Обреченные полюбить.

Думайте о прошлом лишь тогда, когда оно будит одни приятные воспоминания. (Думайте о прошлом, только если воспоминания приятны вам.)

Джейн Остин. Гордость и предубеждение

«Что-то атмосфера какая-то странная», – Касуми задумчиво стряхнула пепел с сигареты, переводя взгляд то с напряженного отца, то на нервного Ойкаву. Мама же, казалось, не замечала напряжения между этими двумя, хозяйничая возле плиты. Саму Касуми к готовке не допустила и, тут стоило бы обидеться за недоверие к своим кулинарным талантам, но сейчас девушка понимала, что со стороны женщины решение посадить ее за стол между этими двумя – было весьма мудрым. Сигарета тихо тлела в подрагивающих пальцах, маленький огонек то затухал, то начинал искриться с новой силой. Родители давно смирились с тем фактом, что их дочь курит, хоть сперва и пытались наставить ее на путь истинный, уверяя, что сигареты сокращают жизнь человека и провоцирую рак легких. С тяжелым вздохом Касуми продемонстрировала несколько иностранных статей, о том, что сигареты сокращают жизнь лишь на 7%, а куда вероятнее, что умереть раньше можно и от столкновения с машиной или невовремя рухнувшей на голову сосулькой. Мать махнула рукой первая, отец еще чуть поворчал, но также забил на пристрастия любимой доченьки, даже сам начал подбирать ей новые сигареты. Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы в петлю не вешалось. – У тебя на стол падает, – заметила Мегуми, бросив озабоченный взгляд на светлый стол и менее довольный взгляд на сидящих за ним. Тихо ойкнув, девушка стерла пепел длинным рукавом рубашки и брезгливо отряхнула ткань. – И все-таки, хоть кто-нибудь нормальным языком может мне объяснить, зачем вы сюда приехали? – Касуми откинулась на спинку стула и качнулась назад, удерживая свой вес лишь на задних ножках. – Не дом, а проходной двор какой-то, – буркнула она, доставая из кармана новый блок. – Свалишься, – справедливо заметила женщина и вздрогнула: – Рейко была тут? – Да, с Рин заходили. Наверно минут за сорок до вашего прихода ушли. – Ох, как жаль, что разминулись, – с досады та всплеснула руками, едва не съездив полотенцем по макушке дочери. – Было бы неплохо устроить семейные посиделки, как раньше. Кстати, как малыш поживает? Сколько ему уже? Пять? – Скоро будет, – Касуми с грустью вздохнула. Она скучала по Шину, но за эти несколько дней произошло столько всего, что она просто-напросто не могла собраться с духом, чтобы посмотреть ему в глаза. Конечно, официально по договору, она являлась сиделкой Ойкавы, а за мальчиком начала присматривать только из-за того, чтобы хоть как-то разгрузить Рейко, которая и без того была вся на нервах из-за сына, а тут еще внук, не проронивший ни слова. Хотя Касуми и понимала, что для Тоору будет лучше видеться с сыном как можно реже, но… Ребенок же не виноват в том, что у родителей не сложились отношения. Хотя, если они дошли до той стадии, чтобы делить с собой постель… Девушка фыркнула, слегка мотнув головой. Дурацкие мысли, разумеется, посещают голову в самый неподходящий момент. Дабы хоть как-то отвлечься, Касуми обратилась к отцу: – Папа, объяснись все-таки, что означает ваш приезд? – Ты считаешь это нормальным, живя в одной квартире со вдовцом? – уточнил он, не глядя на нее. – Началось… – закатила она глаза. – Кажется, мы это уже обсуждали. И причина тебе прекрасно известна. Не вижу смысла разводить дискуссию. Мы оба взрослые люди, как-нибудь разберемся и без вашего участия. – Так ты ему не сказала? – мужчина все-таки отвел взгляд, посмотрев на дочь темными, колючими глазами, с плохо скрываемой тревогой. Мегуми нахмурилась, Касуми побледнела, а Ойкаву, чувствуя что-то неладное, осторожно уточнил: – Не сказала «что»? – О том… – Папа! – яростно воскликнула девушка, вскакивая из-за стола. Стул от столь резкого движения с грохотом свалился на пол. – Дорогой! – О том, из-за кого именно моя дочь пыталась покончить жизнь самоубийством, – резко, холодно, сухо. Касуми горестно застонала, Мегуми хлопнула себя ладонью по лицу, а Тоору застыл, нервно улыбаясь. Хотелось спросить что-то глупое, типа, «это же шутка?» или «ты ведь не могла этого сделать», однако, глядя на Иваидзуми со скрещенными на груди руками, на белесые шрамы, украшающие ее запястья, промолчал. Могла, еще как могла. А еще ей хватило сил не повторить ранее совершенную ошибку. Ойкава повернулся к смущенной от досады девушке, которая безуспешно пыталась скрыться за маской раздражения, и спросил просто: – Зачем? Родители повернулись к дочери, требуя ответа, которого не смогли добиться в тот день и годами позднее. Единственный, кому она призналась во всем, был старший брат, унесший ее секрет в могилу. Касуми вздохнула, откинула с лица растрепанные волосы и спокойно произнесла: – Потому что тогда это казалось единственным выходом, чтобы уйти от боли. Досада, вина, стыд и позор… Хотелось уйти от этого. Мне жаль, что тогда я не смогла рассмотреть всю картину целиком. И мне жаль, что мой необдуманный эгоизм привел к таким последствиям. – То есть, ты решила свести счеты с жизнью после того, как призналась мне? – Тоору скептически выгнул бровь, глядя на девушку под новым углом. Усмехнувшись, Касуми развела руками: – Уж прости, хотелось, чтобы ты узнал и пострадал. – Ты ебнутая? – Что за выражения, Ойкава-кун? – Простите, Мегуми-сан, но у меня не хватает слов, чтобы описать эту ситуацию. – Какая уж есть, – фыркнула девушка, – говорю же, потом только дошло, как это со стороны выглядело. – И тебе вообще было нормально? И Хаджиме знал? – Он скорую и вызвал. – Пиздец. Тоору опустил голову в ладони и замер, обдумывая ситуацию. Касуми переглянулась с родителями, ведя мысленный диалог. На отца глядела с осуждением, Мегуми взглядом обещала устроить мужу «сладкую» жизнь, отец же семейства, если мог ответить дочери вызовом, то против жены был абсолютно бессилен. Всех троих отвлек смех, сперва тихий, но стремительно набирающий обороты, который вскоре перерос в безудержный хохот. - Тоору… – шепнула она, ее брови виновато поползли вверх. Плечи мужчины вскоре стали содрогаться все реже и реже, а из горла вырвался вопль. Словно раненый, пойманный в ловушку зверь, он кричал, плакал от злости и бессилия. Нахлынувшее осознание ситуации накрыло его с головой: семь лет назад все изменилось и все могло измениться навсегда. Приоткрыв рот, хотела было что-то сказать, но лишь отвернулась, не найдя подходящих слов. Она прекрасно помнила тот день, когда хотелось ненавидеть весь мир и себя в том числе. Бегло поздоровавшись с родителями, буквально влетела в свою комнату и, тяжело дыша, сползла вниз по закрытой двери. Медленно, чувствуя, как опускаются руки, как голые ноги ласкает холодный ветер из распахнутого окна. Касуми тяжело дышала и никак не могла надышаться, пространство вокруг нее душило, давило на нее, некогда просторная комната оказалась внезапно маленькой и тесной. Дыша полным ртом, она ощущала крик, застрявший в горле. Кровь стучала в висках с такой силой, что каждое движение органов отдавалось в организме громким гулом, как, когда бросаешь что-то с огромной высоты… Хотелось плакать, но слез почему-то не было. Наверно потому, что она не ожидала такого ответа, не была готова к нему. «Слезы – проявление слабости, плачь так, чтобы никто не видел твоих слез», – часто повторял отец, когда она пошла в школу, и Касуми, будучи послушной дочерью, всегда держалась, даже если горло саднило от рыданий, а глаза застилала водная пелена. Сперва было тяжело, но со временем стало легче… Легче сдерживать эмоции, легче переносить критику, легче смотреть на мир. Никто не знал, как кипит все внутри от переполняющих чувств, как кровоточит сердце от обид, болей и переживаний. Она научилась держать все в себе при других, но даже оставаясь наедине с собой, она продолжала сдерживаться. Боялась быть неудобной, боялась, что если перестанет быть идеальной дочерью, идеальной сестрой, подругой или… кем-то другим, то от нее отвернутся. И если изменит своей «идеальности», то что он нее останется? Одинокая слезинка скатилась по бледной щеке, и Касуми раздраженно стерла ее ладонями. Внезапный порыв ветра, распахнувший настежь окно, заставил подняться. А дождь, хлынувший за долю секунды, намочил подоконник и пол. Прошлепав босыми ногами по мягкому ковру, Касуми зажмурилась, когда большие холодные капли коснулись ее лица. Сердце по-прежнему бешено колотилось в груди, но теперь досаду и боль вымещало чувство, которое она подавляла больше всего, запрятав свою истинную натуру в ящик Пандоры. Ярость. Словно пожар, она обжигала изнутри, заполняя собой каждую клеточку тела. – Ненавижу… – прохрипела она, сжимая в своем кулаке занавеску, ткань, держащаяся на одних только петлях, жалобно затрещала. – Что б тебя! – резкий взмах и тяжелая гардина рухнула вниз, едва не отдавив ей ноги. – Сестра друга? Просто друзья? Маленькая? Да как ты вообще смеешь говорить это после того, что сделал?! Или для тебя норма целовать девчонку младше себя почти вдвое? Черт! – шипя, точно ядовитая змея, Касуми металась по комнате, сминая в руках все, до чего могла дотянуться. – Че-е-е-ерт… – всхлипнув, она упала на колени, судорожно обхватив руками свои дрожащие плечи и подвывая, точно раненый зверь. Хотелось, чтобы ему было больно, так же, как и ей… Хотелось, чтобы он страдал, так же, как и она… Хотелось, чтобы он любил ее, так как любила она… Подняв голову, Иваидзуми обвела комнату затуманенным от слез взглядом. Что же ей сделать? Таблетки? Нет, у нее слабый желудок, столько за раз она чисто физически не сможет съесть. Ее вырвет еще до того, как таблетки успеют раствориться. Инициировать повешенье? В комнате ни ремня, ни даже шарфика, а простыня слишком плотная даже для того, чтобы затянуть ее. Да и где здесь вешаться? На сломанной гардине? Выброситься из окна? Тоже не вариант, внизу такой роскошный куст гортензии, что жалко портить. Тем более, особого вреда это не нанесет, лишь поцарапается. Взгляд зацепился за канцелярский органайзер на столе. А вот нож, которым она затачивает карандаши, вполне сгодится. Лезвие старое, не особо острое, глубоко не ранит, но верхний слой кожи до крови срежет… Решительно поднявшись и все еще хлюпая носом, Касуми буквально подбежала к столу и схватила ярко-оранжевый нож. Щелчок, и лезвие медленно выдвинулось. Подумав немного, девочка аккуратно на цыпочках подошла к двери и слегка приоткрыла, чтобы брат, когда поднимался увидел, если пойдет что-то не так. – Дочь, мы ушли! – крикнула мама, и Касуми услышала подминающиеся по лестнице шаги. Быстро сунув нож под подушку, выскочила навстречу. – Ты что? Плакала? – родительница нахмурилась, коснувшись ее подбородка, аккуратно приподняла голову дочери. – Угу, – Касуми демонстративно шмыгнула. – На Ютубе подборка видео попалась, как котят и щенят истязают… Потом они инвалидами становятся и никому не нужны, а волонтеры деньги на лечение собрать не мо-о-о-огут… – не выдержав, она вновь разрыдалась. Животные действительно были ее слабостью, и спокойно смотреть такие видео она не могла, тратя все карманные деньги в поддержку фонда, надеясь, что Бог смилостивится, а медики окажутся достаточно сильны и компетентны, чтобы спасти крошечное создание, не заслужившее такой жестокой участи. Мама часто-часто заморгала, ей тоже тяжело было видеть и слушать подобное. – Сколько тебе надо, ребенок? – расстегнув сумочку, она достала смартфон и вопросительно глянула на дочь. – Сорок две тысячи, – тут же сориентировалась Касуми, вспомнив, сколько стоит лекарство от лейкоза. Как раз в фонде был последний пост о кошке с данным заболеванием, и не хватало на лечение двух упаковок, а ведь еще место на передержке надо оплатить. Мегуми Иваидзуми вытаращила глаза, но увидев несчастное выражение лица ребенка, все-таки перевела нужную сумму. Довольная таким исходом Касуми тут же отправила деньги волонтеру, отвечающему за кошку. Чмокнув маму в щеку, побежала выглядывать их с окна, чтобы помахать. Еще не отойдя в сторону, услышала голос отца: – В чем дело? Почему глаза на мокром месте? – Все в порядке, очередную зверушку спасали. – Ох, может подарим ей уже котенка? – Надо подумать будет… – дверь хлопнула и уже через мгновение Касуми махала ладошкой уходящим родителям. Рука опустилась ровно в тот момент, когда их машина скрылась за углом. Смахнув с лица остатки слез, Касуми вновь вернулась к подушке и лезвию. Достав нож, девочка села аккурат так, чтобы ее было видно из коридора, набрызгав руки духами, хорошенько растерла. Набрав в грудь побольше воздуха, бросила косой взгляд на часы и, сжав нож в руке, резко полоснула по руке. Внезапная вспышка боли заставила вскрикнуть, а перед глазами заплясали темные круги. Однако, всхлипывая и прикусывая от напряжения губу, она ослабевшими пальцами сделала надрез и на втором запястье. И только поняла, что с левой рукой что-то не так… Кровь не стекала медленно, как она хотела, а буквально фонтанировала из руки. «Артерия! Я задела артерию! – в ужасе подумала она, судорожно и оттого безуспешно пытаясь остановить кровь, но та лишь упорно продолжала литься сквозь бледные пальцы. – Черт! Черт-черт-черт! Не этого я хотела…» Телефон был в сумке, до сумки надо было добраться. Перед глазами стремительно темнело, голова начала кружиться, ибо кровотечение из второй руки никто не останавливал. Едва поднявшись, Касуми рухнула на подкошенных ногах, больно ударившись головой. Запястье пульсировало от боли, но каждый удар сердца стал притуплять все чувства. Тук-тук-тук… «Ладно хоть деньги перевести успела, – мелькнула в голове мысль, и девочка хмыкнула про себя. – Дура!». – Касуми! – рев Хаджиме сотряс дом, но она этого уже не слышала. Приходить в себя было мучительно и больно. Веки были точно свинцовые, а тело тяжелым и будто неродным. Дико хотелось пить и Касуми с трудом повернула голову, взгляд зацепился за прикроватный столик, на котором стояла кружка с водой и блюдечко с таблетками, и систему с лекарствами, по прозрачной трубке медленно, капля за каплей, стекал раствор. Морщась и превозмогая боль, девочка попыталась приподняться на локтях, но тут же ойкнула, почувствовал укол в вене. Оба запястья были туго перевязаны бинтами, на кончике пальца краснел маленький укол. Оставив в покое руку с системой, Касуми наконец дотянулась до кружки и, с трудом разлепив пересохшие губы, жадно принялась пить, не забыв проглотить и таблетку. По телу прошла дрожь, и девочка подтолкнула ногами одеяло, укутываясь еще больше. Было тяжело. Было никак… Не осталось ни печали, ни ярости, ни слез. Касуми тряхнула волосами и тут же поморщилась от приступа головной боли. Сознание немного прояснилось, и она начала различать приглушенные голоса, доносящиеся с первого этажа. Спустив ноги вниз, посидела пару секунд, возвращая ясность зрению и осторожно, чтобы не выдернуть из вены иглу, двинулась в сторону двери, придерживая металлический каркас, на котором висела пластиковая бутылка с раствором. Кто-то переодел ее в теплую пижаму, поэтому сквозняк гулял лишь по ее босым ступням. Аккуратно приоткрыла дверь, и голоса стали более отчетливыми. – Заболела? – голос Ойкавы был полон искреннего недоумения. – Только вчера ж все было хорошо… – Да она вчера уже сопатая пришла. А ночью и вовсе скорую пришлось вызвать, температура 39.3, – Касуми аж присвистнула, ей бы так убедить врать, как это делает брат. – Нда-а, – только и нашел, что сказать Тоору, взъерошивая каштановые волосы. – Хоть бы предупредил, я бы каких фруктов принес или пирожных, – живот девочки предательски заурчал, и Касуми мысленно цыкнула, велев ему замолчать.  – Да как-то не до этого было, – Хаджиме кривовато улыбнулся. – Тоору-кун! Рада тебя видеть, – послышался звонкий голос мамы. – Хаджиме, почему гость на пороге? А ну двигайся! Проходи-проходи, я как раз пирог испекла. – Спасибо, Мегуми-сан, – судя по звуку, молодой человек снял с себя куртку. – Могу я к Касуми подняться? Право, мне неловко, что она заболела после нашей прогулки… – Нет! – ответили хором мать и сын, чем изрядно удивили гостя. Смягчившись, родительница быстро протараторила: – Она уснула пару часов назад, не хочу ее будить до момента, пока антибиотики не придется пить. Прости, Тоору-кун, пусть отдохнет. – М, ну хорошо… – произнес он как-то неуверенно, но Мегуми Иваидзуми уже вовсю забалтывала его, подталкивая в сторону кухни. Дальше Касуми слушать не стала, вернувшись в кровать. – Значит, не сказали… – шепнула она, задумчиво глядя на свою бледную руку, обмотанную бинтом. – Ну и славно. Остается морально приготовиться к взбучке от родителей и брата, ладно хоть похороны отменяются. Девочка взглянула на систему и, убедившись, что та докапала, сама вытащила иглу, залепив сверху пластырем. Занырнув под одеяло, накрылась им до самых ушей, пытаясь согреться. Мыслей не было, хотелось просто спать. И Касуми прикрыла глаза, проваливаясь в полудрему. Звук открывающей двери потревожил её сон, но девочка слишком ослабла после кровопотери и внезапной вылазки до коридора, что не было сил даже на то, чтобы открыть глаза. Находясь на грани сна и реальности, она услышала тихую поступь по пушистому ковру. А затем, чьи-то горячие пальцы коснулись ее щеки, слегка поглаживая бледную кожу. – Прости, Касуми. Прости… – голос Ойкавы она узнала почти мгновенно, и тот показался ей каким-то странным. Даже с закрытыми глазами она почувствовала, что на лице молодого человека исчезла привычная улыбка. – Я люблю тебя, милая, но лучше ненавидь меня. Так будет легче забыть друг друга… Это правильно. В последний раз погладив ее по щеке, Тоору убрал руку, и моментально стало холодно. Касуми слышала, как он разворачивается и уходит, останавливается возле двери и смотрит на нее в последний раз, затем раздается тихий щелчок, и она остается одна. Всхлипнув, и чувствуя, как из закрытых глаз медленно стекают горячие слезы, Касуми вновь расплакалась. На этот раз от понимания ситуации. Он не не принимал её. Он не принимал себя. Касуми тряхнула волосами, отгоняя воспоминания прочь. Когда она выздоровела, то огребла по полной программе. Жопа горела от отцовского ремня, а голова трещала от затрещин брата. Наревелась в объятиях матери она знатно, та, в свою очередь, сквозь слезы причитала о глупости сделанного поступка и нежно поглаживала по встрепанной голове. А затем к слезам присоединились и отец с Хаджиме. Только спустя время она нашла в себе силы рассказать все, как есть, умолчала лишь о последний словах Ойкавы, ибо понимала, что они предназначались не для ее ушей. Единственной просьбой Касуми к родителям было: «Пожалуйста, не ненавидьте его. Здесь нет его вины». Хаджиме не мог ненавидеть лучшего друга, мать же не могла даже помыслить о том, чтобы прервать общение с семейством Ойкавы, отец… А отец просто не мог сопротивляться им всем. Да и, что греха таить, Тоору он любил не меньше, чем собственных детей. А затем произошла авария, и все изменилось. Хаджиме, что был связующей ниточкой, исчез. Осознавать, что любимый сын погиб, а тот, из-за кого дочь едва не свела счеты с жизнью, было тяжело для родителей. Однако, если Мегуми вошла в положение семьи Ойкавы и его самого, то Акира Иваидзуми мысленно спрашивал себя: «Почему не он? Почему мои дети?». Нет, он по-прежнему любил Тоору той трепетной отцовской любовью, какую способен дарить своим близким, но… Ох уж это злополучное «но», оно всегда все портит. Касуми тихонько, на носочках подошла к затихшему Ойкаве и осторожно приобняла, нежно прижимаясь щекой к его плечу. Ее пальцы тут же крепко обхватили, сжимая, однако, головы мужчина не поднял. – Семь лет назад многое изменилось, а я даже и не знал. Помыслить не мог, – хрипло прошептал он. – Я понимаю, – так же тихо ответила она, натягивая на лицо ободряющую улыбку. – Я все слышала. Тоору вздрогнул, поднял голову, глядя на девушку мутными глазами, в которых было столько боли и жалости, что у Касуми невольно сжалось сердце. – Слышала? – та в ответ лишь кивнула, лицо ее приобрело виноватое выражение. – Ясно. Действительно, от судьбы не уйдешь… Мегуми Иваидзуми подошла к мужу, положила руки на напряженные плечи, слегка сжимая, призывая не делать глупостей. Акира лишь цыкнул, устало потирая виски. – Может, чем бежать от прошлого, лучше всего будет принять его? – тихо прошептала женщина, медленно обводя взглядом всех присутствующих. – В жизни еще будет достаточно боли и разочарования, но в жизни поправимо все, кроме смерти. Думаю, вы уже достаточно расплатились за свои ошибки. Все мы расплатились, – поправилась она, поймав тяжелый взгляд мужа. – Мы едва не потеряли дочь, когда та потеряла Ойкаву-куна. Когда, казалось бы, все наладилось, Ойкава-кун потерял свою жену, Рейко едва не потеряла своего сына, а мы все потеряли Хаджиме. Так может, настало время остановить этот круг, пока вы вновь не потеряли друг друга? Думаю, будет лучше нам всем, пригласить Рейко, Рин и Шина сюда еще раз. Поговорить. Иначе всю жизнь будем коса смотреть друг на друга, не сказав самых важных слов, обвиняя, не в силах понять причины проступков. Умение говорить, слушать и понимать – хоть немного, но отличает нас от животных. Согласны высказать друг другу все претензии, обиды и переживания? Касуми и Тоору переглянулись, взглянули на мрачного Иваидзуми-старшего, и тот кивнул первым, девушка с молодым человеком кивнули следом. Акира молча взглянул на свою жену и нежно поцеловал ее костяшки пальцев. А Касуми задумалась, о чем поделиться? Ведь с Ойкавой они уже обсудили, тем более, ей выпал редких шанс поговорить с обеими его личностями, и узнать, что тревожит каждую из них. Неприятие отношений с несовершеннолетней девочкой обществом. Неприятие себя за подобные наклонности. Обман по отношению к женщине, по ошибке ставшей его женой. Неприятие себя после аварии. Отсутствие веры в то, что он заслуживает любить и  быть любимым. Столько комплексов. Столько боли. Столько разочарования. И едва теплящаяся надежда на лучшее… На лучшую жизнь. На взаимную любовь. На то, что жизнь не кончена, а лишь начинается новый этап. На то, что все люди по-своему уникальны. На то, что мир это не только черное и белое, но в нем есть еще множество оттенков, тонов и полутонов. А смерть – это нечто неизбежное. Ты не ждешь ее специально, но знаешь, что однажды и она постучится в твои двери. Ты не думаешь, когда и каким образом оборвется твоя жизнь, но стараешься сделать все возможное, чтобы она не оборвалась раньше. Хочется жить в свое удовольствие, но невольно торопишь жизнь. Мы начинаем скучать по следующему лету в первый день осени, а с начала осени ожидаем волшебную подготовку к Новому году, ждем тех минут, когда закончится рабочий день, чтобы с уютом встретить дома гостей, а затем жалеть, что «так мало посидели», с нетерпением ожидаем своего дня рождения, а затем вспоминанием, как хорошо было лишь год назад… Ставим себе цели, дела, но откладываем их на потом. А «потом» может и не наступить… Так имеет ли тогда жизнь значение, если мы тратим ее не на те вещи? Постоянно жалеем себя, обижаемся на кого, вспоминаем обиды, сказанные друг другу много лет назад. Мы вспоминаем только плохие вещи, как и насколько сильно причинили друг другу боль. А что насчет хороших? Если мы так торопим жизнь, то почему в минуты печали стараемся добить себя вещами похуже? Почему не получается вспомнить какие-то ласковые слова, сказанные нам, какие-то поступки, которые заставили нас улыбаться, дурацкие шутки, от смеха над которыми слезы выступали на глазах?  Рассуждая об этом, Касуми невольно задумалась о брате. Вот кто был примером настоящей жизни. Не вспоминал о ее глупости, не винил Ойкаву, даже в такой ситуации до последнего продолжал поддерживать его. Ни разу никого не упрекнул, делал все, что было в его силах, чтобы оставить после себя связующую ниточку, которая все-таки привела их друг к другу. Приехала бы она, знай, что Ойкава живет прекрасную семейную жизнь? Разумеется, нет. А Тоору? Будь она старше, женился бы он на нелюбимой женщине? А вот здесь уже сложнее… Ведь сложись все по-другому, скажем, если бы она была младше Ойкавы на пару лет, он мог и не взглянуть на нее. Или они могли повстречаться в школе и разбежаться своими дорогами, даже не вспоминая друг о друге. А если бы Хаджиме погиб, а Аяка была жива, они могли бы встретиться на похоронах? И наоборот, погибни Аяка, а брат остался бы в живых, мог бы он спровоцировать Тоору на дальнейшие действия? Все возможно, но об этом уже не суждено узнать, ибо случилось то, что уже случилось. Касуми искренне верила, что этот мир – не единственный правильный. Что где-то, далеко-далеко во Вселенной, существуют их копии, проживающие похожую на их жизнь. Где-то лучше, где-то хуже, где-то вместе, где-то нет. Возможно, что где-то умер Ойкава, а Аяка осталась одинокой вдовой с ребенком на руках, возможно, что Касуми и Тоору уже давно женаты и сейчас сообщают родителям, что ждут ребенка, а в какой-то реальности девушка не выжила сама, а Тоору не смог с этим смириться, и теперь Хаджиме бродит один среди серых надгробий. Гадать можно бесконечно, но нужно обязательно решить, как им прожить эту жизнь. Рейко, Рин вернулись почти сразу же, после звонка, приведя с собой Шина. Увидев Касуми, малыш с тихи вскриком «мама!», бросился к девушке, заплакав у нее на груди. Осторожно обнимая ребенка, она и сама не сразу сообразила, что слезы стекают по ее щекам. Зажмурившись, она крепко прижала Шина к себе. Как же она соскучилась! – Не оставлю, – шепнула она, поправляя его темные волосы. – Больше никогда и ни за что тебя не оставлю. Всегда буду рядом. – Мама… Видя это, взрослые лишь переглянулись. Удивление на их лицах сменилось умилением и принятием. Медленно, прихрамывая, Ойкава подошел к возлюбленной и сыну, обнял их обоих. Касуми осторожно, придерживая, передала сын на руки мужчины. – Папа… – Да, малыш. Все хорошо, я здесь. И мама здесь. И ты всегда будешь здесь. Ни к кому конкретно не обращаясь, Рин произнесла: – Как странно, ничего нет от Аяки, но глаза будто Касуми принадлежат. Девушка с мальчиком синхронно подняли головы, глядя на присутствующих одинаково темными, почти что черными глазами.

***

Касуми с Шином отправили на улицу, несмотря на возмущения девушки. Рейко всучила ей куртку, а мама технично вытолкнула ее за дверь. Одетый с ног до головы Шин лишь удивленно хлопал глазами. – Эй! Тут вообще-то холодно! – предприняла последнюю попытку воззвать к совести родителей Касуми. Порыв ветра заставил зябко поежиться. И действительно, из дома ее выставили в одной укороченной рубашке, открывающей вид на плоский, подтянутый живот, и в рваных джинсах. – Кыш! – шикнула мама, кидая теплый палантин и захлопывая дверь. Раздался щелчок запираемого засова. – Ну офигеть можно! – фыркнула Касуми, накидывая палантин на голову и делая снуд. – Ну, Тоору, крепись… – хмыкнув, девушка взяла Шина за руку и повела на детскую площадку. – Как-то у вас необычайно шумно сегодня, – на скамейку рядом с девушкой села соседка, приятная женщина лет пятидесяти. Касуми сталкивалась к с ней несколько раз, когда ходила за продуктами или отводила Шина в садик, и всегда соседка была приветлива и дружелюбна. В отличие от тех, которым лишь бы сунуть нос не в свои дела… – Добрый день, Кирико-сан, – вежливо кивнула Касуми, невольно улыбаясь. – Да-а-а, визит родственников нежданно нагрянул. – И это правильно, – удовлетворительно качнула головой соседка. – Ойкаве-куну очень повезло, да и малыш Шин выглядит куда счастливее. – Вы думаете? – задумчиво произнесла Касуми, искоса поглядывая на Шина, который с восторгом поглаживал бело-рыжего котенка. Не высказал никакого неудовольствия, кот потерся всем своим маленьким телом о ноги мальчика, оставляя шерсть. А затем и вовсе лег на спину, подставляя пузико для поглаживаний. Соседка кивнула. – Я знаю, как непросто тебе пришлось, когда ты только появилась здесь. Некоторые наши соседки несколько, хм… бестактны. Столько гадостей об одном человеке я еще никогда не слышала. – Да ладно, – Касуми безразлично передернула плечами, – Вы бы удивились, сколько я их наслушалась, – припомнив некоторые обидные слова Тоору, девушка скривилась. – Еще наслушаешься, – с сожалением вздохнула Кирико. Подняв голов, женщина прищурилась, подслеповато глядя куда-то вдаль. – Давно родители Аяки не приезжали… Не к добру, поганая семья… – Что? – девушка подскочила, напряглась, ощетинилась, точно кошка, заозиралась по сторонам. Возле дома стояла темно-синяя новенькая иномарка. Незнакомая. – Черт, как же не вовремя… Касуми собралась было ломануться к дому, но была ловко перехвачена худыми, но на удивление крепкими пальцами. – Тихо сиди, – шикнула женщина. – Ойкава-кун же сейчас не один. Не думаю, что твои родители позволят нагрубить и ему, и тебе. А вот тебе на глаза родителей Аяки лучше не попадаться. Слишком много у них ссор было из-за тебя прежде. – Все настолько плохо? – Касуми удивленно вскинула брови. – Если хочешь, могу поделиться, – женщина заговорчески ей улыбнулась. И хоть девушка понимала, что ничего хорошего соседка рассказать ей не сможет, был крайне любопытно узнать, что же такого обсуждали за ее спиной. Flashback. Пять лет назад. Кирико проснулась от грохота за соседней стеной. Кот, спавший на подушке, подскочил с возмущенным мявом, шерсть за загривке встала дыбом, а сам он выгнулся дугой, опасно сузив глаза. Заспанно потерев глаза, женщина прислушалась к воплям, доносящимся из квартиры рядом. С тех пор, как молодая пара переехала в этот дом, Кирико стала хуже спать. Но природное воспитание не позволяло ей жаловаться в полицию за нарушение спокойствия. Ей было жаль новоиспеченных супругов, которые никак не могли найти общий язык. Тяжело вздохнув, женщина поднялась с кровати, подхватив недовольного кота на руки, и направилась на кухню. Мимолетно бросив взгляд на настенные часы. Десять минут третьего ночи… – И чего опять не поделили? – вздохнула она, включая чайник и машинально кладя вмиг подобревшему коту жидкого корма. За стеной вновь громыхнуло. А Кирико невольно прислушалась. – Я тебя в сотый раз спрашиваю: что это такое? – кричала Аяка. Ойкава ответил тихо, спокойно, через стену не слышно было, но судя по всему, ответ лишь сильнее разозлил девушку. – Я это прекрасно вижу! Я спрашиваю, почему они все еще у тебя? – вновь неслышный ответ. – Ах, память… К черту! – секундное копошение и визг: — Пусти! Отпусти меня! – Прекрати вести себя, как истеричка! – голос Ойкавы громыхнул, словно удар молнии, и Кирико едва не пролила чай. – Не лезь в мое прошлое. Оставь хотя бы это. – Тебя по-прежнему волнует лишь она? – впервые в голосе Аяки прозвучала горечь. – Ей нет до тебя дела. Отпусти ее и посмотри, наконец, на меня! – немного успокоившись, Тоору что-то ответил. Смех девушки оказался злым, пропитанным горечью. – Ты лишь для этого на мне женился? Ну понятно… Теперь мне все понятно! Стой на месте, Ойкава Тоору! Я еще не договорила! Грохот в коридоре оповестил о том, что молодой человек вышел из квартиры. Немного подумав, Аяка кинула вдогонку вазу, которая разбилась вдребезги. Немного подождав, Кирико накинула на плечи теплую шаль, взяла плед и вышла на улицу. Стоял холодный ноябрь, днем стояла минусовая температура, а ночью опускалась и того ниже. Недавно выпавший снег уже покрыл землю белой пеленой и собирался лежать до самой весны. Ойкава сидел в одной футболке и домашних штанах на самой нижней ступени лестницы и курил. Молодой, красивый, здоровый, полный сил, но не жизни… Человек, который просто существует, но не живет. С его губ сорвалось облачко пара, вперемешку с дымом. – Разбудили? – хрипло произнес он, не оборачиваясь. – Извините, у нее гормоны с беременности шалят. – Аяка беременна? – искренне изумилась Кирико. Тоору медленно кивнул. – По залету, разумеется, – а затем горько усмехнулся. – Думала, что так привяжет меня к себе. – Видимо, та девушка слишком сильно покорила твое сердце… – Покорила – это не то слово, – Ойкава вновь затянулся, невесело усмехнулся. – Она моя поддержка, мое счастье, моя отрада, моя маленькая мечта… – вздохнул, стряхивая пепел. Немного помолчав, Кирико нерешительно спросила: – Но тогда почему?.. Заставляешь страдать двух девушек. Несправедливо по отношению и жене, и к своей возлюбленной. Ойкава уронил голову на вытянутую на коленях руку и внимательно посмотрел на соседку. Невольно, но Кирико вздрогнула. В глазах Тоору было нечто такое, от чего кровь стыла в жилах. Нечто темное, мрачное, одержимое… Словно вся его сущность противилась тому, что в любой момент могло вырваться наружу, но не могла поглотить окончательно, выдавая с головой. – Потому что сбежать от своей возлюбленной оказалось проще, чем принять все, как есть, – молодой человек зашипел, когда тлеющая сигарета коснулась его пальцев. Нервно отбросив окурок в снег, потянулся за новой. – Знаете, сколько ей было, когда я впервые поцеловал? – и, не дожидаясь ответа, произнес: – Двенадцать. Безумие, правда? Мне позволили подержать ее на руках, когда она только родилась. Я был рядом с ней столько, сколько себя помню. Но знаете, трудно было видеть в ней ребенка… У нее всегда был такой осознанный взгляд, будто она знала все наперед. Смотрели фильм «Сумерки»? – Где у оборотня происходит запечатление на младенце? – догадалась Кирико. Ойкава кивнул, закурил. – А потом во мне что-то сломалось… Чем больше я влюблялся в нее, тем сильнее становился страх. Страх перед неосуществимым грехом. Словно могу заразить ее чем-то или погубить тот ее свет, который так привлек меня. И сколько бы женщин у меня не было, взгляд всегда возвращался к ее свету. – А где она сейчас? – Уехала. Как только узнала о моей жениться на Аяке. Хоть брат ее передает какую-никакую весточку о ней… А она, словно гортензия, продолжает отравлять меня. – «Превосходная чистота», – пробормотала Кирико. – Скорей уж «чистый цветок», – усмехнулся Тоору, намекая на значение ее имени. Им обоим не требовалось называть имя вслух. Кирико сотни раз слышала проклятия в ее сторону, а для Ойкавы ее имя впиталось в его кровь, смешалось с ней. Он засыпал с ее именем на губах и просыпался с ним. Касуми. Иваидзуми Касуми. Кирико добродушно накинула на плечи молодого человека забытый ею плед. – Если людям суждено встретиться, то они встрется в любом случае. Это называется неизбежностью. Если вам обречено любить друг друга, то от этой любви никуда не убежишь, – ласково потрепав его по голове, женщина поднялась к себе, оставив Ойкаву наедине со своими мыслями. Не ей было судить. Не ей упрекать. У любви нет возраста, нет пола, нет нации, она просто есть. И кто хоть раз испытал ее, ни за что не откажется от этого чувства. Даже если оно приносит одну  лишь боль. День начался не лучше утра. Крики, вопли, ругань… Кирико подскочила, чертыхаясь и пугая кота. В этот раз голоса были мужскими, разбавляемые женским плачем. – Тогда избавляйся от ребенка! – Если Аяка сделает аборт, то мы разведемся. – Нет, папа! Ребенок останется! И Тоору останется! – Видите… Этот ребенок еще не родился, а какое влияние оказывает, – голос Ойкавы был пропитан ядом. – Если бы не беременность, мы бы и не женились вовсе. – Да как ты смеешься! – Заметьте, не я полез в постель… Приглушенный звук удара, тихий вскрик женщины, и нервный смех Ойкавы. – Где живет эта тварь, которая заставляет тебя толкать подобные речи? Где она? Я найду и убью ее лично! – На вашем месте, я бы был аккуратнее в выражениях, – из голоса молодого человека пропало все веселье. – Вам прекрасно известно, что за нее я разорву любого в клочья. Если я узнаю, что до нее дошли хоть слухи… хоть малейшее слово, с позором останетесь именно вы. Я давал слово, что на публике мы муж и жена, – эти слова были явно адресованы Аяке. – И это слово я сдержу. Но не смей упрекать меня в моей неприязни. Что сделано, то сделано… И если не хотите, чтобы все вокруг узнали о вашей маленькой тайне, которую вы так упорно скрываете за маской праведности, то вам лучше оставить моих близких в покое. Кирико навострила уши, буквально вжимаясь в стену. – Ты не посмеешь… – голос Аяки дрогнул. – Моя дорогая, посмею. Еще как посмею. Не сделал этого лишь потому, что мне это выгодно. Ты удачно решила мою проблему, но это не значит, что буду потакать и выслушивать все твои истерики. А вы, – обратился он к мужчине, – еще раз произнесете нечто подобное, узнаете, что бывает с теми, кто нелегально использует скополамин. Женщина отпрянула от стены, прикрывая рот ладонью, дабы скрыть удивленный возглас. Даже не проработай она двадцать лет в лаборатории, «сыворотка правды» была на слуху уже давно. Скополамин – наркотик, вызывающий амнезию, лишающий двигательной активности и обладающий очень сильным снотворным эффектом. – Как ты?.. – На здоровом человеке может быть и сработало бы, – пожал плечами Ойкава. – Но разве кто-то говорил, что я нормальный? У Аяки получилось во второй раз, только потому, что я позволил. Будьте благодарны и не испытывайте судьбу. Конец Flashback. – Скополамин… – не веря своим ушам прошептала Касуми. В ее перепуганных до полусмерти глазах стояли слезы. – Но почему? За что с ним так?.. Кирико печально улыбнулась, аккуратно погладила ее по дрожащей руке. – Одержимость бывает разной, подобное не редкость, если  цель поставлена. – Но это же преступление! – И Ойкава знал об этом, – сказала, как отрезала соседка. – Его молчание было залогом твоего спокойного существования. Не вини его за это, дитя. Он уже в достаточной мере искупил свою вину, назначив самому себе наказание. Просто знай, что Ойкава любит тебя, и всегда любил. Ты для него не просто дороже жизни, ты для него вся его жизнь. Чтобы не произошло между вами… Касуми  всхлипнула, уткнувшись лицом в ладони, и разрыдалась в голос, подавляя приглушенный крик. Кирико посмотрела на нее с сочувствием. Вываливать правду вот так было опасно, но отчего-то она знала, что девушка сможет найти решение и от этого станет лишь сильнее. Малыш Шин, увидев слезы своей любимой «мамы», встревоженно подбежал к девушке, преданно заглядывая в глаза и вцепившись маленькими пальчиками в ее колени. Касуми подняла затуманенные глаза на мальчика. Чистые, умные, словно все знал… Словно понимал, что несмотря на обстоятельства своего рождения, ему суждено было быть рядом. Упав на колени, девушка крепко-крепко обняла ребенка, а он, в свою очередь, ободряюще похлопал ее по спине, словно говоря: «Не дрейфь, прорвемся!». – Спасибо, что рассказали, – шепнула Иваидзуми, глядя на молчаливую соседку. Взяв Шина за руку, потянула его в сторону дома. – «Мы верим в фарс, подобно чуду, ибо души пусты. Я все же верю, настанет день, и все мы перестанем страдать. Сильнее, чем прежде во мне надежда в то, что по страданьям мы не будем тосковать. Приди дождем, жду глотка твоей любви! К небесам безмолвно я взывал… И с каждым днем, без твоей любви мой мир, пороков лишь бездушный карнавал», – тихонько пропела отдаляясь от площадки. И чем четче звучали ее слова, тем сильнее была ее ярость. К Аяке, к ее семье, к Тоору, к самой себе… Столько лет она думала, что он счастлив без нее, столько лет корила себя за чувства к женатому мужчине. А он столько лет скрывал все. – Придурок! – с гневом выплюнула она, от души пнув мусорный бак. – Э, не! Больше я никому не позволю кидать камни в нашем стеклянном доме… Подойдя к квартире, услышала крики и мат. Натянув на лицо дружелюбную улыбку, больше походившую на оскал, Касуми отперла дверь. Шин, словно зная, что сейчас произойдет, сжал ее пальчики.

***

Звук отпираемого засова прервал ругань всех присутствующих. Не переставая улыбаться, Касуми быстро оценила ситуацию. Бледный Ойкава с яростно горящими глазами и судорожно сжатыми кулаками, отец, лицо которого приобрело багровый оттенок, выступивший вперед, защищая мужчину и женщин от посягательств двух незнакомцев, судя по всему отец и брат Аяки. Рин стояла позади брата, сжимая пальцами его плечи и мысленно веля успокоиться. Бойкая мама, едва не вцепившаяся в волосы матери Аяки, и Рейко-сан, висевшая на ее руке и призывающая всех присутствующих успокоиться. Как по команде все семь человек разом уставились на нее. – Я вам не помешала? – скептически поинтересовалась она, вопросительно выгибая бровь и снимая куртку. Ее цепкий взгляд прошел по семейке. Отец – высокий мужчина лет пятидесяти, с хищными чертами лица, был в два раза уже ее отца. И если ее папа выглядел точно леопард, готовящийся к атаке, то отец Аяки – кобра. И глаза его с красным отливом лишь довершали этот образ. Мать Аяки – красивая женщина, выглядящая значительно младше своего супруга, то ли просто моложавая, то ли прекрасная работа пластического хирурга. Хотя, если судить по красоте Аяки, скорее всего генетическая особенность. Вот только озлобленная гримаса делала ее лицо поистине безобразным. Элегантная прическа растрепалась, познакомившись с мамиными  цепкими пальцами. Мегуми хоть и сильно уступала в росте, все-таки была женой военачальника и не привыкла пасовать перед всякими… трудностями. Молодой парень, выглядевший ровесником самой Касуми, взял от отца высокий рост и глаза с красным отливом, а от матери привлекательные, но надменные черты лица. – Ну так что? – Касуми улыбнулась, делая шаг вперед. Если ее отец леопард, то она пантера. Гибкая, ловкая, с лениво обманчивыми движениями, не менее опасная. – А ты?.. – отец Аяки прошелся по ней с головы до пят. – Иваидзуми Касуми, – девушка отвесила шутовской поклон. – Собственной персоной. Шин был передан в руки тети, а сама она, походкой от  бедра двинулась к Ойкаве. Брат Аяки проводил ее гибкую фигуру заинтересованным взглядом, и глаза его опасно сузились. Тоору немного расслабился, почувствовав родные нежные руки на своих напряженных плечах. – Значит ты, – зашипела мать Аяки, делая шаг навстречу. Мегуми и Рейко тут же оказались перед женщиной, преграждая той путь. – Значит я, – согласилась Касуми. – Чем обязаны визиту? Судьбой внука решили поинтересоваться? – кивок в сторону неподвижного, напряженного мальчика. – Так зачем было напрягать себя поездкой сюда? Могли бы и  смс скинуть. Номер Тоору еще сохранился? – наивно хлопнула она глазками, брат Аяки прыснул со смеху. Женщина зло усмехнулась. – Теперь понятно, откуда ветер дует. Воспитание явно не сильная ваша сторона, – многозначительный взгляд в сторону вспыхнувшей Мегуми. – А вы маму не трогайте, она-то как раз у нас воспитанная, – хоть Касуми и продолжала улыбаться, однако желваки на ее лице опасно вздулись, выражая высшую степень ярости. – А вот я уже много лет живу в обществе, где все споры заканчиваются мордобоем. И, как говорит моя подруга: «Иногда я не прочь начистить рыло», – повернувшись к родителям, девушка попросила: – Мам, пап, уйдите, пожалуйста, – отец нахмурился, мама дернулась вперед, желая защитить единственного оставшегося ребенка. – Все в порядке, они ничего не смогут сделать. Слишком много свидетелей. Идите! Ну! Дико недовольные родители, Рейко и  Рин с Шином послушно выскользнули из квартиры. А Касуми смело подошла  отцу Аяки, глядя на него снизу вверх. – Знаете… Мне ваша семейка изрядно подпортила нервы и жизнь. Однако, интересно узнать, причем здесь мой мужчина? – сделав акцент на «мой», Касуми сделала еще вперед, вынуждая отца Аяки отступить. – У Аяки были проблемы, не так ли? Преследование? Мания? Одержимость? Насколько далеко зашло ее желание обладать тем, кто ей не принадлежит? А вы? Насколько далеко вы готовы были зайти, чтобы угодить дочке? – приподнявшись на носочках, девушка одними губами прошептала: – Например, подавить волю человека приемом скополамина? – отстранилась, невинно улыбнувшись. – Так зачем вы здесь? – Ты ничего не докажешь, – внезапно улыбнулся мужчина, хотя уголок его губ и дернулся после ее слов. Касуми лишь безразлично пожала плечами. – Я и не собираюсь. Моя-то совесть чиста. Однако, я задала вопрос: зачем вы здесь? – Забрать ребенка, – вперед выступил брат Аяки. – Меня зовут Кураи Акума, – Касуми едва не подавилась. «Вот это имечко… Они детей вообще не любят что ли?». – А кто вам позволит? – девушка вопросительно приподняла бровь. – Отец инвалид, не в состояние обеспечить существование несовершеннолетнего ребенка, семья матери готова взять на себя все расходы и попечительство, – произнес он безмятежным тоном. Судя по всему, ему было абсолютно плевать, что будет с Шином, просто дело принципа. – Вот как? А где вы были год назад? Кураи хмыкнул, вновь оглядывая девушку внимательным взглядом. Ойкава невольно дернулся вперед, но инвалидная коляска не позволила совершить ему этот маневр. Будто что-то решив для себя, парень с неожиданной простотой произнес: – А ты мне нравишься, Иваидзуми Касуми. Предлагаю сделку. Этот ребенок не имеет никакого значения, но, так и быть, пусть остается с папашей. А вот ты… А ты останешься со мной. Касуми в очередной раз подавилась. Ойкава в гневе зарычал, а родители Аяки неэстетично разинули рты, глядя на сына, как на умалишенного. Впрочем, его адекватность еще надо было подтвердить. Наклонившись, парень прошипел: – Зря полезла не в свое дело. И сестричку мою нервировать не надо было. Выбирай: либо ко мне, либо ходи и гадай, где «случайно» наткнешься на иглу. Уж поверь, такую языкастую красотку я готов преследовать хоть до края света… Девушка с грустью вздохнула: «И почему я притягиваю одних психов?». – Предупрежден, значит вооружен, – улыбнулась она. – Проваливайте. – Я умею ждать, – покладисто сообщил он. – Вот  только если сразу в полицию обратишься, я об этом узнаю. Не советую. Мам, пап, не стойте столбом, пошлите. Семейка удалилась, а девушка не дала зайти своим в квартиру, заперев перед возмущенными родителями дверь. Извинившись и попросив подождать, Касуми  повернулась к мужчине. – Я жду объяснений, Ойкава Тоору. И на сей раз тебе придется постараться, ибо я намереваюсь убить тебя лично.