ли прямо сейчас, но гончая замечает пристальное внимание на себе и застывает в ответ.       Сукуна понял: ровно в двух метрах на него смотрит дикий пес. Большой, черный и голодный дикий пес.       Страшнее обычного зверя может быть только голодный зверь.       И этот зверь никуда не уходит.       Треск костей прекращается.       Гончая смотрит на него. Сукуна смотрит на нее.       Оба пытаются понять, кто решится напасть первым.       И Сукуна оказывается решительнее: бросает кролика на пол, хватает кочергу и швыряет в гончую. Она реагирует моментально, прячется за диваном и начинает громко скулить, словно хочет прекратить драку. Сукуна игнорирует вопли и делает из огня длинный ярь и собирает себя в кулак; гончая от страха залаяла, пугается огромного человека с огненным копьем в руке и отбегает в сторону кухни, стоило Сукуне замахнуться и промазать.       Сукуна не понимает лишь одно: почему она не атакует?       Копье встревает в дерево, но не оставляет следа, и деревянная хижина не загорается. Сукуна не в лучшем состоянии, чтобы влезать в драку с жителем леса, но, подумал, что сдастся только после боя и подбирает копье, и вдруг замечает, что он задел ее хвост. Гончая начинает скулить на всю хижину от тления хвоста и истерично сбегает на кухню, в надежде сбежать через черный ход или заколоченное окно. Но ни тут, ни там, спасенья нет, и Сукуна настиг ее с длинным ярем в руке, с огненным ярем в руке, который никак не ранит его, — несомненно, но манипуляции с магией истощают Сукуну не хлеще беговых марафонов.       Гончая забивается в угол сломанных кухонных шкафчиков, где хранились бы крупы, и Сукуна тут же удлиняет ярь на десять сантиметров, и наконечник оказывается в двух от ее черного мокрого носа. Ее золотые глаза тут же залились животным ужасом, не понимая, откуда здесь маг, способный манипулировать огнем, и в ответ лишь забивается в угол сильнее. Сукуна не спешит нападать по одной причине: незнание, почему не нападает, а убегает.       И такое поведение для тварей отсюда — аномалия.       Сукуна замечает: ее хвост тлеет. И он может с удовольствием заставить ее загореться, стоит его пальцам щелкнуть.       Поэтому он поднимает руку в щелчок, второй угрожая ей копьем, и думает, стоит ли ее убивать, потому что явно утомится сдирать с нее шкуру. К тому же, она — тощая.       — Тише-тише-тише, тише, сиди смирно, тише. — перебивает ее громкий скулеж. — Не дергайся… не дергайся, если ты не хочешь стать моим двойным ужином, ладно?       Сукуна укорачивает копье, но щелчок не убирает.       — Хватит скулить, эй, хватит…       И Сукуна замечает ее главное отличие из всех тварей, которые видел здесь: на лбу три красные точки, соединенные между собой. Это не просто собака.       — Ты не нападаешь первой и не выглядишь, как волк… ты боишься меня.       Гончая вжимается в угол сильнее.       — Ты… ты понимаешь, о чем я говорю?       Гончая хвостом бьет по шкафчику, оглядываясь и на Сукуну, и на наконечник копья, который смотрит прямо промеж бровей.       Сукуна же начал медленно вести большим пальцем по среднему, ведь видит, что взгляд у нее абсолютно вникающий и понимающий. Щелчок — и хвост сгорит.       — Если не ответишь — сдохнешь.       И гончая в скулеже и боли положительно Сукуне кивает.       Сукуна впервые разговаривает с кем-то, кто ему ответил. И не просто кто-то, а чертова гончая.       Одиночество… Сукуна погряз в нем. И оттого удивляется, жутко удивляется, стоило ей ответить. Забирает огонь с хвоста. Гончая перестала ерзать, поджала хвост, сильнее забилась в угол; смотрит на Сукуну исподлобья печально и удручающе. Псина, которая речь человеческую понимает… Сукуна не перестает этому месту удивляться.       Он бегло рассмотрел ее: абсолютно черный окрас как уголь, длинная морда и неизвестная ему порода, так еще и непонятный тройной символ на лбу. Никогда не видел этот символ, никогда не видел подобных собак, которые понимают целиком и полностью. Ему приходилось от них убегать, прятаться и отбиваться, но никак не общаться.       Видимо, план по потрошению собаки откладывается на неопределенный срок.       Сукуна отходит от нее на два шага, копье не убирает, и глубоко выдыхает.       Гончая замечает страшную рану на боку, но Сукуна тут же переключает обратно внимание на себя:       — Ты реально полностью понимаешь мою речь?       Гончая кивает. Сукуна понял: вид разумный.       — Хорошо, ладно… эм, ты вместе со мной зашла в хижину?       Гончая кивает сначала положительно, а потом — отрицательно.       — Ты здесь живешь? В хижине.       Отрицательно.       Сукуна взвешивает ярь, и видит, что она не успокаивается: грудная клетка ходит ходуном от частого дыхания, хвост дрожит, а глаза — боятся. Тихо поскуливает, но пытается контролировать вой.       — Я не убью тебя, успокойся, — гончая хотела бы, да не может. — Я сделаю тебе больно, очень больно, если ты тронешь меня. Все боятся огня, и ты — не исключение. Так что, ответь на вопросик: разговаривать умеешь?       Гончая хмурится. И не отвечает.       — Ясно. Не умеешь, — Сукуна становится полубоком, показывая, что ей можно пройти к нему в гостиную и перестать вжиматься в угол. — Я с легкостью могу тебя обезглавить, если ты укусишь меня или подерешь шубу. Так что, предупреждаю: мы переживем с тобой метель, согреемся, и разойдемся. Усекла?       Она не сразу, но положительно кивает мордой, поникая взглядом.       Сукуна впервые видит такую собаку: идеально черная, не нападает первая, не клацает зубами и не шаркает ногтями, — даже хвост не стоит столбом, а только поджатый или расслаблен. Глаза золотые, очень золотые, прям как чеканная монета, и с предосторожностью пропускает ее в гостиную. Сукуна хмыкает, растворяет в воздухе копье, и оно распалось красными икринками. Гончая оглядывается— и Сукуна смотрит на нее в ответ.       Проходит вместе с ней и усаживается обратно на пол, к недоеденному кролику, и гончая, зажимая кроличьи кости в зубах, испуганным взглядом спрашивает его, можно ли пододвинуться ближе к огню.       — Чего тебе? — спрашивает, и она стреляет взглядом на пламя огня. — Камин? Двигайся, если ты промерзла. Могу огня добавить. — и стреляет небольшой огненной стрелкой, добавляя жару.       Обстановка, по мнению Сукуны, довольно напряженная. Во-первых, с ним в комнате непонятная гончая, которая похожа на блядского волкодава по размерам, а во-вторых, именно этот волкодав не проявляет никакой агрессии, не нападает и даже не лает, а только будто… служит, подчиняется, пытается притереться к магу. Скорее всего, чтобы выйти сухим из воды. Ну, и живым.       Сукуна наблюдает за гончей, не отводит взгляд, и не может вспомнить, чтобы он где-то видел тройной символ у нее на лбу даже невзначай. Понятно одно: это не оборотень, это не обычная собака, и оно понимает человеческую речь на все сто процентов. Скорее всего, гончая просто заблудилась в магическом лесу, — любой бы заблудился в такую страшную метель. Она прилегла рядом с камином, напротив Сукуны, и обглодает косточки. Сказать честно, Сукуна давно собственную речь не слышал, да и вообще хер знает сколько не строил нормальные диалоги; он давно не имел дело с теми, кто ответит на каждый вопрос и при этом не потребует взамен ногу или руку. Эта гончая… с ней что-то не так. И не может понять, что именно.       Она явно истощена не меньше него, хочет есть и пить, и спрятаться от метели. Сукуна невольно принюхивается — и от собаки не воняет собакой.       Этому лесу нельзя верить. Даже если он тебе предлагает собаку, которая понимает полностью человеческую речь.       Он бы ей доверился полностью, прямо сейчас бы погладил бы за ушком и дал ей имя, несмотря на ее сомнительное доверие, но сам таким доверием похвастаться не может.       Он бы ее простил. Но нет.       И он делает гораздо проще: создает из огня цепь с ошейником, резко встает, и гончая не поняла, как оказалась в ошейнике. Надо быть ко всему готовым.       Цепь Сукуну пробивает через текстуру кирпича камина, чтобы никак не смогла вырвать, и она моментально, сразу же начала скулить и вырываться, натягивать ошейник, который душит, и смотрит жалобно на Сукуну. За что? Она начала паниковать, не понимая, что огонь ее не обжигает. Потому что даже этот параметр Сукуна может контролировать — будет ли огонь гореть, или будет лишь согревать.       Сукуна садится напротив нее на корточки, и его красные глаза прекрасно отражают каминный огонь. Гончая вновь забивается в угол камина и стены, поджимает уши и Сукуна успокаивающе цыкает. Только его успокоение выглядит так, будто прямо сейчас разделает ее на части.       — Итак, советую успокоиться, иначе огонь начнет твою шерсть сжигать, — ошейник и цепь не гремят, как железные, а трещат, как бревно в костре. — Мне просто непонятно, как ты оказалась со мной в одной хижине, не дала о себе знать, так еще и понимаешь каждое мое слово.       Гончая вместо адекватного ответа скулит. Заебала скулить.       — У меня к тебе есть крайне простецкий и очевидный вопрос. Ты обязана на него ответить или да, или нет. Если ты не ответишь — ты сгоришь. Прекрати скулить, я тебе толком не успел ничего сделать, и ты меня скулежом бесишь.       Гончая скулить перестала.       — Это меры предосторожности. Я не хочу тебя убивать, мне же потом с твоим трупом и возиться, — пожимает плечами и встает с корточек, уходя на поломанный диван. — Так что, ответь мне: ты не просто гончая, я прав?       Сукуна клянется: он заметил, как ее мимика преобразилась, если у собак мимика вообще существует.       Она посмотрела на него, потом на цепь, потом опять на него, и дернулась в сторону — цепь прошита через текстуры кирпича и такую магию просто так не разрушить.       Сукуна нетерпеливый. Поэтому кладет подушечку среднего пальца на большой, поднимает руку и привлекает ее внимание на себя.       — Щелчок — и ты сгоришь, как последняя шавка. Отвечай мне, сейчас же.       Щелчок — и она сгорит, как волос.       И гончая на этот раз перестала паниковать, понимая каждый слог Сукуны, и прищурилась. Сукуна будет выпытывать из нее ответы на все вопросы, даже если ему придется ей угрожать и приковывать к камину — ему не составит труда создать еще и намордник.       Сукуна понял, что гончая сделала уже свой выбор. Хорошо, он не будет лениться и сдерет с нее шкуру. Устало закатывает глаза, сомневаясь, что ему нужен друг, придумывает слова на прощание.       Но стоило ему моргнуть, сделать микродвижение в щелчок, как замечает, что от собаки нет и следа. Потому что вместо собаки, прикованной к камину, сидит полностью голый подросток с поджатыми коленями, скрывающие наготу. Подросток. Ребенок. Прямо напротив.       Человек.       Сказать, что Сукуна ахуел — ничего не сказать.       Его глаза расширились от удивления. Нет. Не от удивления — от ахуя.       Перед ним обычный молодой парень с черными лохматыми волосами во все стороны, а по всему телу — следы грязи. Вместо лап с огромными ногтями появились длинные худые руки, покрытые грязью, вместо задних лап — человеческие ноги с пятью пальцами на каждую. У Сукуны образовался жирный ком в горле, не может переварить информацию, как за долю секунды парень смог превратиться из собаки в человека.       Перед ним на холодном деревянном полу, в хижине, в окружении брусков и кочерги, сидит с поджатыми коленями парень. И на его лице поджатые тонкие губы и скучкованные тонкие черные брови. Это точно не затяжной сон?       Перед ним шифтер. Какой мрак.       В облике человека у него голубые глаза; он совсем худой, торчат ребра и ключицы, выпирает кадык и его тело всецело костлявое и бледное. Сам весь длинный, чрезвычайно тощий, грубые черты лица и грязные черные волосы, — шерсть гончей подходит под цвет волос.       Теперь у Сукуны вся мозаика восстановилась, почему от собаки не воняло собакой. Вот почему у нее был вовсе не собачий, а человеческий взгляд и манеры, движения, скулеж.       Сукуна первый не начинает разговор. Бешеный паралич отключил голосовые связки, мозг и язык. Но огненная цепь и ошейник, нацепленные на парне, не распадаются, не дают ему и лишнее движение сделать.       Сукуна уже и не помнит, сколько не видел обычного человека.       — И долго будешь пялиться? — достаточно грубо для собаки с ошейником и с голой задницей. — Ты впервые видишь шифтера в лесу?       Сукуна щурится на парня, но щелчок не убирает.       — Это шутка?       — Где? — искренне и непонимающе.       — Ты… ты блядь издеваешься?       — Не понимаю тебя…       — Какого хуя ты решил превратиться только сейчас? — гнев, злость, негодование.       — Я шел по запаху крови и зайца, и твоей, и я не собирался с тобой контактировать.       — Ты не собирался со мной контактировать, но был буквально за диваном? Не собирался контактировать, говоришь? — удивленно.       — Ты — маг.       — Блядь, и что!       — А магов в лесу не любят. А еще сильнее не любят людей-магов, — парень чешет щеку. — В лесу тяжело встретить магов, особенно такого, как ты. Я боялся твоей реакции.       Сукуна прыснул, скрестил руки на голой груди вместе с ногами.       Такая дерзкая манера речи моментально отрезвила.       — Слышишь, я могу о тебе тоже сказать. Я в лесу хер знает сколько, конечно, но такую наглую псину встречаю впервые. Что ты вообще здесь делаешь в такую погоду!       Парень сильнее нахмурил брови, сжал тиски и выдал:       — Я не собака.       — Да ну? — смеется. — Минуту назад ты скулил и выл от страха, прям как псина.       — Я — гончая. И я не ребенок.       — Сколько тебе?       — Достаточно.       — Ага. А мозгов — нихуя.       Парень демонстративно закатил глаза.       Надо же. Быстро они нашли общий язык.       — Я потерялся.       — Ох, добро пожаловать. Я тоже.       — Серьезно? Ты же можешь фамильяра вызвать, он дорогу найдет.       — А ты мне восполнишь силы, которые я всрал на скитания по лесу? Поделишься проклятой энергией, которой у тебя и нет?       Парень прикусил язык, принимая поражение.       — Ты мне угрожал.       — И это, по-твоему, обидно?       — Ты мог меня убить.       — Но не сделал этого. И не сделаю теперь уже.       — И почему?       — Потому что предлагаю тебе сделку.       Парень вздернул бровью.       — Как тебя зовут?       — Сукуна. Ремен Сукуна.       — Я — Мегуми. — довольно приятное имя, подметил Сукуна. — И что за сделку ты предлагаешь?       Сукуна, почему-то, резко засмеялся.       — Ты сначала решил имя узнать, а только потом про сделку?       — Мне нужно знать, с кем я разговариваю.       — Все псины такие умные?       — Нет. Только я.       Сукуна начинает злиться.       Потому что для пацана, который сейчас не в самом лучшем положении, он ведет слишком нагло. Оттого Сукуна горбится, двигается к Мегуми, и оказывается впритык измазанному в грязи лицу.       Мегуми смотрит в эти красные глаза и чувствует, как сильно от Сукуны пахнет… Сукуной.       — Ты вообще осознаешь, что ты передо мной в блядском ошейнике? Стоит мне захотеть — и я укорочу твой собачий язычок вместе с головой. А могу спалить тебя за считанные секунды, стоит мне пальцем щелкнуть. Выбирай, что тебе больше по душе, если ты продолжишь дальше тратить мое время и силы. Ты вообще знаешь, как разговаривать с людьми, Мегуми?       Мегуми хмурит брови, двигается ближе, и цепь неприятно загремела.       — Сукуна, если ты не заметил, то во мне мало что есть от человека.       Сукуна очень хитро ухмыльнулся, придумывая условия сделки прямо во время разговора.       — Хорошо, нам это на руку. Начнем с того, что тебя монстры не трогают, так?       — Мгм.       — Сделка проста: ты мне ищешь трижды в сутки еду, я восстанавливаю силы и вызываю фамильяра. Он выведет меня отсюда. У тебя же собачий нюх, а значит, не подведет.       — То есть, я должен буду тебя кормить?       — Теоретически, а не с ложечки. Я надумывал съебаться отсюда по утру, но тут оказался ты, Мегуми, и разрушил мои планы. На дворе метель и она явно будет всю ночь и кроличьи норы будут угроблены. У меня не будет сил рыть снег и дальше рвать свои и так хуевые перчатки. Одежде кранты, обувь — мокрая насквозь. Но ты… у тебя толстая шерсть, огромные лапы… с тобой будет все гораздо проще. Сечешь, о чем толкую?       — И с чего ты думаешь, что я буду тебе помогать?       Сукуна засмеялся.       — Если ты не заметил, то я довольно вежливо и благородно покормил тебя кроликом, за которым ты в крысу и шел, — Сукуна откинулся обратно на спинку дивана, расставив широко ноги. — Тем более, ты сам сказал, что потерялся. Логично, что ты тоже хочешь выбраться. Выберусь я — выберешься ты. Ага?       Мегуми, как шифтер, чувствует запах Сукуны даже отсюда: кровь собственная и кроличья, пот, мускус, влага и грязь. И не знает, можно ли доверять человеку, у которого в подчинении магия; стоит ли доверять его открытым позам и тому, что он до сих пор не убрал огненный ошейник с его шеи.       Судя по всему, Сукуна вообще не отсюда и явно не покупал сюда билет, и не знает, как работает конституция леса, — Мегуми, конечно, тоже мало в чем разбирается, потому что потерялся не меньше Сукуны, выискивая еду трое суток, питаясь только падалью и снегом. Зима никого не щадит.       Ясно одно: они оба на грани сдохнуть: у Сукуны ранен бок, у него — голодуха. У них нет выбора.       Мегуми придется помогать Сукуне, если хочет выйти отсюда. Их пути неисповедимы.       Мегуми не собирался с ним контактировать — собирался отогреться, украсть косточки и свалить. Но их кровь он услышал за версту, не понимая, откуда здесь запах человеческой крови.       Мотает головой, выпрямляет одну ногу. Он весь грязный, а во рту все еще немного собственной шерсти. Сукуна уже молча и апатично успел оценить физическую подготовку парня, которой вообще нет. Кости да кожа, морда впалая, зато язык… острейший.       Просто Мегуми одичал. Как и Сукуна.       И так случилось, что два одиночества нашли друг друга.       Мегуми прикусил щеки, кивает головой и оглядывается на окровавленного Сукуну.       — Сделаем так: я ищу тебе трижды в день еду, помогаю выбраться отсюда, а взамен я могу потребовать от тебя любую просьбу.       — Эм… просьбу?       — Да, просьбу, — Мегуми смотрит прямо ему в красные глаза при свете огня. — Все, что я попрошу, ты выполнишь безоговорочно.       Сукуна смотрит на Мегуми. Ищет, где собака зарыта.       Звучит вполне сносно, просто, и дешево.       И Сукуна соглашается на сделку.       Потому что у него от долгого голода едет крыша. И он впервые встречает человека, который еще спокойно строит диалоги, а не истекает трупным ядом или не пытается заманить его в озеро, как русалки. Если, конечно, Мегуми позволительно назвать человеком.       — Договорились. С меня выход и любое твое пожелание, с тебя — трижды в сутки еда.       Мегуми лишь кивает, подтверждая условия сделки и Сукуна тут же кидает ему свою килограммовую шубу, прикрывая тощее юношеское тело, и щелчком пальцев уничтожает цепь и ошейник, — Мегуми, увидев вновь щелчок, напрягся всем телом, но потом Сукуна еще раз доказал, что ему верить действительно можно.       — Прикройся. А то заболеешь.       Мегуми спорить не стал: встал на ноги, оделся, поправил торчащие во все стороны волосы. Сукуна же окончательно расслабляется на диване в тепле, которого не ощущал несколько дней, и на грани упасть в сон, но его тут же простреливает раненный бок и зашипел от боли.       Но, чтобы сконцентрироваться на ране Сукуны, Мегуми зациклен на другом: на мощном запахе от шубы, на запахе, который проникает к Мегуми через нос. У Сукуны мощнейший запах, и он не один, а будто несколько, как самые изысканные и дорогие духи с миллионом оттенков, и Мегуми откровенно не может насытиться этим запахом: пот, мускус, немного едкий, но терпкий. Сильный, дурманящий, уловимый и удушливый. А сама шуба нежная, ласковая, хоть и моментами с ранами, с дырками и грязью, — овчина.       Мегуми нравится этот запах.       Мегуми понял, что именно так перебивало запах крови: Сукуна.       — Я посторожу тебя, — отвлекся Мегуми, смотря на Сукуну. — Поспи, если бок позволит.       — В том и проблема: если позволит.       Сукуна укладывается на диван, точнее, на ковер на диване, и слегка укрывает себе ноги, и искоса смотрит на Мегуми снизу, которому срочно нужно в душ.       — Если ты подумаешь сбежать — я тебя прибью к стене.       — Ага, как скажешь.       Мегуми уже не сбежит, нет-нет.       Мегуми будет полночи нюхать шубу, тыкаться в овчину, слушать сопение Сукуны свернувшись калачиком, согревая не только свои венозные, костлявые руки, но и потрепанную шубу.       Шубу хозяина.