Два одиночества

      Мегуми чувствует себя так, будто его вспороли и выпотрошили.       Мегуми чувствует себя так, будто ему переломали все лапы и бросили на обочине.       Мегуми чувствует себя… обманутым. Собой же.       И почему-то шея болит, затекли конечности, сдавлена рука и в носу свербит от пыли.       — Эй, просыпайся.       Этот голос скоро забудется. Разбито открывает глаза, осознает, что уснул на пыльном кедровом полу прямо у камина, и переворачивается. Вроде бы движения простые, а доставляют столько боли, сколько не доставляют злые фурии; над ним стоит Сукуна, полностью одетый в свои же шмотки, в шубу. Мегуми морщится, прокашливается, и дергает рукой в сторону, чтобы кровь вернулась в конечность.       Глаза не хотят открываться. Будто бы не выспались, будто бы не хотят всего этого видеть.       — Сколько времени?       — Мне откуда знать?       — Ты же делал солнечные часы или как они там называются? — сонным голосом, лежа на полу.       — Они убиты снегом, малой. — хихикнул Сукуна. — Забыл, что ли, где мы находимся?       Сукуна встает с корточек, подает руку, и Мегуми встает на ноги. Еще раз прокашливается и вновь ему в нос ударяет терпкий запах, который навсегда оставил в мозгу свой пунктик. В хижине относительно темно и, судя по тому, что через заколоченные окна просачивается солнце, на дворе утро и погода не подводит. Пытается быстро сориентироваться, Сукуна отпускает тощую руку, которая должна сломаться при легком дуновении ветра, и отходит ко входной двери.       Мегуми замечает на диване приготовленную на огне селедку, боярышник и парочку стручков рогоза. Один бок Сукуна съел, а второй оставил как раз для него, чтобы смог подкрепиться перед поиском выхода из этого блядского леса.       Мегуми садится на диван, берет в руки тарелку и глаза невольно косятся на Сукуну: красный обеспокоенный взгляд, в котором просачивается усталость и бешеное намерение суициднуться. Конечно, не в прямом смысле, потому что у Сукуны слишком огромная воля, чтобы заканчивать с этим цирком так просто.       И, тем более, уже убивать себя нет смысла: у него пакт с пацаном, который смотрит на него, как побитый жизнью пес с селедкой в зубах и рогозом. На Мегуми нет свитера, только брюки; спина и плечи грязные из-за пыльного пола, руки слегка дрожат, на щеках немного сажи. Сукуна смотрит на это чудище, складывает руки на груди и облокачивается на дверной косяк. Не может попросту понять, почему не может перестать скользить по нему взглядом.       Почему Мегуми предпочел потратить свое желание на секс.       Нет, не секс — на любовь. Потому что он с ним не разговаривал и не обсуждал ничего после того, как заварил ему облепиху и пошел топить снег, дабы избавить себя от слюней. И от вязкого ощущения чужих слез, будто бы виноват во всем он. Мегуми же предпочел избежать водные процедуры, осушить чай в два глотка и лечь прямо у камина на пол, чувствуя чужой запах на себе. На каждой частичке своего тела, и смывать такое не станет ни при каких деньгах. Неестественный огонь, который грел конечности, убаюкал.       Не согреет Сукуна — согреет огонь. Разница мала.       И Сукуна даже не стал его будить. И не потому, что мразь и оставил ребенка спать на полу, а потому что не хочет вновь видеть его слезы и быть их причиной. Сам не помнит, когда в последний раз слезу пускал, да и не было прям фееричного повода. Ну, Сукуна если и умеет рыдать, то это не рыдания, а злость в слезах, в эмоциях, в кулаках. Грустить и жалеть не умеет — он умеет злиться и ненавидеть.       Но он на Мегуми не злится. И не ненавидит. Что-то питает к нему, но это что-то — хорошо забытое старое; то, что мрачный лес выкорчевал из него, скомкал и выбросил в мусорку.       Сукуна знает точно: его психике пиздец.       — Быстро ешь и одевайся. Я растопил лед, кружка на кухне, если захочешь попить. Сегодня солнце, нет туч, и пора уже выдвигаться. Проблем не должно быть, я так думаю.       Мегуми сразу же припал к рыбе, отдирая мясо от костей руками.       — Ты спал? Ты выглядишь… плохо.       Ну, если быть до конца откровенным, то Сукуна переживает свой невротизм по-другому.       Например всю ночь не спит и пользуется спящим Мегуми, чтобы уйти подальше от хижины в ярости.       И наткнулся на банши. Которой ой как не повезло встретить его. Он филигранно подвесил ее за ноги цепью и срывался на ней от души, не жалея бабу ни чуточку. Визга было на весь лес.       Потому что тоже не хочет расставаться.       Совсем не хочет.       Сукуна закатывает глаза, цыкает на Мегуми.       — Конечно, я спал, тогда нахуя я копил силы для побега? — справедливо, однако. — Только меня не радует, что ты спал на полу.       — Не привыкать.       — Не буду спорить. Но тебе повезло, что мой огонь тебя грел. Ты спал, как убитый.       Мегуми откусывает у хвоста и просто пожимает Сукуне в ответ плечами. Помнит, как прижимался к его теплу, как целовал эти губы и как смотрел в эти глаза; помнит, как эти пальцы, которые сейчас крутят охотничий нож, ласкали его, тискали за волосы, как обдавали жаром на лице. Мегуми все помнит. Абсолютно все и не стесняется этого.       От воспоминаний невесомо улыбается, так, чтобы Сукуна не заметил. И отворачивается, прячет лицо за длинными волосами.       Помнит его вкус, аромат. Рецепторы помнят все, мозг помнит все, инстинкты — тем более.       Мегуми помнит все: «я могу показать тебе токио, могу купить мое любимое вино и угостить тебя. только с предупреждением: я вспыльчивый и могу с легкостью выбить дверь, если невовремя придешь. кстати, люди не любят магов. так что будет странно, если дверь окажется выбита огненным шаром»       Как скажешь.       — Тебе идет эта шуба, если честно. — жуя, прервал томное молчание. — На вид дорогая.       Сукуна оглядел ошарашенно свою овчину, не понимая, в каком месте она нормальная.       — Я ее взял несколько лет назад, не помню, сколько обошлась. Но лучше уже не найти. Это точно.       — До сих пор служит, типа?       — Как видишь. Другая бы меня бы уже нахуй послала со словами «дальше ты сам». Но с такой шубой и с такими страшными повреждениями в городе не покажешься: сочтут за психопата.       — Скажешь, дизайн такой.       — Психопата?       — Ага.       Сукуна показывает большой палец саркастично. Гений мысли нашелся.       — Класс. Лучше не придумать. Заебись.       — Не за что. — улыбается.       Мегуми спокойно доедает рыбу, которая приготовлена просто великолепно, оставляет только хвост и голову на позвоночнике и кидает тарелку на диван. Почему-то у него в горле стоит целый ебаный валун, мешающий нормально глотать и излагать свои мысли, а в голове — непроглядная путаница из тяжелой рефлексии.       От подавленности Мегуми хочет скулить.       Встает на ноги, встряхивает руки и подходит к Сукуне. Он же видит его задумчивость, его синие омуты, которые так нехотя поднимают на него взор.       Сукуна выглядит так, будто виноват во всем именно он и никто другой.       — Ты хотя бы план помнишь?       — «Ты превращаешься в псину и просто бежишь за фамильяром. Ну, и говоришь, кто до меня хочет доеб…», ну, типа, ага, я понял.       Сукуна прыснул, качнул головой от нелюбви Мегуми к нецензурщине.       — Ага, правильно усвоил. Он приведет нас к выходу, но он неразумный. Знает лишь мой приказ и ничего другого. На него начнет нападать любой, кто увидит, так что, да, ты должен предупреждать меня об опасности. И все, дело в шляпе, малыш.       — Звучит небезопасно.       — Почему же? Я смогу защитить тебя, если попадешь в передрягу — моя магия сильная лишь тогда, когда силен мой дух. Ну, и когда моя проклятая энергия выше среднего. Сейчас у меня это все есть и трястись не надо. Твоя задница под защитой, можешь не переживать.       Мегуми воспринял слова о заднице по-другому, но сдержанно кивнул и пожал плечами.       — Ладно. Тогда, дело в шляпе.       — Умница.       Сукуна прячет нож за рукав шубы, отворяет входную дверь и видит, как именно Мегуми на него смотрит: тоскливо, уныло, несчастно.       А потом Мегуми, заметив на себе оценивающий взгляд, натянул полуулыбку, мол, все в порядке. Только за этой полуулыбкой прячет такую боль, от которой хочет вырвать свое собачье сердце.       — О боже, не смотри на меня такими щенячьими глазами.       Мегуми уже не контролирует этот процесс.       Сукуна знает, что именно не оставит его равнодушным: хватает его за талию и утыкается в поцелуй. Мегуми поддался, сразу, будто мечтал о прощальном поцелуе, кладет руки на татуированные скулы и прижимает его ближе; его дыхание, его губы, его тепло и его неистовый напор, его непоколебимость и стойкость, благодаря которым остался живой. Сукуна делает поцелуй нежным, но пылким; чувственным, но многообещающим. И это оставляет от Мегуми кашу, которая требует любовной подпитки еще и еще. Про запас.       Один поцелуй — а так много отдает. Просто встреча губ. Просто невинное касание, но такое значимое, весомое, немаловажное.       Сукуна на вкус, как злая бессонная ночь.       Поцелуй без излишеств, на одном дыхании, со всеми фразами «прощай». Мегуми уводит нос в сторону, целуется совсем как дурак, будто хочет доставить Сукуне не удовольствие, а смех напоследок. Встречается две совершенно разные противоположности, которые стали пленниками обстоятельств и чувств.       Сукуна понимает: погряз в этом дерьме навечно.       Мегуми понимает: нужно придумывать новый план.       Сукуна сам разрывает поцелуй, но и то не сразу, потому что Мегуми шел за его губами.       — Ты не спал. — констатирует Мегуми.       — Спал.       — Лжешь.       — Нет, я просто переживаю.       — Всю ночь переживал? — Мегуми тянет его лицо ближе, принюхивается. — Ты пахнешь баншиями.       И этот момент, Сукуна, не учел. Хотя сам говорил, что его нюх не обмануть.       — Не суй нос не в свой огород.       — Сукуна…       — Между прочим, мне тоже тяжело, пацан, — когда Сукуна переключается в кличках, Мегуми уже знает, когда серьезный тон, а когда — ласковый. — Не смей меня упрекать. Я нормально себя чувствую, расслабься.       — Ты…       — Никаких вопросов. Времени нет.       Мегуми просто молча кивает.       — Ты готов?       Мегуми еще раз кивает, Сукуна забирает огонь из камина, и они выходят из хижины. В лицо ударяет прохладный ветер и пара снежинок, но незначительных. Сукуна поправляет свою шубу, а Мегуми делает печать из рук и превращается в черную гончую, и жалкие, ненавистные брюки, спадают на крыльцо. Солнце вовсе не теплое, внутри гораздо комфортней — да и безопасней, — и снег под ногами все еще хрустит и триггерит незажившую травму Сукуны.       Мегуми сел на задние лапы, и видит: Сукуна делает печать фамильяра, что-то бурчит и существо выползает из его тела, как надувной мыльный пузырь.       Сукуна моментально почувствовал огромный упадок сил, такой, будто вернулся на неделю назад, и инугами зависает, как второй кусочек его души, перед его лицом в виде какой-то мультяшной бело-прозрачной собаки с милой мордашкой и выразительными глазами. Сущность, которая опустошила Сукуну за считанные секунды, ждет его указаний, пока сам он справляется с душевным потрясением, упираясь в колени. Мегуми замечает это, нервничает, забил хвостом и Сукуна вытягивает ладонь, намекая, что я не умираю.       Но быстро пришел в себя и дал фамильяру задание: найти блядский выход.       Песик в мгновение Сукуне миленько улыбается, будто бы они в блядском мультике с веселым концом, и улетает вперед, маневрируя между деревьями. Мегуми моментально побежал вперед, опережая своего абстрактного брата, и вынюхивает землю на наличие следов. Сукуна поразмыслил, что с хуя ли у него фамильяр дрянная собака, но долго этим голову забивать не хотел. Побежал за ребятами по снегу, ненавидя этот лес, как своего самого страшного врага. Мегуми насторожил слух, ищет тварей среди деревьев и кустов, и тут же вдалеке слышит свист Сукуны, что им в другую сторону.       Сукуна делает на запястьях огненные кольца, чтобы не тратить время на создание огня, если на них захотят напасть; бежит за фамильяром, огибая огромные деревья, которые длинною, как двадцатиэтажные здания, и не знает, за кем следить: за своим инугами, который оставляет мыльные пузырьки и тихо счастливо лает — походу он вообще единственный, кто поистине счастлив, — или за своим Мегуми, который успевает теряться по пути, разведывая территорию, — если он найдет чей-то запах, то даст об этом знать скулежом или лаем.       Спустя время, когда уже Сукуна получил второе дыхание из-за злости, Мегуми обнаружил Они. Сукуна тут же приказал фамильяру затянуться обратно в душу, а сами спрятались за деревом в сугробе. Мегуми, уже по привычке и по соображениям безопасности, пускал слюни, у Сукуны перед лицом.       Ну, да. Это перебьет запах Сукуны, но чувствовать на одежде вязкие слюни не хочется. Они — массивный страшный демон с огромными мышцами, красной кожей и длинными рогами, которые пробьют насквозь даже слона. Мегуми их боится просто до потери сознания, и Сукуне пришлось закрыть ему пасть и мокрый нос ладонью, чтобы их не нашли из-за его истерики. Но Они отвлекла фурия, и тут уже началась потасовка за территорию, и они воспользовались шансом и сбежали с фамильяром, которому откровенно насрать на обстановку вокруг себя.       Они заползали и в гору, и обошли два огромных озера, и встретили огромных четырехкрылых ястребов на деревьях, которые, почему-то, Сукуну видели даже через прикрытия, но не нападали. Ястребы красивые, красно-золотистые с длинным хохолком, похожие на жар-птицу, но никак ни Сукуну, ни Мегуми, не трогали, а только наблюдали за ними, как за чем-то непонятным, новым, маленьким с высоты таких деревьев. Видимо, хозяева, что ли.       Сукуна проверять их агрессивность не стал — прошел мимо, держа фамильяра за хвост, из-за чего тот капризничал и кусался. Мегуми шел следом, видя такую красоту впервые.       Мегуми порой находил тушки кроликов, и то ли в шутку, то ли на серьезных щах притаскивал ее Сукуне в зубах: и нахер мне мертвый кролик? где я его тебе приготовлю? с собой возьми — в городе сделаю с овощами, пальчики оближешь! Мегуми уже, как-то, было насрать на кролика, когда Сукуна дал намек на визит в гости.       Мегуми, убегая от Сукуны, наткнулся на ведьму.       И ведьма, почему-то, смотря на Мегуми, и пальцем его не тронула.       Всего лишь сказала: «я могу дать тебе то, чего ты желаешь, в обмен на то, чем ты дорожишь»       Мегуми не успел и слова вставить — Сукуна уже ее спугнул огненным всплеском, угрожая подпалить черные до пола волосы.       Мегуми не сказать, что боялся каждую фантастическую тварь, но не был согласен рисковать и атаковать. Потому что в приоритете сейчас не кровь пускать и не получать баллы за убийства, а собственное выживание. Самые безобидные, кого встретили к северу — простые тупые олени, которых напугать, как два пальца обоссать.       Бежал впереди, рыл носом снег и искал врагов по запаху. Сукуна приказывал жестом фамильяру остановиться, если Мегуми давал знак хвостом. Значит такое лишь одно: пора менять траекторию и обходить стороной. Сукуна, по нраву, ненавидит давать заднюю и не отстаивать свои права, но сейчас не те обстоятельства для демонстрации своей силы и прав — у него огромная общая усталость организма и нервной системы, так еще и фамильяр высасывает остатки, как из трубочки. Его батарейки уже на исходе.       Секс, конечно, помог ему расслабиться. Помогли поцелуи, помог Мегуми, но это никакое не плацебо. Это никогда не будет волшебной палочкой от всего. Просто кончить не вернет ни психику на место, ни рану не подлечит; рану Сукуна залатал, когда Мегуми спал, и теперь на боку красуется шрам, который всячески будет напоминать и об этом месте, и об Мегуми.       Это правда теперь на всю жизнь?       Блядь, да?       Мегуми теперь тоже на всю жизнь?       Почему я думаю об этом?       Почему хочется устроить этому лесу геноцид? Почему привязался, как жалкая дворняга?       И это все, на что способен большой и страшный Ремен Сукуна? Подцепить собачку и начать ей подражать?       Ты ведь никому не повинуешься.       Тошно.       И только спустя шесть часов, сколько Сукуна поддерживал фамильяру жизнь, песик привел его к огромной стене из шипов. Массивная, угрожающая и черная, небо — не видно совсем из-за огромного количества ивы вокруг, — замерсшее траявное болото прямо перед ними. Сукуна не понимает, что это за растение, похожее на виноградную лозу, только с огромным количеством шипов на каждом миллиметре, и не хочет даже проверять, отравленные ли или нет; перед ними предстала огромная арка, обхваченная самыми разными роскошными цветами, что очень контрастирует с окружением и шипастой стеной.       Вход в арку закрыт такими же шипами, стягивающимися в центре. Ясно то, что просто так выйти не даст, и Сукуна измученно падает на снег, чувствуя победу и вкус свободы, вкус Токио, любимых суши, лапши и вина, которого выпьет в одно горло и заснет в окружении пустых бутылок. Святая срань божья, они сделали это.       Если бог и существует, то он отменный мудак, раз придумал это место.       Мегуми виляет хвостом, видит впервые такую… странную, эстетическую красоту растений и природы. Вокруг все поросло папоротниками, сильно воняет болотом, пасет тиной, землей, снегом. Плакучие ивы вокруг, в пятнадцать метров в высоту, пугают своей гремучестью и мрачностью, — ветки мало похожи на ветки — лысые розги, которыми наказывают детей за неповиновение. Сукуне уже попросту насрать, что за ивы и почему здесь так воняет, и огненным выстрелом убивает своего инугами, и он распался на множество белых снежинок и запищал, как собачья игрушка.       Сукуна отблагодарит его, как восстановится полностью. А сейчас начинает истерично смеяться, но не в голос.       Это правда — их ебаный выход выглядит, как ебаная арка?       Мегуми сидит рядом, из облика не выходит. Хвост не виляет, уши — поникли. Золотые глаза стреляют то на Сукуну, то на арку. Но взгляд абсолютно горький.       Сукуна встает на ноги, встряхивает снег и оглядывается на пацана.       — Мы пришли, выползай.       Мегуми отрицательно кивает головой.       — Что?       Мегуми продолжил молчать. Топчет снег, смотрит на Сукуну.       — Ты прикалываешься?       Пятится назад.       — Выползай говорю! — Сукуна довольно вспыльчивый, если того позволяет ситуация. — Поговорить надо! Мы в шаге съебаться отсюда, вылезай, блядь.       Сукуна не понимает, что происходит.       — Не шути со мной. Если бы ты мог в облике псины говорить, я бы не просил тебя перевоплощаться.       Мегуми глубоко выдыхает, кивает Сукуне в сторону и тот понял, что надо отвернуться.       Сукуна отвернулся — какой застенчивый, поглядите, — и по кашлю понял, что вышел из облика. Встает с четверенек на две свои, вновь без одежды, и Сукуна ждет достойных объяснений и шустрого съеба отсюда, пока на их души не пришли твари.       — Ты первый.       — Вместе пошли.       — Нет.       — В смысле нет? Я тебе обещал, что вместе свалим, — довольно спокойно, несмотря на жестикуляцию. — Шуба защитит тебя от колючек, пацан.       Снимает с себя шубу, топит снег под ногами огнем, оголяет омерзевшую трясину и протягивает руку к арке — и шипы расступились перед ним мгновенно. Шуба не пригодится. Убирает руку — и отверстие затягивается вновь плотно, намертво, даже комар не пролетит.       Оборачивается на Мегуми, зная, что он видел реакцию шипов.       Но он так и остался стоять на месте, уводить взгляд и мять снег.       — Не еби мне мозг. Выход перед нами.       Мегуми молчит, отворачивается, а кадык — выдает его с потрохами, — дрожит вверх-вниз.       — Мегуми, пошли отсюда.       Сукуна себя знает: игнорирование только сильнее выводит из себя.       Наверное, лишь поэтому отвечает вполне себе неадекватно: создает всем известный ярь из огня, бросает на землю шубу и кидает ярь прямо в Мегуми, специально промахиваясь, и ярь застревает в дереве торчком; Мегуми и с места не двинулся.       Мегуми не страшно.       Мегуми Сукуну больше не боится. И его магии.       — В следующий раз я не промахнусь, — Сукуна забирает ярь с расстояния, создает новый в руке. — В чем твоя проблема?       В тебе.       Сукуна сокращает дистанцию до минимума, приставляет наконечник к его подбородку. Мегуми смотрит прямо на него, тет-а-тет, и Сукуна отвечает ему той же монетой — непреклонностью.       — Тебе говорили, что швыряться копьями неприлично? — токсично реагирует Мегуми; идет вразрез себе же. — Я же тебе сказал: иди первым.       — Ты, видимо, меня хуево слышишь, — наконечник начинает медленно нагреваться. — Только не говори мне, что ты в хижине забыл свою губную помаду.       Мегуми хотел бы знать, что такое губная помада.       Но Мегуми знает лишь то, что дал ему лес.       — Я не смогу выйти отсюда.       — Если на месте стоять, то да, не сможешь.       — Ты не понимаешь.       — Так объясни!       — Я не могу…       — Ясно. Сделаю тогда все сам.       Сукуна делает гораздо умнее: в секунду растворяет копье, также за секунду делает цепь и оно само обвивается вокруг тела Мегуми. Мегуми не сопротивляется, позволил цепи обвить себя, как змея, зная, что она не обжигает — ведь хозяину доверяет — и Сукуна тянет его к арке. Руками не может сделать печать, чтобы вернуться в облик собаки, и падет на задницу в снег. Артачиться, когда Сукуна тянет его по земле голым, и оба оказываются впритык выходу.       Пакт должен быть выполнен. Даже если он пошел по пизде из-за непредвиденных… мхм… чувств.       Сукуна управляет цепью жестом и она поднимает Мегуми на ноги: его лицо красное от снега на лице. Стирает ее, также, цепью, довольно заботливо, самому не приближаясь к парню, — держит дистанцию на расстоянии двух метров, а то вдруг собачка кусается.       — В чем дело?       — Я из леса.       — Что?..       Мегуми глотает слюну, когда глаза Сукуны округляются.       — Лес — мой дом. Я отсюда и лес не позволит мне выйти вместе с тобой во внешний мир.       Сукуна не знает, чему дать волю: боли, удивлению, потрясению или злости. Или желанию сжечь Мегуми дотла.       — То есть, ты мне только сейчас решил сказать о том, что ты мне нагло пиздел про три недели?       Мегуми молчит.       И это служит положительным ответом.       И это отрезвляет похлеще пощечины.       — Ты мне врешь.       — Ни за что. — качает головой.       — Не-е-ет, ты лжешь, подлец, — Сукуна затягивает цепь уже. — Ты мне говорил, что тоже потерялся… тут уживаются только животные или монстры. Ох, блядь… погоди.       «начнем с того, что тебя монстры не трогают»       Мегуми понял: кажется, дошло.       — Как видишь: я все еще живой.       Сукуну, такое ощущение, вспороли и выпотрошили.       — Тогда зачем все это было? — Сукуна не умеет грустить — Сукуна умеет только злиться. — Зачем был секс? Зачем ты врал? Ты мог сказать все изначально!       — Я… я не знаю, — машет головой. — Я не знаю! Не знаю, Сукуна! Я не знаю, что мной двигало! Человек… я… о мерлин, я не могу тебе объяснить. Ты — единственный человек, которого я повстречал здесь! Мне стало интересно, кто же ты такой, а итог… ты итог знаешь!       Пять дней в никуда.       Этот парень сам не знает, зачем распустил этот клубок.       — Это нихуя не оправдание! Ты мозги мне стираешь!       — Я не вру! Убери цепь, я докажу тебе это!       Сукуна моментально растворяет цепь на искры и Мегуми преподносит руку к шипам.       И они сильнее затягиваются.       Мегуми ближе подносит руку — и шипы лишь сильнее стискиваются, как и вся арка в целом.       Еще уже.       Еще сильнее.       Сукуне не смешно от слова совсем.       Он хочет подпалить шавку, чтобы даже пепла не осталось; он делает ярь и бросает прямо в арку, в надежде подпалить шипы, но огонь тут же тухнет, как спичка. Сукуна обещал, что вытащит его отсюда, но сейчас уже случились условия, к которым никто не был готов. Например, что Сукуна проиграет.       Сукуна проиграл самому себе.       И Мегуми говорит чистой воды правду.       Сукуна отшатывается назад. Хмурит брови. Косится на Мегуми. Тот понимает, что сейчас придется или сбегать, или сбегать. Цепь растворяется, не решается подойти к Сукуне, видя его нестабильность.       — Да ты же… Мегуми, не смей мне говорить, что ты знал, где находится выход.       — Нет, я этого не знал.       — Неужели и сейчас лжешь!       — Почему ты не можешь мне поверить! — и тут Сукуне стало так смешно, что он взорвался:       — Да откуда мне уже знать, что здесь правда! Может, ты тоже очередная ложь? И ранение мое? И ебаные твари, которые ничего от меня не оставили? Ответь мне, если ты хочешь, чтобы я поверил тебе! Давай, рискни!       Внутри Сукуны растет пожар из гнева. Но он позволяет Мегуми оправдаться в защиту:       — Сукуна, я нигде не врал, кроме своего происхождения. Меня могут спокойно казнить, если узнают, что шифтер побывал у выхода. Зверям запрещено даже обсуждать это.       «если ты не заметил, то во мне мало что есть от человека»       — Ты же не зверь, Мегуми… ты же человек. — безнадежно.       — Пожалуйста, Сукуна… иди домой.       — Я обещал тебе.       — Я даю тебе уйти без меня.       — Я не хочу уходить без тебя, что тебе не ясно?       Мегуми не знает, как объяснить стене, что она неправа.       Но он подходит к Сукуне впритык, хватает его за скулы, и тот не отшатывается, не брезгует. Всего лишь злится на него, бесится, как бык на красную тряпку и хочет сжечь его до шкварок, чтобы несло подпалившейся шерстью за версту. Да, Мегуми милый, несчастный, а еще преданная собачка, которая отпускает хозяина в далекое путешествие.       Ведь собаки никогда не знают, вернется ли их человек, когда выходит за ту дверь.       — Сукуна, я счастлив, что нашел тебя. Я был безумно счастлив, когда помогал тебе с едой, чтобы ты смог вызвать фамильяра, — Мегуми держится стойко, спокойно, говорит тихо, вынуждая Сукуну вслушиваться и концентрироваться на милом личике напротив, а не на гневе. — Ты даже не представляешь, какое ты для меня счастье. Пять дней с тобой — и мне хватило, чтобы понять, почему ты так не любишь любовь. Если бы ты меня убил — я бы расстроился.       Сукуна силой сжимает зубы, потому что на грани на него заорать, и Мегуми почувствовал это. Они ведь хотели вместе уйти… вместе.       — Ты мне показал, какой бывает любовь, о которой я всего лишь в книгах читал, которые делают болотники из камыша. Да, ты жесток, своенравный и не уступаешь, но я не выбирал! Я не выбирал, я не выбирал, к кому привязываться за пять дней, Сукуна! Я не выбирал — пойми это и тебе станет проще.       Сукуне больно это слышать. Сукуне агрессивно-больно видеть эти глаза. Кладет руки ему на юное лицо, заползает кончиками пальцев в черные волосы, запах которых запомнил на всю чертову жизнь, и в глазах Мегуми медленно копятся слезы. Опять. Снова.       — Я не врал тебе: я правда заблудился, потому что убежал слишком далеко и началась метель. Она меня дезориентировала. Я не хожу так глубоко в лес, но я правда отсюда, лес — мой дом, я — здешний, а не как ты. Я не могу позволить тебе здесь остаться, и я хотел лишь убедиться, что ты уйдешь отсюда и навсегда забудешь это место. Здесь небезопасно, я не хочу, чтобы ты пострадал еще сильнее. Здесь мой клан: я не один такой, и меня сто процентов уже ищут. Увидят тебя — и я не смогу тебя защитить от сестер.       Ох, господи.       Так ты еще и не один такой?       — Сукуна, я впервые в жизни, благодаря тебе, попробовал жареного кролика и рыбу.       Почему это так злит?       — Я впервые понял, о чем говорят сказки, которые ставят любовь на первое место.       — Гребаные сказки?.. — шепотом.       — Я никогда не забуду наши поцелуи. Тебя никогда не забуду, твои руки, твой голос…       То, что Мегуми собака — само собой разумеющееся. Но, блядь…       Нельзя собакам давать способность говорить, — они умеют доставать мучения.       Они умеют доставлять головную боль.       Мегуми видит невооруженным взглядом: его сейчас подвесят за ноги.       — Не злись на меня.       Ох, легко сказать.       — Я люблю тебя, пожалуйста, прекрати.       Что?       Сукуна не знает, что сделать первым: проткнуть сердце парня копьем, удушить цепью, сжечь его, как волос, или рассечь на семь частей, но Мегуми даже не дает этим мыслям образовываться. Потому что мягко целует в губы, держа за скулы, и Сукуну контузило напрочь. Мегуми держит его лицо, дарует то тепло, к которому Сукуна прикипел всем сердцем, и он чувствует слезы в поцелуе. Они капают на снег, на сапоги, оставляют следы.       Сукуна понимает это, но не принимает.       Сам разрывает поцелуй среди плачущих ив, смакует соленые слезы Мегуми, и парнишка смотрит на него вовсе влюбленным по уши. Сукуна до ужаса не хочет отпускать его, но ложь, которая его окутывала, прямо сейчас перекрывает кислород и здравомыслие; жил с ней пять дней, трахался с ней, делился с ней едой, целовал в губы и чесал ей за ушком и брюшко, шептал нежности и залечивал раны, наплевав на свою.       Делал ли это Сукуна первые дни из нужды? Определенно.       Делал ли это Сукуна потом из-за чувств к Мегуми? Определенно.       Сукуна хочет показать Мегуми, что такое сашими.       А также хочет закопать его, как самую настоящую собаку в палисаднике.       — Раз так, то что ты мне прикажешь делать?       — Идти домой.       — И ты просто так меня отпустишь?       — Я отрываю тебя от себя. И не хочу этого делать. Но так тебе будет лучше.       — Я восстановлюсь…       — Тебе пяти дней отдыха не хватило, чтобы придти полностью в норму, Сукуна. — перебил его мысль. — Этот лес питается тобой. Пожалуйста… уходи.       Мегуми знал, зачем Сукуне помогает. И делал это из благих намерений.       Сукуна понимает это. Мегуми изначально не рассчитывал сбегать с ним, — Мегуми помогал лишь одному из них.       Мегуми стоит абсолютно голый перед ним. Не только внешне — душевно тоже.       Хватает его за руки, что держат зареванные щеки, и Сукуна молча стирает горестные слезы. Как на полу после любви. Как в спальне.       И кратко целует Мегуми в лоб. Мегуми такое поведение не пугает, нет, его мнительность давно похоронена, когда теплые руки Сукуны на теле; утешает его, как только умеет. Как только характер позволяет.       — Кто ведь знал, что зверьки умеют ранить.       Сукуна слышит запах снега.       Опять кедр.       Грязь.       Мускус. Мегуми.       Одно имя — а столько ебаной боли.       В самый последний раз.       Мегуми обнял за плечи, прижал к себе, к груди, к сердцу. Уткнулся носом в шею, испачкал татуировки слезами, очернил собой. Не только тело, но и разум, воспоминания. Сукуна обнимает его крепко, надежно, как самого дорогого человека на земле, которого любит до сердечной боли, до головной боли.       Он прикипел к гребаной собаке так, как не прикипал к обычной собаке.       Мегуми вешается ему на шею, шепчет «прости» как молитву. Будто одним брошенным невзначай в слезах «прости» Сукуне будет достаточно, чтобы закрыть глаза.       Сукуна приближается к его уху в саже, к уху, спрятанным за спутанными волосами.       И неумолимо зажимает в кулак его волосы. И с угрозой шепчет, выговаривая каждый слог с особыми чувствами:       — Я даю тебе три секунды смыться. Превращайся и не озирайся.       Желудок Мегуми скрутился в бараний рог.       — Или я тебя выпотрошу. О чем буду очень сильно жалеть.       Сердце встало.       Это не смешно.       Сукуна выпускает черные патлы и пихает Мегуми от себя, как чумного.       Мегуми падает на задницу в снег, Сукуна создает из огня в руке катану длиной шестьдесят сантиметров. Клинок из огня преобразовывается в идеальную сталь с разводами структуры булата. Взвешивает в руке, переминает в ладони цукуну — рукоять — катаны, смотрит сверху на Мегуми, который медленно ползет по снегу подальше.       По розовой макушке скользят промерзшие розги ивы.       Сукуна идет за ним. Снег под ногами хрустит.       С катаной наперевес.       И стал считать до трех.       Раз: взвешивает катану, проводит по снегу острейшим клинком, и благодаря магии снег в мгновение ока топится в воду.       Сукуна не может его больше видеть. Мелкая прекрасная пакость.       Два: Мегуми врезается в иву позади себя. Сукуна взмахивает клинком, острие упирается прямо в сонную артерию.       Все еще блядь хоть пулю в лоб.       Три: Мегуми ставит печать, превращается в пса и убегает прочь.       Только при этом воет и скулит во все горло, чтобы привлечь тварей на Сукуну.       Катана пропадает из руки, превращается в пепел, забирает энергию. Слышится вой фурий. Взмахи крыльев. Мегуми не оставил Сукуне выбора: придется прыгать в арку.       И арка свободно пропускает его, растворяя шипы, убирая любые преграды.       Моргает, бежит по арке, ловит полную дезориентацию, будто некая магия отключила части его мозга. Открывает глаза и понимает: прямо в физиономию светит что-то очень яркое.       Кажется, прямо в метре от него остановилась машина.       Его выбросило прямо посреди трассы ночью.       Организм Сукуны такое перемещение в пространстве не оценил: из носа пошла кровь и его выворачивает прямо перед незнакомой парой.       И, кажется, ему сейчас придется объяснять этим незнакомцам, как он здесь оказался.       Зря шубу не оставил.

***

      Примерно через год Сукуна устраивается на работу в токийский техникум. И не жалуется: коллектив почти адекватный, зарплата приемлемая, студенты не надоедливые, у него есть личный психотерапевт и постоянные рецепты на таблетки.       С начальством повезло: помогли решить проблемы с документами.       Спустя еще год продает старое жилье и покупает новое, обустраивает его, покупает машину и заставляет подоконники различными растениями и цветами, чтобы была хоть какая-то ответственность возвращаться домой. И почему ему хочется как можно больше растений — даже знать не хочет. Старый дом душил — внутренние демоны затуманивали все возможные сферы жизни Сукуны.       Примерно через два месяца ему выписывают снотворные.       Примерено через год, находит себе девушку, Урауме. Ниже ростом, с окрашенными в бело-красный волосы, с красивыми глазами. Работает с ним в техникуме его лаборантом, младше на два года, и всегда казалась ему симпатичной, но никаких действий не предпринимал — мешали служебные статусы и его психическое состояние. Как-то все закрутилось-завертелось, она сама спросила, не хочет ли Сукуна провести обед за чашкой кофе, и тогда понял: надо действовать. Урауме была с характером: в местах грубая, в некоторых моментах не давала прощения, но с Сукуной было все иначе; она помогала ему во всем, лишний раз спросит, все ли в порядке. Давала ему легкость и амнезию на ужасы, которые пережил.       Сукуна из-за нее мог спокойно пропускать сеансы психотерапевта. Потому что она стала психу заменой. Она умудрилась даже вернуть его к сексу, к которому терял всякий интерес из раза в раз, — его угробленному либидо способствовали еще и таблетки, убаюкивающие нервозы и ночные кошмары.       Но Урауме помогла ему слезть с таблеток. Помогла с ночными кошмарами. Помогла со всем, не требуя ничего взамен. Сукуна был счастлив. Но недолго: примерно через полгода отношений у них ничего не клеится. Так как даже спустя три года с половиной он не может отвыкнуть. И женское тело не помогает.       Шагает по дороге — и видит ту дорогу, по которой Мегуми провожал.       Он рвет с ней безболезненно — ей не хочется боли доставлять. Все-таки, хорошенькая девчонка. Остались друзьями, что вовсе для Сукуны в новинку, — не всегда люди, которые спали друг с другом, хотят оставаться друзьями.       Потом еще через полгода Сукуна находит на улице щенка и забирает себе. Но и этот безобидный щенок не латает дыру в душе. Щенок ведь, по сути, ни в чем не виноват, ни на нем вина держится! Всего-то хвостом виляет, кушать просит и изредка просит прогуляться по улице да в туалет сходить.       Щенок, которого Сукуна подобрал на улице, на которого Сукуна просто смотрел пять минут подряд в подворотне в коробке, дает повод просыпаться по утрам; перешагнуть порог, бросить сумки из магазина, разуться и начать готовить себе еду. Мясо, овощи, заказать суши или вино, которые должны были стать для кого-то открытием, обещанием, нонсенсом.       Только, сколько бы не просил, в человека не превращается и не добывает жратву за просто так. Зато с карапузом можно поболтать, сделать вид, что моя крыша не поехала три года назад, и что я могу только тебе рассказать, какого черта сердце рвется наружу только из-за нездоровых ассоциаций.       Любит ли уличного щенка? Определенно.       Рыдал ли хоть раз? После дождичка в четверг.       Хочет ли трепанировать себе череп? Еще как.       Например, как сейчас.       Заебашил себе прекрасный ужин из риса, жареной говядины и забыл блядь про вино. Щенок как раз где-то спит в гостиной комнате, тихо сопит и не мешает Сукуне заниматься своими делами. Но он знает точно: стоит проснуться — и начнет доставать и греметь в квартире всем, что только достанет. Сукуну тоже достанет. Углы мебели тоже.       Хочет выпить и расслабиться под вино, за которым сейчас пойдет в магазин. Ему, если честно, завтра на работу, обучать тупорылых студентов архитектурной инженерии, но от головной боли ему поможет горсть аспирина и черного угля. Ну, и Годжо, с которым изредка меняется парами «по приколу ну и потому что ты довольно прикольный сукуна»       Накидывает на себя легкую ветровку, засовывает сигарету в губы.       Ага, курить начал.       Потому что не вывозит навязчивых мыслей после такого приключения и не хочет возвращаться к таблеткам. По сути, если бы не начал курить — это было бы удивительнее, чем то, что начал. Не закурить после такого — блядский подвиг.       У него больше психологическая зависимость от процесса курения, от ритуала, чем физическая. Урауме тоже пыталась ограничивать Сукуну в сигаретах, но со временем поняла, что это бессмысленно — ему нужен был заменитель.       Проверяет ключи от квартиры, расчесывает волосы пятерней и открывает дверь.       И тут же его разбивает паралич.       Отвисает челюсть, мозг оцепенел, сигарета падает на пол.       — Обоняние не подвело, прикинь?       Сукуна не знает, почему черномазый пацан, который достает ему по росту выглядит, как Мегуми.       — Это побочные от таблеток, что ли?..       — Ты на таблетках?       — Ты блядь разговариваешь?       — Ты на таблетках?       Сукуна протягивает руку.       И он чувствует это костлявое плечо через куртку. Весь спектр чувств сразу и прямо сейчас. За долю секунды.       — Что… мхм… Как? — на главном вопросе запинается.       — По запаху, Сукуна.       Не по запаху — спасибо ментам.       — Три года…       — Три?       — Паршивец!       Затаскивает в квартиру, прижимает к стене. Нет, это не таблетки.       Это Мегуми. Живой. Влитой.       И мозг Мегуми просто бьется об заклад.       — Как ты выбрался из леса?..       — Ох, не спрашивай…       — Ты…       — Просто поцелуй меня.       Сукуна слишком долго мечтал сделать это, чтобы блядь отказываться.       Похуй, как он выбрался. Насрать, поебать абсолютно!       Щенок просыпается от шума и прибегает на место преступления — Сукуна уже целует Мегуми так, как никогда не целовал, так, как не целовал его целых три ебаных года, вжимая в стену квартиры силой, рукой, плечами, ногой между ног, губами. Мегуми чувствует горький вкус сигарет, и морщится.       А чего он ждал? Что три года его вовсе не поменяют? Не сломают?       Мегуми скучал. Наверное, лишь поэтому углубляет сразу поцелуй, сжирает Сукуну, сжирают друг друга, будто любят.       Сукуне уже все равно и на вино, и на таблетки, и на свои травмы и неврозы.       Мегуми слышит какой-то посторонний шум со стороны гостиной и с трудом разрывает кусачий, напористый поцелуй, и замечает черного маленького щенка, который скользит по паркету и бежит к ним, как угорелый. Прибежал к ногам Сукуны, как к хозяину, и начал тискать штанину и пищать, такое ощущение, а не лаять.       Сукуна потерял контроль над дыханием. Уже и забыл, что у него, вообще-то, есть мелкий друг.       — Черный? — спросил Мегуми.       — Претензии?       — Не, удивлен просто. Назвал-то как? — с щепоткой сарказма.       — Никак. Если ты ждал, что я назову его твоим именем, то ты крупно просчитался, малыш.       Мегуми передернуло. Ох, как хорошо.       А потом передернуло от того, что Сукуна крепко его обнял, обвивая шею руками.       Цепко, страстно, неистово.       — Я скучал по тебе, ты, паршивец мелкий.       Мегуми смеется. Обнимает в ответ. Он все также ахуенно пахнет. Все такой же невероятный.       А Мегуми все еще поражает своими появлениями.       Сукуна из принципа игнорирует щенка, который уже обнюхивает гостя.       На Мегуми новая куртка, новые брюки, новые кеды. От него не пахнет снегом, кедром. От него пахнет городом, тем, что не будет в нем будить плохие воспоминания. Запах не будет — Мегуми будет делать это своим лицом.       — Не сомневаюсь в этом.       — Наш договор все еще в силе?       — Какой договор?       — Вино, кролик… теперь я понял, что ты не шутил, когда говорил, что в душе не ебешь, что такое вино.       — Я с трудом с лифтом разобрался.       — Тебе предстоит еще многое выучить, не переживай так.       — Ты ведь поможешь, да?       — Само собой. Теперь вообще не отпущу.       Сукуна без промедлений взял Мегуми за бедра и в два мига уносит в свою спальную комнату, которая совсем не выглядит, как спальная комната в хижине, которая снится ему в кошмарах ночных. Мегуми утопает на мягкой кровати, на хлопковом покрывале, и также утопает в страстном поцелуе.       От его губ ничего не останется — за него все решили.       Мегуми чувствует легкий запах мяса и, кажется, чувствует знакомую атмосферу дома.       Он попробует кухню Сукуны еще раз и с удовольствием. Также он будет с удовольствием заниматься с ним сексом, а не любовью.       Скучал. Скучал до скулежа.       Сукуна не может контролировать ни себя, ни свои эмоции: в два счета сбрасывает с себя всю верхнюю одежду, сидя на Мегуми, и впервые за три года чувствует, как глаза начинают щипать. Как горло начинает дрожать. Как скулы начинает сводить.       Как он начинает надрываться.       Как эмоции лезут через слезы.       Но Мегуми ничего не чувствует.       Мегуми стирает слезы, целует вновь, шепчет ласковые слова.       Поменялся с ним местами.       Станет ли голова Сукуны яснее? Уже нет.       Даже если он вернулся домой.       Мегуми как-нибудь потом, чуточку позже объяснит ему, как он перешел границу двух реальностей. В более формальной — адекватной — обстановке за двумя кружками чая и, желательно, чтобы Сукуна при этом принял позицию сидя.       Ведь, очевидно, новый план сработал. И ведьма помогла.       Они дадут имя щенку. Наверное. Если не забудут.