Два одиночества

      И только через пять дней Сукуна понял, что кое-как восстановил силы.       Трижды в день ел, топил снег для воды, кипятил ее в абсолютно прогнившей кастрюле и только через пять дней начал чувствовать себя более-менее вменяемо, а не то, что было, непонятное и с жутким желанием умереть. Конечно, Сукуна сильно хотел, чтобы восстановление не занимало так много времени с пацаном, который играл честно и честно приносил еду сразу на двоих: кролики, мыши, змеи, грибы, ягоды. Мегуми нашел даже рогоз, что для Сукуны стало откровенным открытием в своем немалом опыте блюд — довольно вкусное растение, похожее на камыш, но вовсе не камыш. На более серьезную дичь Сукуна сказал не лезть, чтобы не получить неприятности при условиях, что у них нет никаких сил драться, сбегать, противостоять тварям в лесу, которые без устали патрулируют территории и ищут себе пропитание.       Сукуна был благодарен Мегуми, что он играет честно.       Он приносил домой еду в обличие псины — гончей, — по нюху искал мелких животных и рыл лапами снег, хотя сам боялся не меньше Сукуны здешних жителей. Метель, как Сукуна и предполагал, закончилась только по утру, и это был самый проблемный день в поиске жратвы. Во-первых, потому что все в метровых слоях снега, во-вторых, потому что помимо них, есть еще и другие черти, которые хотят есть, — Мегуми натыкался и на лешего в обличие старого деда, и на хеби, и на Они — все они агрессивно настроены на людей. Твари чувствуют человеческий запах за миллионы километров, убьют и сожрут сразу, как акулы, но Мегуми помог Сукуне с нейтрализацией запаха.       Например в обличие гончей напускал Сукуне в ладонь слюней, чтобы тот себя обмазывал, когда выходит из дома.       Блядь.       Сукуна пиздец как не хотел в этом участвовать.       Самыми страшными, по мнению Мегуми, бывали Они. Они хуже, чем тануки, потому что нападает сразу, не разбирая препятствий, не оставляя и плана на побег, и убивает бесповоротно и сразу. Они — демон, и к нему нельзя подходить — слишком обожает человеческое мясо, чтобы себе отказывать и не полакомиться изысканной едой раз в тысячу лет. И Мегуми знал, вынюхивая снег, что он пахнет Сукуной.       Каждый волос пахнет Сукуной.       Каждое ушко, которое Сукуна чешет в качестве маленькой благодарности, когда принес в зубах горсть калины, барбариса или боярышника, пахнет им.       И Мегуми уже помогал ему с едой только из соображения ласки.       Человеческой руки за ушком.       На спинке.       На шее.       Обычного, слегка хрипловатого «спасибо» или саркастичного «выглядишь, как загнанная в угол собака»       Всего лишь.       Мегуми не имел дело с магами до Сукуны. Не имел дело с человеческой лаской, добротой и с нормальными диалогами, и Сукуна показывает ему все грани человеческого нутра: общительный, самую малость снисходительный, злоречивый, жестокий и непоколебимый. Его характер — бетонная стена, за которой прячется огромное множество секретов и тайн, которые Мегуми хотел бы разузнать и понять, почему его секреты и тайны выглядят именно так и никак иначе. Сукуна шутил, что ему больше косаря лет, что переродился. Мегуми не верил, потому и смеялся, и отмахивался, говоря в ответ, мол, я тогда кошка.       Общая беда их сдружила, несмотря на отвратительные характеры, искаженные этим лесом и страхом, одиночеством, ужасом и тьмой.       Сукуне Мегуми понравился. Понравился своим щенячьим взглядом, невинными рассуждениями и легкой манерностью. Ему явно нет и двадцати, о чем говорит легкая неподкованность и наивность в суждениях. Мегуми о себе много не говорит, ссылаясь, что также потерялся и не помнит большую часть.       А тем более не знает, откуда у него способность превращаться в собаку и быть в ней три недели подряд.       Потому что единственное, что Мегуми знает, это то, что он здесь три недели.       И чтобы перебить свой запах, не вылазил из собаки. И это помогло: твари вовсе его считают за своего, не говоря уже о волках. Но у этого есть и другая сторона: одичалость, полная амнезия в построении диалогов, неумение контактировать и неотесанность. Ему осталось гавкать вместо ответа «да» и ходить на четвереньках. В амплуа человека у него сохраняются некоторые собачьи черты: длинные клыки, горбатость, черные волосы, любовь к сидению на корточках. Только язык не высовывает, хвоста нет и уши не поворачиваются на звук. Сукуна много шутил по поводу его второй, собачьей, личности, но предпочитал пацана не обижать.       Мегуми ему понравился.       А Мегуми Сукуну обожает. Прям как собака.       Сукуна, в свою очередь, зря время не терял: выломал огненным всплеском дверь в спальню, и она оказалась довольно чиста и просторна: огромный шкаф, двухместная кровать и две деревянные тумбочки с обломанными ножками. В шкафу, пока Мегуми был на охоте, нашел для него серый свитер и длинные джинсы, которые явно на пару размеров ему больше, но ему пора было уже найти хоть что-то из одежды, а не только довольствоваться шубой. В принципе, он и не жалуется, что пацан всегда сидит в его шубе у камина и отогревается, но собственная вовсе не помешает, чтобы не быть зависимым. Мегуми принял одежду, но сделал это без восторга. Потому что от тряпок не пахнет так вкусно, как пахнет от Сукуны.       Мегуми, со своим бешеным обонянием, не мог контролировать воздействие запаха Сукуны на себя: его ломало, крутило от недостатка, а при каждой охоте хотелось уже вернуться и тереться об него, об его подранную шубу, упасть к ногам, чтобы хоть еще раз назвал ласковым словом, почесал за ушком и сказал, что ты довольно неплохой парень, мегуми.       Но Мегуми только для него может стать кем угодно. Почти.       Потому что ему доставляет радость видеть, как Сукуне стало лучше. Он стал спокойно делать из огня штуки побольше, держать пламя полчаса к ряду и обрел уверенность в своих силах. Организм стал получать нужное количество элементов, чтобы прекратить себя сжирать, и его рассудок пришел в порядок, но все еще до совершенства далеко; голова стала яснее, физически стало проще, настроение улучшилось. Мегуми, само собой, тоже жрал и пил, и никогда не был обделен, а даже стал получать некое внимание со стороны Сукуны: кипяченную воду для конечностей для отогрева после охоты, нагревал одежду над камином, засыпали вместе и трапезничали. Мегуми всячески пытался Сукуне помочь с раной, но он убедил, что с помощью какой-то там «обратной техники» сможет себя подлатать без ущерба.       Но помимо запаха, который Сукуна источает из себя, он невыносимо красив.       Литые мышцы, глаза, скулы, татуировки по всему телу, длинные пальцы и улыбка — ухмылка — до ушей.       Пятьдесят на пятьдесят вежливый, не жадный, дружит с юмором и чертовски жесток с тварями.       Отчасти терпеливый, черствый, ахереть какой умный стратег, серьезный и умеющий поставить Мегуми на место сразу, если надумает вновь показывать свою наглость и приобретенную грубость.       Сукуна — маг.       Сукуна — человек.       Сукуна чертовски ахуенно пахнет.       А Мегуми… Мегуми просто милый, немного занудный, когда заходят разговоры про лес и выживание.       А еще Мегуми очень хочет понять, каково это — любить.       Например, как сейчас.       У них последняя совместная ночь в хижине, которую слегка успели привести в нормальный вид и обустроить. Они договорились: Сукуна вызывает инугами по утру, выводит их двоих из леса. И все. И все. Их пути расходятся, как в море корабли, они забывают друг друга и больше никогда в жизни не вспоминают об этом лесе, сделавший в их психике сквозную дыру. Ну, договор выполнен, никаких гештальтов, все выжили и невредимы, как, в принципе, изначально и шел разговор. Никаких мелких шрифтов, никаких «но», никаких «а что, если?»       Сукуна сидит на диване в позе лотоса только в майке и в трусах, точит свой охотничий нож точильным камнем, который нашел. Стесняться в такой пиздецовой ситуации Сукуна не будет — не в его характере.       Мегуми, на удивление, нашел под кроватью швейный набор и Сукуна показал ему, как умеет абсолютно отвратительно шить: ну, короче, слюнявишь кончик нитки и вставляешь в ушко иглы. а там уже туда-сюда, натягиваешь, делаешь узел, чтобы не развязалось… запомнил? я сам не умею шить, у меня бывшая этим занималась. Подлатал свитер, носки, на что ниток хватило. И Мегуми, почему-то, запомнил на всю жизнь, как Сукуна сидел рядом на диване, держал свой порванный носок, и каждые пять секунд спрашивал его, запомнил ли хоть что-то.       Да, запомнил.       Запомнил, как его запах менялся по настроению.       Запомнил, как пальцы держали тупую иглу и шили.       Запомнил, как брови хмурились, когда чуть не укололся.       Мегуми запомнил, блядь, абсолютно все.       Сукуна за пять дней сожительства с мальчишкой, с которым спит на одной кровати, с которым делит обеденный стол и камин, не может ответить, привык ли он к нему так же сильно, как Мегуми. Но он может сказать с гордо поднятой головой, что их знакомство стало лучшим подарком той страшной метелью, и после этой встречи изменилось абсолютно все.       Стоит мальчишке в пяти сантиметрах на кровати уснуть, прикрывшись шубой, Сукуна поистине не знает, почему по телу проходят адские искры напряжения.       Почему подолгу смотрит на это белое лицо.       Почему подолгу смотрит в темноте как его тело вздымается.       Почему подолгу проводит рукой по ледяной юношеской коже.       Почему ему это так нравится.       Почему ему так нравится сидеть на диване, точить нож и смотреть на его черную лохматую макушку? Видеть, как греется, сидя на полу скукожившись, потому что вернулся домой буквально двадцать минут назад. Сукуна не до конца осознает сложность ситуации, что ему небезразличен парнишка, способный превращаться в собаку за одну секунду; парнишка, одичалый в лесу и не понимающий добрую часть слов из лексикона Сукуны.       На нем одежда висит, как на вешалке. На Мегуми гуляет цвет огня, всматривается, задумался, не двигается; греет кости после долгой охоты, где смог выловить из озера им двоим на завтрак селедку. Предпочитает кухню Сукуны, а не собственную, и такая простая кухня для него кажется уже невероятно вкусной. Хоть Сукуна ничего невъебенного и не делает.       Правда, он себе чуть мозги не сожрал, когда Сукуна сделал ему бульон из курицы, но да ладно.       Точильный камень оказался не самый нормальный, и Сукуна с трудом вообще разобрался, с какой стороны начать точить. Не самый лучший звук, и Мегуми вовсе не боится, что Сукуна может спокойно воткнуть нож в спину и провернуть вокруг оси.       Сукуна ни разу не подорвал доверие, и Мегуми платит ему тем же.       Но даже если и так, то Мегуми до сих пор о нем ничего не знает. Сукуна толком и не шарит, что именно о себе рассказать, а Мегуми — какие вопросы задавать. Потому что Сукуна произвел о себе не самое лучшее первое впечатление, а Мегуми слишком наивен и верен — как щенок, — чтобы помнить, что Сукуна ковал его в ошейник и угрожал спалить до шерстинки.       Да, наивен.       Мегуми глубоко выдыхает, разглядывает костер, и набирает смелости в кулак.       Если, конечно, это можно назвать смелостью:       — Сукуна.       — Мм?       — Могу задать тебе вопрос?       — Можешь, почему бы и нет.       У Сукуны голос всегда выражает безразличное отношение ко всему, даже к напарнику напротив. Но Мегуми нравится его голос: гнусавый, чарующий, томный и моментами командирский. И Мегуми еще не до конца осознает, что завтра они расстанутся навсегда.       Завтрашнее утро — их последнее совместное утро.       И Мегуми не услышит ни голос Сукуны, ни его огня, ни его шипений от раненого бока, который пообещал поутру вылечить.       Завтра Мегуми последний раз видит эти причудливые татуировки и сильные руки, которые с особой любовью управляют огнем. Скоро Мегуми забудет про человека, который спасет его отсюда раз и навсегда.       Завтра они станут для друг друга никем.       — Какая у тебя была жизнь… до леса?       — В плане чего? Отношений, работа?       — Отношений.       — Ни жены, ни детей.       Мегуми отреагировал довольно… бесстрастно.       — А парни были?       Сукуна смутился, но точить нож продолжил.       — Были. Парочку. Не больше.       — А любил хоть раз?       — Ненавижу это чувство.       В Мегуми что-то перевернулось.       — И почему?       — Знаешь, скорее всего, не само чувство… — все еще точит нож, не придавая важности диалогу. — Просто всех все устраивает, пока все стабильно, а когда привыкаешь к человеку — все становится адом и тебя все не устраивает. Со временем любой из нас привыкает ко всему, даже к условиям, которые ненавидит. Так что я ненавижу не само чувство, а то, что дает оно в последствии — привязанность.       Мегуми откровенно не знает, как к этому относиться.       — А ты быстро привыкаешь?       — Ну, наверное, нет. А к чему ты это?       Мегуми притворно-холодно пожимает плечами, и Сукуна заметил это, сидя позади.       — Мне просто интересно. Мы ведь завтра расстанемся.       — Ох, не печалься, — Сукуна отбрасывает камень с ножом, вытягивается, хрустит позвоночником. — Все не так уж и горестно.       Как бы не было смешно, но Мегуми реально страдает из-за грядущего разрыва.       Потому что, кажется, преданные собаки не любят расставаться со своими хозяевами.       Он привык делить с ним абсолютно убитую кровать: укрывайся подушкой, ну? эм, ладно, не смотри на меня так. бери шубу, перетерплю.       Он привык делить с ним еду, получать одобрения или слушать критиканство: перца не хватает, вина бы выпил. ты не знаешь, что такое вино? совсем мозги особачились?       Он привык быть нужным, привык быть под защитой, когда в очередной раз случайно приведет за собой банши: ха-ха! банши! ахереть! они существуют?!       Он привык получать заботу и добротную дозу ругательств, когда ему приходится тратить свою энергию на обратную технику, чтобы подлечить раны: почему такой неаккуратный? любишь проблемы иметь? в следующий раз не вылечу, затрахал.       Вылечит.       И вылечил. И еще пять раз.       Собаки слишком быстро привязываются к людям.       Мегуми разворачивается, сидя на полу, к Сукуне.       Сукуна смотрит в ответ. Мальчишка слишком смазлив при свете огня.       — Сукуна… мое желание.       Сукуна никак не реагирует, немного напрягаясь.       — Я хочу выполнить его прямо сейчас.       — Прямо сейчас? Я тебя даже из леса не вывел еще.       Да, Мегуми безграмотен, наивен и груб.       Оттого встает молча с места во весь рост, и Сукуна мельком успел оценить его тощие колени; Мегуми закрывает его тенью, на лице сплошной нуль. Мегуми, уже все решив давно, уже давно расставив приоритеты и точки, снимает с себя старый свитер на пол, и черные волосы стали хаотичней.       Сукуна пару раз проморгал. Эм.       И Мегуми сел ему на колени.       И Сукуна задыхается на гласных, видя напротив худую грудную клетку.       — Я хочу потратить свое желание прямо сейчас.       — Что блядь! — ревет Сукуна, взмахнув руками, не осмеливаясь прикасаться к нему. Будто бы его арестуют. — Слезь с меня! Не смешно!       — Мы договаривались, что любое, Сукуна, — в голосе просачивается недовольство. — Я выполнил свою часть сделки и даже больше, так что, думаю, имею право.       — Я не буду трахаться. — категорично.       — А мы и не будем, как ты сказал, трахаться.       Сукуна силой зажимает зубы, надеясь, что сотрет их в ебаный порошок, и опускает руки на диван проиграно. Нужно перевести дух; Мегуми сидит прямо на коленях, давит всем весом, и парочка сантиметров выше — и будет член. Член, который не видел секса очень долго, про который даже думать было блядь тяжело и не вовремя.       Конечно, они договаривались совсем по-другому, но Сукуна опять вспомнил, что, если что-то пойдет не так, то он явно сильнее, умнее, и сможет предугадать шаги мальчишки за десять вперед. Может, он не быстрее и не шустрее собаки, не такой маневренный, но он найдет Мегуми, если что, по следам.       Но… блядь.       Сукуна согласен изменить условия и согласен подарить Мегуми исполнение желания.       Даже если это будет гребаный секс.       Глубоко выдыхает, делает секундную передышку.       — Ладно, хорошо, я понял тебя. — выдохнул; успокоился. — Озвучивай давай.       — Как-то ты не слишком заинтересован в этом.       — Озвучивай, Мегуми. — с нажимом.       — Полностью?       — Полностью.       Довольно сложно, когда дело до этого доходит.       Мегуми мягко улыбнулся, собрал собачью волю в кулак и прикоснулся к напряженному прессу Сукуны нежно, аккуратно. Пресс напрягся, рана отозвалась глухой болью.       — Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью.       Ох, блядство. Любовью, заняться, говоришь.       Сукуна ожидал другое. Немного другое. Хоть и подозревал.       Безусловно, а что же еще загадает одичалый пацан, способный превращаться в собаку? На что именно соглашался Сукуна, когда Мегуми поставил такие условия? На что надеялся? Что Мегуми не воспользуется этим — узнать, каково это — человеческая любовь? Который в душе не знает про милость, любовь, сантименты? Как именно умеет любовь давать жизни вкус, как умеет давать возможность дышать и не играть в поддавки?       Сукуне придется принять это желание. Ведь Мегуми так смотрит щенячьими глазками, что такому отказать противопоказано. Перехватывает тощие запястья, обращает внимание Мегуми на себя, и перехватывает в одну свою, уводя в сторону.       — Хорошо, иди сюда.       Мегуми моментально ползет по ногам выше, в груди колышется сердце, он уже хочет инстинктивно высунуть язык и бить хвостом воздух.       Но Мегуми остается припасть к Сукуне полностью, который знает толкование слова «любовь»       Лишь поэтому, он нежно, словно любя, притягивает максимально пацана ближе к себе за руки, которые все еще покрыты грязью, и утыкается ему в шею. Сукуна слишком долго думал об этом моменте: как он будет пахнуть у сонной артерии, как его тонкая шея будет напрягаться, как кадык при этом будет скакать и как Мегуми потеряет ровное дыхание. Мегуми задрожал, как хвостик трясогузки, и от кончика носа, который горячим дыханием щекочет кожу, легко выстонал. Одна рука держит его две, но не грубо. Чуть ли челюсть не сводит от того и отстраняется, чтобы рассмотреть это смазливое личико и тело, которое совсем не волосатое.       И резко за руки притягивает лицо ближе к себе, сокращая дистанцию на расстояние ресниц.       Им просто было суждено вдвоем на плен, да?       — А теперь честно: ты просто хочешь секса или просто хочешь это именно со мной? — шепот.       Мегуми сглотнул ком, не находя в себе силы посмотреть в алые глаза.       На его коленях слишком горячо. Горячее камина за спиной. Горячее кружки чая, которую Сукуна постоянно заваривает для него.       С Сукуной чертовски тепло чертовой зимой.       — Я не хочу секса — я хочу любви.       — По сути, ты заказал одно и то же.       — Нет, Сукуна, — твердо. — Ты добр ко мне, ты учишь меня новым вещам… я уже и забыл, каково это — разговаривать с людьми. Я забыл, что такое человеческое тепло среди тварей в лесу… я успел привязаться к тебе.       — За пять дней?..       Мегуми молча кивает. Нет сил говорить словами.       Ну, раз нет сил, Сукуна поможет: притянет еще раз его лицо к себе ближе и уткнется носом в грязные черные волосы, начнет втягивать их аромат, отпустит его руки и легко сдавит тонкую шею. Мегуми дрожит и пахнет собакой, грязью, попутным ветром и влагой и Сукуна почему-то откровенно не может насладиться этим запахом, ощущая под пальцами юношескую кожу и бешеную гипервентиляцию. Он ежится в руках Сукуны, без понятия, как реагировать, но не отстраняется, а лишь поддается ближе, теснее, давая Сукуне больше пространства для маневров и манипуляций, — нет, любви.       Просил любви — Сукуна ее дал.       Сукуна бы не за что не подумал, что, потерявшись в лесу, встретит шифтера, который с отчаянием попросит переспать в шаткой хижине при треске бревен в камине. Но это тело, сидящее на его коленях, которое дрожит и само ничего не делает, его возбуждает: как оно двигается, как дрожит, как медлит и как именно провоцирует его член на активацию. Сукуна готов сделать это здесь и сейчас, не разбирая, сколько времени; готов отблагодарить Мегуми за возможность сбежать отсюда и за безусловное доверие, которое родилось чуть ли из неоткуда.       За милые улыбки, которые были большой редкостью. Даже за банши, которые весело разбавляли его вечера. Даже за мелкие ссоры, когда уже был готов щенка подпалить, но в последний момент передумал: потому что ты чертовски наглый щенок, мегуми.       Щенок, пес, собака, Мегуми, пацан — кем только Сукуна его не называл.       Но он мечтал хоть раз назвать его ласково. Даже когда лежал с ним на одной кровати, дышал с ним в унисон и смотрел на его спящее лицо, сложив руки на груди. Мечтал, блядь, понять, почему у мальчишки столько энергетики и почему к этой энергетике так тянет. Это не магия — Мегуми лишен магии — у него в арсенале только способность перевоплощения. Значит, никаких приворотов не делал.       Мегуми кладет свои костлявые руки на плечи Сукуны, и чувствует, какой горячий и напряженный. Все его тело, схожее на скелет, сейчас греется в этих крепких руках, и Мегуми сам склоняется в поцелуй, но Сукуна аккуратно ведет его бестолковой башкой в сторону, чтобы поцеловать в уголок губ. Мегуми передернуло, как от удара молнией.       Мегуми моментально не знает, куда деть свои руки. Сукуна покрывает его лицо невесомыми поцелуями, запоминает эту багряную кожу на вкус, на ощупь, руками зарываясь в эти черные волосы, которым так нужна расческа. Сразу забылось все: где они, что они, как они, стоило Сукуне усесться поудобнее, притянуть Мегуми за бедра ближе и поцеловать прямо в губы, попадая в самое яблочко, и Мегуми от неожиданности выпустил весь кислород из легких. Тонкие, покусанные, теплые.       Мегуми готовился к этому морально. Допускал мысль, что у него получится, но не думал, что сможет.       Сукуна же сохранял здравомыслие. Ради общего блага.       Мегуми проявляет инициативу, чем Сукуну до скрежета возбуждает: судорожно дышит, руками хватает за розовые волосы, углубляет поцелуй, чувствуя, как же сильно Сукуну это заводит. Как бензопилу: пару заводок по рукояти стартера — и уже в действии. Треск камина превратился в непонятные звуки, перемешанные томными вздохами и звуками поцелуев, в которых Фушигуро никак не жадничает. Прелюдии невероятным образом воздействуют на них двоих, ведь Сукуна уже мучается от легкого стояка, который давит в мозг и вынуждает взять пацана, а Мегуми — хочет отдаться своему хозяину сполна. Поцелуи мага слишком горячие, слишком нежные и невесомые, и вся кровь прилила к члену как по выстрелу.       Сукуна целует взасос этот наглый рот, немного склонив головой. Ненасытно целует рот, который на вкус, как собачья шерсть, как дичь, как самый обычный человеческий рот, только с клыками острее. Конечно же, Сукуна чувствует каждую эту мурашку, чувствует сбитое дыхание Мегуми, чувствует, как его лицо и губы горят от прилива крови. Но вместе с этим Сукуна чувствует, какой же Мегуми неопытный. Мегуми превращается уже не в собаку, а в непонятную жижу, об которую забесплатно можно протереть ноги, и сделает это с удовольствием.       Потому что это Сукуна — хозяин.       Мегуми стонет, тает, умирает. Готов сбросить с себя шкуру, когда Сукуна заползает ему в брюки с поясницы. Начал ерзать, стонать в поцелуй, задевать набирающее обороты возбуждение Сукуны, и он клянется: слышит набатом в ушах собственное сердцебиение. Оно граничит с аритмией, вот-вот остановится, и Сукуна ловко переключает все внимание на себя лишь алчным поцелуем и пальцами, которые нашли самую заветную точку.       Мегуми моментально разрывает поцелуй от сюрприза у своей задницы, и руку выставил на грудь, вдавливая Сукуну в спинку дивана. Сукуна довольно скалится, слизывает давление с губ, и думает, где он успел нахуевертить судьбе, раз оказался здесь.       В комнате стало чертовски душно. У Мегуми выступил пот.       — Какие мы недотроги, — язвительно вставляет Сукуна. — Тебе стоит полностью расслабиться.       Мегуми цыкает.       Сукуна же демонстративно обслюнявил два пальца, не разрывая зрительный контакт, и вернул пальцы на задницу. Мегуми закусывает губу до бела, и сразу припадает к Сукуне, обнимая его за шею, вдыхая его сексуальный запах, как необходимый для жизни кислород. Сукуна притягивает его вплотную, и Мегуми чувствует его стояк. Все тощее тело дрожит, а пальцы, два длинных пальца, которые норовят оказаться в заднице, и запах татуированного тела бьет по рецепторам наотмашь.       Мегуми приподнимается, дав Сукуне стиснуть с себя брюки.       И спокойно сам насадился на средний палец, сдавливая теснотой. Руки вернул Сукуне на скулы, приподнимая татуированный подбородок на себя, и палец погружается сантиметром за сантиметром, ощущая нежные ребристые стенки. Сукуну уже от вожделения ведет не по-детски, голова кипит от желания секса и похоти, но не может до конца дать себе раскатать яйца и начать делать то, что хочет, — в конце концов, его попросили любить, а не трахать.       Мегуми обнимает Сукуну, целует Сукуну, стонет Сукуне в уста и насаживается на палец. Со временем пальца стало мало, и добавил второй, безымянный, и гласные сами вырываются наружу, не спрашивая Мегуми разрешения. Одна лишь ласка изводит его нервы до точки невозврата, и Сукуна второй рукой щипает мальчишку за сосок. Слегка оттягивает, проводит пальцами, делая Мегуми исключительно приятно, без боли, — сегодня очень хочется без боли, которой оба натерпелись.       И Сукуна разрывает томное молчание:       — Хочешь знать, чем ты пахнешь?       И Мегуми дернуло так, как не дергало вообще.       — И как же?..       — Ты пахнешь…       — «Ты пахнешь собакой»? — Мегуми хотел в сарказм, но пальцы в заднице дали о себе знать.       — Не-е-ет… ты пахнешь снегом… есть нотки кедра, сандал. — его шепот слишком интимный. — А на вкус ты, как облепиха. Ты так любишь ягоды?..       Блядь, да.       Сукуна задевает простату, и Мегуми стонет у него на коленях, насаживается сильнее, не в силе найти усидчивость. Сукуна проводит языком по торчащему кадыку, по Мегуми бегут мурашки, и он расслабляется полностью, умирая от переизбытка ощущений: костер, руки, Сукуна, болезненное возбуждение и страсть, которая течет по их лбам и телу. Сукуна обожает мальчишку, любит мальчишку, как тот и просил, и второй рукой достал его член, добротно сплюнул и приступил дрочить.       Мегуми от чужих прикосновений на своем члене, который уже протекает от игнорирования, откинул голову к потолку и застонал во весь голос. Его грудная клетка ходит ходуном, рот не закрывается, и Сукуна замечает страшный румянец на его щеках и ушах, и это давит в нем ухмылку.       Мегуми впервые так сильно возбужден — это когда уже не мыслишь, сколько тебе лет и как тебя зовут; это когда в голове нет ничего, кроме яростного желания кончить и целовать партнера напротив до крови.       Мегуми стонет судорожно, рвано, порывисто.       Сукуне его стоны, как мед. На штанах уже образовалось постыдное пятно, но терпеть доставляет даже какое-то удовольствие; Сукуна размеренно дрочит ему, зажимает уретру и задевает уздечку, отправляя Мегуми в какой-то страшный астрал — у него выкручивает все тело от взгляда Сукуны, от его улыбки, от его тела и от его руки на своем же члене, не понимая, как они могли найти друг друга в этом проклятом лесу. Как лес позволил именно им двум встретиться.       Мегуми рефлекторно толкается в руку, пальцы в заднице не перестают доставлять запредельное удовольствие. Каждая клетка тела дрожит и скулит.       — Сукуна… это… это…       — Мгм.       — Не останавливайся.       — Мгм.       — О мой бог… Сукуна, пожалуйста, глубже.       Но Мегуми не будет подавать апелляции.       Сукуна тоже.       И он углубил в него пальцы, заполняя полностью. Хоть и мечтает заменить пальцы членом. Хоть и понимает, что невозможно. Хоть и в курсе, как парень сладок, стоит в очередной раз разогреть простату и заставить его подскочить с места от молнии по нервным окончаниям.       Его член самый обычный; не короткий, но и не длинный; человеческий. Мегуми через полуприкрытые веки смотрит, как Сукуна дрочит ему, и пальцы, задевающие простату каким-то магическим образом, выводят на критический уровень. Сукуне нравится, что он делает, и получает огромную психологическую разгрузку в такой момент слабости, отдаваясь с головой в бурлящий омут под названием Мегуми.       Мегуми, судорожно стона, не понял, как уже кончил Сукуне на пальцы, и как его голова отключилась от яви, пропуская в мозг острейшие импульсы оргазма. От приторности хватает Сукуну за плечо, сжимает, впивается ногтями, оставляет следы и получает в ответ лишь краткие поцелуи в шею, говорящие, что все в полном порядке.       В такой уязвимый момент Сукуна осыпал длинное тело поцелуями: тонкая шея, кадык, который вот-вот разрежет кожу; торчащие ключицы, будто сама кость снаружи; дрожащая грудь, темные соски, вылизывая их с каждого угла, вызывая у Мегуми сорванные крики и мычание.       Мегуми не осознает этого.       По его щекам непроизвольно идут слезы. Мегуми не собирался рыдать — собирался мозг, который никогда не встречал такой ласки со стороны людей — у Мегуми слишком больное прошлое, которое оставило несмываемый отпечаток.       Кажется, Мегуми почувствовал, что такое любовь.       — Сукуна…       Сукуна лишь добивает его оргазм заключительными движениями по члену, и вытаскивает пальцы, встряхивает. Непрошеные слезы тормошат в нем застывшее, убитое, замерзшее напрочь.       — Ты привык ко мне?       Это тот вопрос, к которому Сукуна не то, что бы готов не был — он вообще не ждал подобного.       Сукуна кусает щеку.       Язык.       Щеку.       Совесть.       И не отвечает.       И Мегуми ответа и не дожидался.       И спустился на колени.       Если бы у Мегуми был бы хвост, то он бы сейчас резал воздух, как истеричка.       И на вот это Мегуми потратил желание?       В хижине теперь помимо запаха дерева, сырости и плесени, воняет жарким сексом мага и шифтера, и они пропотели оба, и татуировки Сукуны отблескивают.       Мегуми пропотел еще сильнее и Сукуна чувствует отчетливый запах щенка.       Сукуна пропотел и Мегуми чувствует отчетливый запах хозяина.       Мегуми тянется ближе к этому запаху, к этим татуировкам, и распределяет центр тяжести, устраиваясь на коленях напротив адского возбуждения Сукуны, которое уже видно невооруженным взглядом.       — Ты ведь знаешь, что делать? — между строк, спросил Сукуна, широко разводя ногами.       — Разберусь.       — Удручающе, знаешь.       — Я не кусаюсь, не боись.       Звучит двусмысленно.       Но Сукуна уже сопротивляться не стал и с огромным трудом держит еще себя в руках, когда пятно говорит абсолютно о другом. Расставил ноги по ширине, и огонь с камина покрыл татуированное тело, и капли пота поблескивают. Мегуми иступлено и заторможено после оргазма приспустил трусы и сразу, как голодный пес, припал к члену, который дернулся от свободы и Сукуна надрывно выдохнул.       Мегуми слегка удивился жилистому и ровному члену прямо перед лицом, но виду не подал, сразу пряча эмоции всплеске поцелуев по длине. Поцелуи по головке отдаются Сукуне не то болью, не то блаженством, потому что слишком долго терпел.       Но сейчас, когда Мегуми раскованно играется с уретрой и зажимает ладонью яйца, грозится и вовсе двух минут не протянуть. Это красное лицо и возбужденный взгляд через полуприкрытые веки выматывают его до измора. Откидывает голову к потолку, зажимает пальцами ковер поверх дивана, и машинально поддается бедрами в этот хороший рот.       Мозг Мегуми не успел еще отойти от сочной кульминации, как приходится справляться с настойчивым запахом Сукуны, который оказался попросту блядь везде: рецепторы, воздух, атмосфера, даже на коже. Даже внутри. Даже на члене остался его запах, и обоняние сходит с ума от мириад феромонов, — Мегуми слетает с катушек от дурманящего запаха, упивается им, как собака, и проводит членом по губам, вкушая каждую каплю смазки и пота, оттягивая момент как можно дольше. Сукуна тяжело дышит, сдавленно стонет, получая прекрасные ощущения на своем члене и перед глазами.       Оба в экстазе.       Оба в плену.       И оба доверяют друг другу.       Сукуна аккуратно кладет руку ему на макушку, ласкает масляные грязные волосы, и, не будь Мегуми собакой, то начал бы мурчать. Оба не были в душе два дня, Мегуми вечно чумазый и замусоленный, но это никак Сукуну не смущает и не отталкивает. Сукуне приходится топить тонны снега на двоих, чтобы хоть как-то привести себя в чистоту.       Мегуми слизывает больше смазки, от яиц до головки проводит языком, и из принципа не берет в рот, беся Сукуну до звездочек перед глазами, — его атакуют фантомные судороги по всему телу от вальяжного минета и пацана, который откровенно опьянен его членом.       Эта собачка прекрасно работает языком.       Мегуми вновь утыкается носом, вновь принюхивается, и он клянется: еще чуть-чуть — и потекут слюни, как у собаки Павлова.       — Сукуна, ты бы знал, как сильно ты пахнешь.       Желание кончить у Сукуны возросло до небес от тембра голоса.       — Твой запах немного резкий и сильно мускусный, — Мегуми в плену запаха. — Слегка надоедливый, но у тебя хорошее терпкое послевкусие… но сам на вкус ты, как лягушка.       — Блядь, Мегуми…       Мегуми еще раз лизнул смазки, растер по рецепторам, и провел членом по губам.       — Навязчивый, солоноватый, ароматный и насыщенный… твой запах легко запомнить. Запоминающийся, потому что удушливый. Если бы ты был духами, то тебя бы продавали задорого — не каждый захочет такой смешанный запах слышать.       — Мать твою…       — Я бы хотел с тобой духи, Сукуна, — Мегуми лижет головку. — И я бы хотел попробовать еще на вкус твою…       — Замолчи, Мегуми.       — …сперму.       Сукуна шипит, и его извилины искрят, как фейерверк.       В момент захватывает патлы Мегуми в кулак, вынуждает зыркнуть на себя, как самая послушная собачонка, которая только могла пойти за ним и которая только и будет служить ему и только ему.       Мегуми послушная, испуганная и верная собака.       Мегуми несчастная, бродячая, глупая и ласковая собака, которой и доброе слово приятно.       Сукуна позволяет себе рассмотреть наглые синие омуты, которые совсем черные при тени, и огонь позади тлеет, трещит, и слюна на члене блестит. Но когда Мегуми похрабрел и натянул улыбку, оголяя острые клыки, Сукуна теряет свою хватку и начал действовать по-своему: наотрез и собственнически, пихает Мегуми на спину и усаживается на него сверху, жестко целует взасос, выставляя руки поверх черной бестолковки. Они в двадцати сантиметрах от огня, лежат на пыльном скрипучем полу, в пару сантиметрах не отмытая кровь зайца, и смачно целуются. Нет, жрут друг друга, кусая друг друга за губы и языки, яростно смешивая слюни.       Мегуми ни разу такому не сопротивляется, забывая про всю ласку, и слепо начал Сукуне додрачивать оргазм. Розовые волосы путаются в черных патлах. С кончиков капает пот. Сукуна уже ничего не разбирает, кроме поцелуя и ритмичной дрочки на истекающем члене. Руки сами сжимаются в кулаки. Импульсы гуляют по нервам. Язык гуляет по зубам. Мегуми гуляет по члену. Слезы катятся к ушам.       Сукуна целует щенка так, словно и называть Мегуми так больше и не хочет.       Мегуми целует Сукуну так, словно хочет называть его хозяином.       Сукуна от чрезмерности ощущений дал искру из рук, и Мегуми почувствовал тонкий шлейф паленного дерева.       Сукуна от любви, которую дал, теряет голову.       Сукуна от Мегуми, лежачего под ним, не готов отказаться.       И кончает ему в ладонь, впиваясь в тонкие искусанные им же губы намертво, и Мегуми с удовольствием примет в свой рот животные стоны. Впивается одной рукой в спину Сукуны и проводит ногтями от поясницы до лопаток, оставляя по всей длине красные царапины, и Сукуна боли не почувствовал от слова совсем, попадая именно в пик оргазма.       Это когда на долю секунды умираешь и воскресаешь.       Красные царапины, ставшие новыми татуировками, отзываются лестной болью.       Мегуми собрал всю сперму на пальцы, целуя Сукуну до самого конца, и разорвал их мертвое сцепление губ только чтобы слизать все до капли, пробуя сперму на вкус, как самый дорогой деликатес. Сукуна отупел, не может отдышаться, и от губ тянулась тонкая нить слюны, которая безбожно прервалась спермой.       Сукуна на вкус, как горечь.       Едкая, неприятная, вяжущая. Невкусно.       Сукуна доволен, как слон.       Мегуми доволен, как гребаный пес.       Сукуна переводит дух, как только может, мучается с легкой головной болью от бешеного выброса гормонов и ложится рядом на пол, протирая лицо от жгучего пота. Мегуми поворачивает голову, лениво моргает, рассматривает Сукуну в профиль: тату, красные глаза, влажные ресницы, заросшие бритые виски и гуляющие желваки. На плечах видны его царапины, и Сукуна чувствует их, лежа на полу.       Сукуна поворачивается в ответ — все как в спальне.       Только лицо бордовое, довольное, улыбающееся.       Только глаза, рыдающие омуты, смотрят насквозь.       Только душа открыта нараспашку, доверие — на ладони, голыми руками взять можно.       А потом настоящее ударило по хребту: они, вообще-то, на грани смерти в чертовой хижине в чертовом лесу.       — Я выполнил свою часть сделки? — разорвал треск камина Сукуна. — Ты доволен?       Мегуми ему лениво кивает, не находя силы ворочать языком.       — Я рад.       Мегуми улыбается, Сукуна — глубоко выдыхает.       — Завтра я вытащу тебя отсюда.       Если бы Мегуми мог завилять хвостом, он бы завилял.       Но сейчас Мегуми хочет почему-то уткнуться Сукуне в руку носом и уснуть прям так. На полу. Рядом с кровавой засохшей лужей. Хотя сам не лучше — сам похож на рыдающую лужу, и Сукуна не может больше игнорировать эти слезы: проводит рукой по щеке небрежно, немного задевает уголок рта и мочку, но соленые дорожки стирает.       Все как в спальне.       Мегуми чувствует удовлетворенность, легкость, счастье, но вместе с этим и огорчение, и разочарование, то самое, о чем вещал Сукуна: «просто всех все устраивает, пока все стабильно, а когда привыкаешь к человеку — все становится адом и тебя все не устраивает»       Его все устраивает.       Ведь, кажись, Мегуми уже в аду.       В самом блядском эпицентре.       Где-то там, за сердцем, его личный ад.       Отвратительное чувство томится в груди, живет, начало расцветать.       В комнате слишком сильно воняет собакой. Слишком сильно пахнет Мегуми. А выходить наружу не вариант — они оба пропотели, оба горячие, и оба простудятся, если выйдут из хижины.       Мегуми хотел бы обидеться. Да не может.       Мегуми улыбается, когда вновь в уши ползут слезы.       Мегуми смотрит на Сукуну, валяясь на полу, и вспоминает только сейчас, что это их последний совместный вечер.       Вся наглость пропадает моментально.       Все желание язвить у двоих высыхает за миг.       Сукуна смотрит на слезы. Смотрит на дорожки.       Сукуна отворачивается, втыкает в потолок.       Солнце разгорается за ребрами. У двоих сразу. Одновременно.       Где-то справа от уха слышится сопливый нос.       Судорожные выдохи.       Тихое рыдание.       Прямо на полу.       У Сукуны наворачивается ком в горле.       У Мегуми наворачиваются слезы.       — Тебе облепиху заварить, малой?       Да, пожалуйста.