Обреченные полюбить.

Касуми не знала, чего хочет больше, вариантов было много. Первое – убить Ойкаву, предварительно хорошенько поколотив. Второе – раскопать хладный труп Аяки и жестоко над ним поиздеваться. Третье – забиться в угол и расплакаться. Однако, упрямо стиснув зубы, девушка решила действовать по четвертому сценарию: выслушать, а затем уж придумать, как быть дальше. Родители, прекратившие выносить дверь с улицы, смирились с неизбежным и, написав, что уходят к семье Рин, отчалили. Девушка смотрела на мужчину с едва сдерживаемой злостью, с трудом пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Она то думала, что у Ойкавы с Аякой там любовь-морковь была, поэтому почти, но все-таки постаралась смириться со случившимся. А здесь… Ой, не зря она Хаджиме не нравилась, чувствовал ведь братец во всем этом какую-то фальш. Желваки вздулись на висках, стоило только подумать об этом. Да и Тоору тоже хорош! Вместо того, чтобы уйти или хоть как-то намекнуть на сложившееся положение, молча терпел. А ведь могло же было быть все совершенно иначе… Касуми закусила нижнюю губу, машинально сжимая когтями кожу на руках. Нет! Сейчас не время думать о том, что могло было бы быть. В любом случае, все это уже случилось, и надо сосредоточиться на том, что может случиться. – Рассказывай, – рыкнула она, встретившись с не менее раздраженным взглядом Ойкавы. Сейчас он почти был похож на себя прежнего, если бы упорно не пытался скрыть невовремя проснувшуюся совесть. Наверное, в полной мере, он не осознавал последствия, ведь по большей части ему было все равно на то, что будет с ним и Шином без Аяки. Ее родители, которые были в курсе происходящего, явно не испытывали особой любви к самому парню, которого так обожала их дочурка. Ставший инвалидом бывший спортсмен был обузой, но решить проблему с Шином было не так-то и просто, тем более, что о ребенке почти все время заботилась именно семья Ойкавы, и, как бы то ни было, но малыш был привязан к отцу. Однако, спустя почти год после смертельного ДТП с Аякой и несчастного случая с Тоору, где он официально признан нетрудоспособным гражданином и, соответственно, не может обеспечить несовершеннолетнего ребенка должным образом. Отдать с детский дом – верх подлости, Харуми опекунство не дадут – нерабочая, хоть и относительно молодая пенсионерка, с сыном инвалидом, тут уж до первой проверки органов опеки. Как бы то ни было, а у Аяки все-таки полноценная семья – папа, мама да безумный брат до кучи, тем более, пользующаяся уважением в своей сфере. Мда, проблем себе накрутили, будь здоров! Тоору тяжело вздохнул и сморщился, словно у него заболели все зубы разом, и принялся рассказывать… С Аякой он познакомился почти сразу, после поступления в институт. Хрупкая, тоненькая с белоснежной фарфоровой кожей и шелковистыми волосами, она была похожа на статуэтку. Балерина. Манеры, изящность, скромность и по истине аристократическая стать. Но при этом искренняя и открытая, готовая всем помочь, она была словно ожившей мечтой каждого, кто был с ней знаком… Касуми презрительно фыркнула, но благоразумно промолчала. О покойниках либо хорошо, либо ничего, а она планировала предать бывшую жену Ойкавы полному забвению. Ойкаву Тоору знали если не все, то большинство. Вот и Аяка изъявила желание познакомиться со спортсменом. Первая вечеринка в честь начала учебного года, знакомство со старшими курсами, друг с другом, планы на грядущий учебный год… Ничего необычного или подозрительного. Тем более, что несмотря на улыбку, Тоору было тяжело и тоскливо, пришлось оставить всю свою привычную жизнь, включая занятия волейболом, хотя Хаджиме же наоборот поступил в физкультурный университет и был вполне доволен жизнью. Тогда он еще не думал о том, что где-то далеко в его родном городке растет и дожидается та, кто станет для него центром всего мира. Не думал, но уже тосковал по тому, как быстро разрушился привычный цикл и ритм жизни. Он был вежлив, обходителен, смеялся громче всех и был душой компании. К нему тянулись, его восхваляли, его боготворили… Возможно именно этот свет, что он излучал прежде, и, в конечном итоге, погубил его. Когда в кристально чистую воду добавляешь каплю чернил, они быстро растворяются под общей массой воды. Но если же добавить не каплю, а весь флакон, то единственный вариант очистить стакан – опустошить его. Аяка была теми самыми чернилами. Сперва это был чистый восторг, медленно, но верно переходящий в безумное увлечение. Она была сумасшедшей фанаткой, изводящей его. Нет, она не кидалась на него, не преследовала и даже не отгоняла от него других девушек. Но Аяка была везде. Ее была слишком много, но одновременно слишком мало. Она тянула свои загребущие руки к тому, что ей никогда не принадлежало и не могло принадлежать. Душила в своих объятиях, покоряла искренностью слов и, вот однажды, капкан захлопнулся. Flashback. Семь лет назад. За несколько недель до признания Касуми. Возвращаться домой было боязно. Во-первых, из-за того, что случилось три года назад в комнате Касуми, а во-вторых… Ойкава слишком хорошо представлял, как могла измениться за это время маленькая девочка. Маленькая… Ха! Ни у одной его однокурсницы не было столь выразительного взгляда, как у двенадцатилетнего подростка. А как глянет исподлобья, как мысли совершенно недетские в голову лезут. И что на него тогда нашло? Это же абсолютно ненормально ХОТЕТЬ поцеловать девочку, младше себя на одиннадцать лет. Нет, это абсолютно ненормально. Тем более, когда вокруг столько женщин: умных, красивых, с потрясающими формами сексуальностью и обаяниям. А что будет с Касуми через десять лет?.. Тоору помотал головой, тихонько взвыл, уткнувшись лицом в ладони. Соседи по электричке посмотрели с явным удивлением, переглянулись между собой, но комментировать не стали. А даже если бы и решились что-то сказать, то вряд ли молодой человек обратил бы на них внимание. «Как быть? Как быть? Что я вообще должен сказать? А должен ли что-то вообще говорить? Может сказать, что это было недоразумение? Ну там, типа, мимолетного порыва, все дела… Господи, очнись, придурок, такие порывы бывают только у педофилов! Но она ведь не испугалась… Тем более, прекрасно помню, как Касуми сама отвечала на поцелуй. Это же было осознанно. Или нет? Во сколько там гормоны у подростков шалить начинают? Нет, дело то не в ней, а во мне. Считается это за принуждение? Ну, если бы было все так плохо, то я б уже три года как сидел по статье, так что по закону вроде нет, раз Касуми ничего никому не сказала. Да и общаемся мы, как и раньше, если не брать в расчет мои сексуальные фантазии о ее взрослении. Хотя, если есть такие фантазии, то педофилия отменяется, я же не с ребенком представляю процесс, а уже с созревшей девушкой. Так блять… А если включить здравый смысл? Хотя-я-я… Какой нафиг «здравый смысл»? Я три года уже голову над этим ломаю, универ уже заканчиваю, а мозгов так и не прибавилось. Ни на йоту. Касуми может вообще себе этим голову не забивает, ну было и было, я в детстве тоже много с кем целовался, просто ради любопытства. Интересно же, как взрослые целуются, чтобы носам не ударяться. Ай блин! Не о том думаю вообще! Дебильное осознание, что мне понравилось. С ней. Да кто из моих знакомых о подобном заикнулся бы вообще, мигом бы превратился в кровавое месиво. Так почему?.. Почему из всех возможных людей именно она?..» Терзаясь подобными мыслями, Ойкава и не заметил, как добрался до родного города. Все было точно так, как и в его детских воспоминаниях: чистые узкие улочки, яркие клумбы с цветами, ухоженные палисадники, большое количество фонарей, что даже ночью было светло, как днем. Закинув рюкзак на плечо, молодой человек искренне улыбнулся и с шумом вдохнул свежий воздух. – Ойкава-сан! Парень вздрогнул от столь знакомого, но между тем совершенно чужого голоса, и, набрав в грудь побольше воздуха, медленно повернулся. – Вот черт… – шепнул он себе под нос, пристально наблюдая, как изрядно подросшая Касуми чуть ли не в припрыжку бежит к нему и пригорка. – Убьешься же! – спохватился, кинувшись навстречу и ловя ее прежде, чем девочка успела «поцеловаться» с землей. – Да не, – отмахнулась она, поморщившись. – Жить буду! – Касуми подняла на него лучащиеся счастьем глаза. – Наконец-то приехал! Пойдем! – и живо потянула его на ту гору, с которой сама недавно спустилась. – Брат наверху в машине ждет. Ой, что-то ты, Ойкава-сан, сдаешь позиции. Дыхалка уже не та, да? – Чего? – обиделся парень, не заметив лукавых огоньков в глазах Касуми. Прекрасно понимал – провокация. Но, черт подери, какая действенная! – Даю три секунды форы… С диким, восторженным визгом девочка ломанулась в гору, а Тоору ломанулся следом, секунд эдак через десять. Естественно, всерьез догонять он ее не собирался, да и, если честно, вряд ли бы это получилось. Касуми была моложе, шустрее, и занималась большим теннисом, так что ее бегу могли позавидовать некоторые спортсмены. – Вы чего? – удивился Хаджиме, с недоумением разглядывая друга, который пытался отдышаться, упершись руками в коленями, и довольную собой сестру. – Молодость решил вспомнить, – отозвался Ойкава, выпрямляясь и потирая бок. – Рад видеть тебя, дружище. – Взаимно, Придуркава, – хмыкнул брюнет, с чувством пожимая руку.

***

Ойкава Тоору был рад оказаться дома. Был рад оказаться в гостях у своего друга и его семьи. Был рад, когда обе их семьи собирались вместе за одним столом, как в старые добрые времена. Теплая, уютная, поистине домашняя атмосфера действовала расслабляюще, заставляла забыть о всех переживаниях, но… Стоило только взглянуть на Касуми, счастливо смеющуюся от глупых шуток, так все вокруг меркло. Словно золотой солнечный свет закрывали грозовые облака. Тяжелые, темные, опасные. Поэтому Ойкава старался не смотреть на девочку, чтобы, не дай бог, никто не заметил, как чернеют его глаза. Ему было душно, стыдно было даже находиться рядом с Касуми и со всеми остальными, страшно, что кто-то догадается о его грязных мыслях и потаенных желаниях, рвущихся наружу. А Касуми действительно хорошо подросла за эти три года… Темные длинные волосы, собранные в высокий хвост, шикарной гривой ложились на плечи и спину, оттеняя острые ключицы, приковывая взгляд к высокой груди. Темные глаза из-под густых ресниц лучились каким-то внутренним светом, делая ее взгляд игривым и насмешливым. Тонкий стан, подтянутая из-за тренировок фигура и красивый рельеф проступающих мышц. Ну да, попробуй тяжеленной ракеткой помахать… Тоору скрипнул зубами, невольно сжимая в руках палочки. Скверно, очень скверно… И абсолютно ненормально. Если бы только можно было взглянуть вовнутрь себя, то Ойкава бы точно слышал, как рвется по швам его терпение, и как трещит его внутреннее «я», разбивая зеркало собственной души. Однако, в тот момент молодой человек даже не догадывался о том, как сильно расколется его душа, готовая отдать все и любить без остатка.

***

Тоору встречал ее со школы. Старая привычка, хотя и самому хотелось убедиться в том, что, то место, где он учился, ни капельки не изменилось. Немного обветшало, конечно, но это была все та же старая и любимая Аобаджосай. Подставляя лицо яркому осеннему солнцу, Ойкава довольно сощурился, наблюдая за школьниками, которые в свою очередь глядели на него с любопытством, периодически перешептываясь. Может узнали, может только догадывались, но равнодушным молодой человек их точно не оставил. – Ойкава-сан! – Касуми вихрем выбежала из стен школы, радостно махнув рукой. – Какой ужас! – притворно возмутился молодой человек, забирая ее сумку. – Тебя совершенно не удивляет мое появление. Иваидзуми пожала плечами. – Меня бы больше удивило, если бы ты не пришел, – усмехнувшись, девочка заложила руки за спину и, не обращая внимания на удивления одноклассников, двинулась по дорожке вдоль забора школы. Но пройдя несколько метров, поняла, что молодой человек по-прежнему стоит на месте с ее сумкой в руках. – Ты чего? Пошли! – и вновь отвернулась. А Тоору искоса взглянул на застывших школьниц, которые бурно о чем-то перешептывались. Однако, поняв, что парень смотрит на них, ойкнули и поспешили скрыться в противоположной стороне. «Все-таки друзей так и не завела, – мысленно покачал головой он, двигаясь следом за девочкой. – И тебя это совершенно не трогает…» Касуми о чем-то болтала, хихикала, рассказывая истории, да и вообще выглядела расслабленной. А потом случилось это… Признание. Не прямое, нет, весьма завуалированное, но, тем не менее, весьма однозначное, чтобы понять – все, приехали. Ойкава замер, словно громом пораженный. А затем… сердце пропустило удар, и зашлось таким галопом, что в груди стало больно. Счастье, любовь обернулись страхом и стыдом. Захотелось скрыться в каком-нибудь коконе, изолироваться от всего мира и от черных, выжидающих глаз. Она знала, точнее, была уверена, что ответит ей, обрадуется. Но… Чувствуя, как это все ломает его изнутри, Тоору улыбнулся и ответил… Секундное замешательство Касуми, в удивленных глазах зажглась искорка недоверия и подозрения. Не поверила, но пошла на попятный, обернув все шуткой. На следующий день Ойкава, как обычно, пришел в гости к семье Иваидзуми. Крохотный червячок сомнений медленно, но верно пожирал его всю ночь, словно бы спрашивая: «А правильно ли ты поступил?». Тоору считал, что он поступил, как должен был поступить, несмотря на образовавшуюся внутри пустоту, в которой похоронил все свои эмоции и чувства. Касуми встречать не встретила, да и реакция Харуми-сан и Хаджиме была более, чем странной. Ойкаве даже показалось, что глаза обоих покраснели и слегка заплыли, будто, если бы очень долго плакали. Заболела – вот и весь поспешный ответ. Далее, все как обычно: легкий, но сытный обед, разговоры ни о чем, и обо всем одновременно… Отойдя в уборную, которая располагалась на втором этаже, Тоору не удержался, вошел в комнату девушки. Касуми спала, отвернувшись носом к стене и укрывшись одеялом, неподалеку капельница с законченным лекарством, графин с водой и начатый флакончик с таблетками. Сердце екнуло, но будить девочку не решился, куда проще сказать то, о чем думаешь, не видя глаз собеседника… Тихое признание в любви, о котором не решится сказать никогда, тихое прощание, наполненное сожалением от предстоящей разлуке. Нутро разрывало от боли, от самой мысли, что больше не будет, как прежде. Он говорил то, что на самом деле причинило бы ему боль, реши Касуми повторить их. Само осознание, что девушка будет презирать его, ненавидя за эту слабость – ранило. Ойкава никогда не был слабым. Он всегда готов был выгрызать победу зубами, если бы понадобилось, всегда добивался желаемой цели и результата… Всегда… И он струсил. Сбежал. Предпочел уйти, лишь бы только не видеть этих манящих в свои сети черных глаз. Последнее касание, последний взгляд, и Тоору сам ставит точку в истории, где должно было стоять многоточие. Зло смахнув со своей щеки слезу, заставил себя улыбнуться, надевая на лицо чужую, невидимую другим маску. Он позволит себе быть слабым только при ней, но больше никто, никогда и ни за что, не увидит его слез. Они не увидели друг друга, не поговорили и не попрощались. – Здравствуй, Ойкава-сан. Тоору поднял голову, фокусируя взгляд на красивом лице Аяки. «А, точно, она же говорила, что будет ждать на станции», – мелькнула запоздалая мысль, а молодой человек едва успел нацепить на лицо дежурную улыбку. – Здравствуй, Аяка. Знаешь, а я ведь думал… Договорить ему не дали, быстро накрыв губы трепетным, сладким поцелуем. Тоору не ответил, но и отталкивать не стал, позволяя ей закончить процесс. – Ты мне нравишься, Тоору. Очень-очень нравишься. Он замер, словив чувство дежавю. В голове сам собой возник единственно верный ответ, и Ойкава улыбнулся: – Тогда будь со мной.

***

Ойкава не планировал жениться, от слова «вообще», и на протяжении двух лет успешно игнорировал все разговоры о свадьбе. С учебой у обоих дела шли прекрасно, предложения о работе тоже поступали. Тоору планировал уехать в Бразилию или еще куда, да там и остаться, однако у Аяки были свои планы. Девушка становилась все более отчаянной, более жадной… Словно чувствуя, что в любой момент может потерять его, она присосалась, точно клещ, хотя Тоору никаким образом не избегал или не пренебрегал ею, выполняя отведенную ему роль хорошего парня. Дорогие рестораны, театры, долгие вечерние прогулки, подарки по поводу и без, совместные посиделки с друзьями и родителями, цветы каждый день – казалось, Ойкава отдавал ей больше времени, чем было в самих часах. Но Аяке всего этого было мало, ей нужен был он сам. Полностью. Без остатка. Нужен был больше, чем просто физическая близость или сладкие речи, ей нужна была сама его душа. И если невидимые путы душили-душили, продолжали душить, пока, наконец, кислород окончательно не перекрыло. Она решилась после того, как случайно застала его одного. Пьяного, злого, рьяно вытирающего неостанавливающие слезы. Одного и разбитую фотографию, на которой была изображена совсем юная девочка. Аяку словно током прошибло, когда Тоору поднял голову и мрачным взглядом вперился в нее. Тяжелый темный взгляд из-под насупленных бровей, в котором уже не было ни капли опьянения, лишь застывшие, как по команде слезы. – Что ты тут делаешь? Аяка не ответила, обведя ошарашенным взглядом комнату. – Кто это? –– только и смогла хрипло выдавить она, дрожащим пальцем указывая на фото. – Сестра Хаджиме. Девушка знала друга Ойкавы, пару раз приходилось обраться лично, но вот наличие сестры никак не обсуждалось. – Ты… Ты в таком состоянии из-за… неё? – подняла она недоверчиво-скептический взгляд, в сердце зародился червячок недоверия. Быть ведь того не может! Однако ответ Тоору прозвучал словно гром среди ясного неба: – Да. Аяка, не веря своим глазам присела перед молодым человеком на корточки. Под острым каблуком хрустнуло разбитое стекло. Ойкава продолжал смотреть на нее, но, казалось, не видел. – Ты ведь несерьзно, верно? – Абсолютно серьезно. – Девочка?.. – Да. В голове что-то щелкнуло, и Аяка сказала то, что не должна была говорить. – Хочешь забыть? – Хочу, но не смогу. Девушка слегка отпрянула и полезла в сумку, чем-то шурша. Достала маленькую круглую пудреницу, ногтем подцепила дно. – Сможешь, – твердо, уверенно, зло. – Это обычный магний с витамином B6, пью, когда надо привести нервы в порядок. Эффект накопительный. Дай мне месяц, все образумится. Ойкава покосился на обычную белую капсулу, нервно зажатую в цепких пальцах. В одно мгновение все понял. Нужно было что-то сделать, попробовать отказаться, да и, по-хорошему, выяснить откуда у неё это. И пока раздумывал, Аяка, не мешкая ни секунды, сжала пальцами свободной руки его подбородок и буквально впихнула ему в рот капсулу, которая тут же лопнула под зубами. Тоору было все равно, он не пытался сопротивляться, хотя и мог, лишь откинул голову назад, чувствуя кисловатую горечь на языке. После алкоголя сознание и так было затуманено, а после наркотика поплыло окончательно. Тогда ничего не произошло, его просто вырубило, а на утро болела голова. Позже боли только усиливались. Ойкава делал вид, что не замечает, как Аяка то и дело подсыпает ему наркотики то в еду, то в питье. Пил, ел, как и прежде. Позволял, лишь бы действительно забыть. Но возникающие перед ним с завидной частотой образы лишь усиливались. Где-то глубоко-глубоко в сознании он понимал, что это неправильно, но чем больше Тоору принимал, тем чаще видел вместо Аяки Касуми. Не полностью образ, а лишь какие-то его части, но этого хватило. Девушка добилась того, чтобы Ойкава однажды произнес тихое: – Касуми, – теперь она знала имя той, кто терзал все его мысли. Но то ли организм упорно сопротивлялся той дозе, что в него впихивали все его время. То ли его чувства к младшей Иваидзуме были настолько сильны, что ее облик под чужой личиной не давал себя обмануть. То ли моральные принцы не позволяли сделать то, о чем мечтал… Тогда Аяка психанула. Просто в тот момент, когда он крепко спал после трудного рабочего дня, почувствовал резкую боль, разлившуюся по телу обжигающим теплом. Голова налилась свинцовой тяжестью, руки и ноги стали ватными, а место прокола дико болело. – Ты… – едва шевеля языком, прошептал он, сквозь затуманенный взгляд, видя хищное лицо девушки. В сознание приходить было больно и неприятно, тем более, что события прошедшего дня были размыты. О том, что его изнасиловали, пока он был без сознания, говорили царапины и многочисленные засосы по всему телу. Тоору недовольно скривился, почесав руку. Делая укол, Аяка проткнула вену, из-за чего на коже образовался потрясающий черно-фиолетовый синяк. Он промолчал. Снова. Аяка нервничала, ждала расспросов, но на молодого человека нашло непробиваемое спокойствие. Лишь позже, когда уже было нечего терять, он понял, каким глупцом был. Как важно было говорить, а не молчать. А затем положительный тест на беременность. Девушка была счастлива, Тоору не очень, но принял этот факт с улыбкой: Аяка добилась того, чего хотела, привязала его к себе. Несмотря ни на что, но Ойкава не мог попросить ее сделать аборт, слишком твердо ему вбили в голову понятия о семейных ценностях и роли детей в семье. Кто-то считал эмбрион – лишь набором клеток, ведь человеком это становится исключительно после рождения. Но для кого-то другого, включая самого Ойкаву, даже эти крохотные зачатки были важны, ведь несмотря ни что, но это дало отростки, хотело жить и появиться на свет. И как бы Тоору не скрипел зубами, но это был его ребенок, невзирая на обстоятельства его рождения. День свадьбы был назначен незамедлительно, дабы скрыть преждевременный залет невесты. Счастливая девушка, готовая стать матерью, не менее счастливые родственники, дождавшиеся радостного события, лишь один жених делал вид, что он счастлив. Надетая ранее маска плотно прилипла к его лицу, скрывая истинные эмоции и помыслы. Он готов был играть эту роль до победного конца, и лишь из-за этого пригласил Касуми и Хаджиме на свадьбу. Хотелось взглянуть на девушку в последний раз, наглядно показать, что у него все хорошо, и что ей не нужно надеяться… Друг пришел, его сестра нет. Отъезд Касуми в Америку стал шоком, который Ойкава так и не продемонстрировал. Хаджиме был не доволен столь скоропостижной свадьбой, тем более с Аякой, она вообще ему не нравилась. Уже тогда подсознательно чувствовал некую гнильцу. Хотелось рассказать, насколько он был прав… Однако, Касуми все равно отметилась, передав самодельный подарок, от которого невеста быстро избавилась. Где-то в глубине души, Тоору надеялся, что его маленькая возлюбленная придет, и они смогут поговорить по душам. Возможно тогда бы что-то изменилось. Возможно тогда еще можно было повернуть все вспять. Не пришлось бы мучиться в неведении, не пришлось бы страдать от разрывающих изнутри чувств, сгорая от любви. Но Касуми лишь передала привет и пожелания здоровья и счастья. То ли тогда все внутри оборвалось, то ли Тоору действительно поверил в то, что девочка забыла его, но он окончательно опустил руки. Бороться ни за что не хотелось, не хотелось вообще ничего. В который раз Ойкава признал самому себе, что он трус, ведь не хватило смелости даже остановить Аяку от безжалостного уничтожения самодельной игрушки, подаренной на свадьбу. А затем случился переезд. Далеко, поближе к родственникам новоиспеченной жены, окончательно ограждая себя от прошлого и от возможного будущего. Вопреки всему, но Тоору разорвал все возможные отношения с бывшими друзьями, одногруппниками и коллегами, надеясь, что все закончится там, где и началось. Далее дни протекали, как в фильме «День сурка»: работа, еще раз работа, тренировки, Аяка, истерики с битьем посуды… И все начиналось по новой. Со временем Тоору даже не пытался скрыть своего отношения к Аяке. Нет, он не оскорблял, не унижал, не поднимал на нее руку… Со стороны они вообще походили на идеальную семью, живущую в гармонии с собой и друг с другом. Однако чем больше времени проходило, тем чаще его взор устремлялся на старые юношеские фотографии, и мужчина предавался ностальгии. Только в этих старых потрепанных временем фотографиях он снова жил. А здесь… Это не жизнь, лишь подобие оной. И в такие дни Аяка становилась все более нетерпимой и жадной. Было не понятно, то ли она упивается его жалким состоянием, то ли переживает, то ли готова убить собственноручно. Одно было ясно точно: Касуми Аяка ненавидела всеми фибрами души, хоть ни разу и не видела. Ей была отвратительна сама мысль о том, что Тоору сосредоточивает свое внимание на ком-то другом. И, используя связи своего брата, она нашла ее. Просто в один прекрасный день предъявила мужу новые фото и небольшую информацию о ней, вплоть до расписания ее занятий и подработок. Даже копии резюме, отсылаемые в агентства по найму сиделок. Акума изрядно постарался, шпионя за ней. И Ойкаве это не понравилось. Скандал получился грандиозный: с угрозой развода и избавления от ребенка, хотя сроки беременности уже не позволяли сделать аборт. Однако у Тоору были все козыри в рукаве, ведь Аяка и не думала отказываться от применения «легких наркотиков». А поскольку жена уже после беременности перестала кормить мужа препаратами, запрещенные вещества обнаруживались только в ее крови. Зная о зависимости дочери, ее отец тщательно следил за дозами, вмещая крохотные миллиграммы в безобидные на вид капсулы с успокоительными добавками. Индивидуальная разработка, не требующая массового производства, то, что легко скроет частная компания. В массы такие препараты не уходят, но их количества вполне достаточно, чтобы провести биохимический анализ, просто найдя нужный реактив. Где она? Как живет? Чем сейчас занимается? Все ли у нее хорошо? Счастлива ли она? Вопросы не давали покоя, но и от Хаджиме вестей становилось все меньше и меньше. Тоору прекрасно понимал, что самолично сжег все мосты, обрубил нити и саму возможность на восстановление прошлой жизни, но ничего не мог с этих поделать. Пока одна его часть упорно пыталась сохранить подобие семьи, вторая его личность рвала от бессилия волосы, не понимая, как они докатились до такой жизни. Они! Для кого были открыты все дороги мира, для того, в чьем лексиконе не существовало слова «нет». Это была болезнь, которую Ойкава игнорировал. Возможно, простой поход к психологу мог бы изменить сложившуюся ситуацию. Но сама мысль о том, что он может рассказать постороннему человеку о том, что так упорно и долго скрывал – казалась дикой. Так говорила одна его сторона. Другая же сущность, сильная, смелая, но запрятанная в самые потаенные уголки души, просто хотела жить так, как чувствует. Однажды, когда любовь к Касуми все-таки немного взяла вверх, он собрался и позвонил. Затем снова и снова… И каждый раз слышал безжалостное «аппарат вызываемого абонента выключен или находится в не зоне действия сети» или «набранный вами номер недоступен». Тоору понимал, что за столь долгое время девушка успела сменить номер, а может и не раз, но, тем не менее, каждый раз, набирая ее номер, чувствовал некую иллюзий облегчения. Родившийся ребенок, в чертах которого подозрительно угадывались черты возлюбленной девушки, немного привел его в чувство. Тоору любил Шина, несмотря на обстоятельства его рождения. Однако жена ему совершенно безразлична, лишь призрак, блуждающий по дому. Он не пытался скрывать своих истинных эмоций, а Аяка не пыталась сдерживаться. Затем наступило долгожданное молчание, а спустя несколько месяцев последовал закономерный вопрос: «Ты хоть немного меня любил? Хотя бы в самом начале? Хотя бы самую малость?». Ойкава ничего не ответил, ведь тогда его слова оказались бы ложью. А затем появился он! Молодой любовник младше женщины на семь лет. Тоору знал, Аяка даже не пыталась скрывать свои новые отношения, выставляя их на всеобщее обозрение. Она писала в соцсетях, как счастлива, как любима и что готовится к лучшей жизни. То ли действительно успокоилась и отпустила ситуацию, то пыталась насолить мужу еще сильней, выставляя рогоносцем. Было подозрительно, что женщина, решившая рискнуть собственной репутацией, не погнушавшаяся использовать наркоту для достижения цели и полностью завладевшая жизнью мужчины, сдалась. Нет, конечно же нет, предпоследний пост, где она засняла плаксивое видеообращение ясно дало понять, что она в тихой ярости. Аяка в открытую называла мужа педофилом, говорила о его связи с несовершеннолетней девочкой. Заявляла, как боится, что подобное может случиться с ее единственным любимым сыном… Касуми в это время жила спокойно в Нью-Йорке, ничего не подозревая и ни о чём не догадываясь.. Тоору сделали преступником в глазах общественности, но из Касуми не сделали жертву преступления, которую могли пожалеть. Наоборот, выставили все так, будто это она совратила взрослого мужчину, вынудив вступить с ней в интимную связь… Все это могло бы попасть в сеть, да, если бы не авария, из-за которой видео так и не было размещено, оставшись в сохраненных черновиках. А затем начались нападки родственников жены, которые заявляли, что именно Ойкава убил Аяку. Тоору был на грани. Невозможность поговорить с кем-нибудь, высказаться или хотя бы поплакать дались очень тяжело. Не хватало ни на что сил, не было желания жить, держался лишь благодаря сыну и единичным сообщениям Иваидзуми. Было не просто плохо, было хреново. Мать просила, буквально умоляла вернуться в город, начать жизнь с чистого листа, но он не мог. Чувствовал себя виноватым перед ними, перед семьей Иваидзуми, перед самой Касуми. Как бы он, спустя столько лет явился к ней, весь такой из себя улыбающийся и с ребенком? Пришел бы и завил: «Я теперь вдовец, давай забудем все обиды и будем воспитывать моего сына вместе»? Ха-ха, три раза. Да Касуми бы только посмеялась и добавила б, что так ему и надо. Было больно, несправедливо, обидно… Нутро в буквальном смысле разрывалось на части, самосознание разрушалось вдребезги. Тоору чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, перед которым открыли ворота к свободе, но который сидит на цепи, связанный по рукам и ногам. Чем больше рыпаешься, тем больнее становится. Чувствуя, что еще немного и он сорвется, Ойкава позвонил лучшему другу. Гудок, второй, третий… Хаджиме взял трубку. Не сказать, что был этому доволен, но бросить старого приятеля не мог. Тоору едва успел сказать несколько слов об Аяке, о Касуми, как случилась еще одна беда – не потухшая сигарета. Официально, все можно было списать на технику безопасности, мол, несоблюдение инструктажей и прочее. Но мужчина курил в разрешенном месте, ничего не предвещало взрыва, но он произошел. Просто старые трубы, находящиеся неподалеку, постепенно вымещали газ из-за образовавшегося давления, и разошлись швы на стыках. Просто случайность, но эта чертова сигарета отлетела именно к этим трубам. Если бы чуть раньше рабочий цех заметил, что давление резко растет, просто-напросто перекрыли бы их, а швы бы заделали за обед. Но произошло то, что произошло. Мощных бабах! И Ойкава оказался единственным человеком на улице. Взрыв слышал и Иваидзуми, быстро смекнул, что произошло, рванул на мотоцикле, держал Тоору на связи, дабы тот не отключился до прибытия скорой. Ойкава оказался под завалами. Боль была адской, ног не чувствовалось, перед глазами все плыло. Врут люди, говоря, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Тут бы хоть сознание от болевого шока не потерять, не то что мыслить о сделанном и не сделанном. Кажется, Тоору пытался что-то говорить, но получалось плохо. А потом резкая тишина, а в ушах противно запищал аппарат мониторинга пульса… Очнулся уже в больнице. С ожогами тела в 45%, без ног, без шанса на нормальную жизнь… Врачи в ожоговом центре сказали, что это чудо, что мало кому удается выжить, но Тоору знал одно – лучше бы не выжил. Лучше так, чем всю жизнь быть инвалидом. Мать с сестрой плакали, родственники жены язвили, коллеги сочувствовали. Четыре невыносимо долгих месяцев лечения и восстановления, а чувство, будто побывал в Аду. От этих жалостливых голосов хотелось сбежать куда подальше, потому что чем больше времени проходило, тем явнее слышались другие слов аи другие голоса. Урод. Инвалид. Так ему и надо. Поделом. Наказан. Ненужный. Брошеный… Ойкава возненавидел весь белый свет и себя в том числе. Память слегка исказилась из-за посттравматического синдрома, Иваидзуми едва ли не стал самым злейшим врагом. Бросил. Это Тоору точно понимал. Естественно, он толком и не помнил их последнего разговора, не слышал, как визжала колеса мотоцикла по мокрой дороге, как удивленно кричит друг, ведя держаться, и как разбивается тяжелый металл… А потом появилась тень. Он видел ее везде: в окне, в отражение зеркала, в стакане с водой, видел, просто закрывая глаза. Она давила, душила, и будто бы с каждым новым негативом становилась все сильнее и материальней. Шел пятый месяц, и тут на пороге уже ненавистной всеми фибрами души палате, появилась она. Касуми. Повзрослевшая, прекрасная, словно цветы гортензии. Тоору не поверил своим глазам, не хотел верить, не хотел, чтобы она видела его таким… Сиделка? Она? Для него? Слов не было, но были эмоции. А Касуми… Она смотрела на него так, будто на какого-то незнакомца: спокойно, равнодушно, немного отрешенно, будто не видя его плачевного состояния. А уж когда заговорила про субординацию, так все, у Тоору окончательно сорвало крышу. Его внутреннее «я» возликовало, увидев ее. Его тень, преследовавшая все это время, словно бы затихла на секунду, но распалилась немой яростью. Касуми не должно быть здесь. Он сам вычеркнул ее из своей жизни. Избавился раз, получится и второй… Однако, Ойкава сильно просчитался. Маленькая девочка давно превратилась во взрослую женщину. Она стала мудрее, рассудительнее, терпимей и, несомненно, упрямей. Теперь не он – Ойкава Тоору, а Касуми Иваидзуми добивалась своей цели. Внутреннее «я», те чувства, что он всеми силами старался похоронить в своем сердце и сознании, стали брать вверх. Ледяная тюрьма стала таять под ласками и нежностью, заставляя сердце вновь и вновь давать сбой. А ее черные пристальные глаза… О! Ойкава был готов лечь возле ее ног, лишь бы она не отрывала от него взгляд. Но его блокировка чувств, которую Тоору оттачивал все эти годы, подогревалась тенью, которая, как совесть давила и заставляла чувствовать себя ущербным. И что с того, что они встретились спустя столько лет? Она не может любить его так же, как он любил ее все эти годы? Ему нельзя было любить ее тогда, нельзя любить и сейчас, когда он такой… Вдовец, инвалид, урод с ребенком… Кому он нужен такой, если сам себе омерзителен? Вот его и мотало из одной крайности в другую: то хотелось причинить боль, чтобы она ушла сама, то прижать к себе и никогда больше не отпускать. Комплексы, зародившиеся уже в сознательном возрасте, оказались даже сильнее подростковых закидонов, требовалось полностью переосмыслить свой разум, разложить по полочкам тот бардак, который образовался благодаря разнесенному в пух и в прах сознанию. Разум, чувства, неприязнь. Но тень оказалась всего ли его старым другом – Иваидзуми Хаджиме. Вот чьего мнения и чьего осуждения Тоору боялся больше всего. Хаджиме души не чаял в своей сестренке, защищая ее даже от собственного отца, мог разорвать и самого Ойкаву, если потребуется. Но одновременно он был и тем, кто мог поддержать его. Всегда поддерживал, будто знал наперед… Тоору замолчал, скривившись, и отвернулся от Касуми, будто досадуя на свою слабость. Девушка молчала, ошарашенно тараща круглые глаза, а затем… Ойкава слушал, слушал и еще раз слушал: отборный американский мат, вещающий о том, какой он идиот, как он мог вообще во все это ввязаться и вообще, насколько он неправ. – Может хватит? – наконец взмолился он, чувствуя, как стремительно богатеет его словарный запас. Девушка подавилась воздухом и новой порцией ругательств, возмущенно засопела, сжимая и разжимая кулаки. Пальцы ее мелко подрагивали, костяшки побледнели, было видно, как ей хочется его ударить, но сдерживается из-за чистого упрямства. – К… Х... Мгх… Идиот! Придурок! – припечатала она напоследок, плюхнувшись на стул и залпом допив остывший кофе. – Как ты мог?.. – зашептала Касуми, запрокидывая голову и отчаянно пытаясь заставить слезы течь в обратном направлении. – Зачем терпел все это время? Почему не пытался поговорить, все рассказать? Хаджиме бы выслушал, помог, если бы только попросил. Ты мазохист? Терзать себя – это твое хобби, м? – она опустила на него усталый взгляд и слегка улыбнулась. – Неужели ты все это время действительно любил меня? Даже после всего того, что произошло? – Даже сильнее, – тихо, но искренне признался он. – Каждый день, не переставая. – Ха-а… – тяжелый, мученический вздох. – Столько боли, столько слез, и все ради чего? Наверно, стоило терпеть и ждать только ради этого момента. Ойкава не спешил радоваться, виновато наблюдая за успокаивающейся девушкой, и даже не надеясь на то, что буря миновала. А Касуми, что-то решив в своей голове, как-то нехорошо усмехнулась. Ножки стола грохнули о пол, и, сложив руки домиком, Иваидзуми уперлась локтями в стол. – Тем не менее, одна деталь из твоего рассказа не дает мне покоя. Скажи, – девушка привстала, слегка подавшись вперед. – Видео так и не было опубликовано, из-за аварии. Так вот, кто приложил руку к смерти Аяки: ты или ее брат? Тоору посмотрел на нее с легким прищуром внимательных глаз, на лице его расплылась красивая, завораживающая улыбка. – Я когда-нибудь говорил, что у тебя потрясающая дедукция? – Нет, но догадываюсь. Так кто же? – Я не мог позволить, чтобы твое имя полоскали в свете, Касуми. Цвет спал с лица девушки, и она лишь прошептала: – Боже, спаси и сохрани нас. Ойкава вернулся раньше положенного, с Аякой они давно не жили вместе в одной комнате, так что женщина могла не услышать его шагов. Тоору, по старой привычке, передвигался стремительно, но бесшумно, мягко ступая по паркету, пока не услышал смех жены. – Это будет фурор! Представляешь, насколько быстро разлетаются подобные посты? Что значит «не надо»? – в голосе ее звучало явное неудовольствие. – Еще как надо! Подумать только: столько лет сохнуть по девчонке! Так что плохого, если о силе их невероятной любви все узнают? Нет, видео почти готово, хочу выложить завтра, чтобы местоположением не светить. Ну и придется зацензурить некоторые подробности, иначе удалят за пропаганду. Ну и что? Я с удовольствием посмотрю, как исказится его лицо, когда расскажу о его девке. Да она, скорее всего, уже не раз мужикам давала. Кстати, молодец девочка, пусть гуляет, пока молодая! А сам-то… Хренов педофил! Небось представлял, когда трахал меня, что это она… Кстати, завтра же едем, да? Только ты за рулем, мне утром в салон, а там подают отменное шампанское… Тоору сжал кулаки. Хотелось верить, что это какая-то ошибка, что речь шла о ком-то другом, но… Имена, произнесенные Аякой, стали для нее смертным приговором. Их с Касуми имена. Он знал, что она встречается с любовником, собирались прокатиться до соседнего города, присмотреть новый телевизор для их совместного жилья. Знал, что Аяка возьмет машину Тоору. А еще знал, что жена настолько привыкла, что всеми поломками, заменами и прочими вещами занимается муж, что ей даже в голову не придет, что уже несколько месяцев как пора менять тормозную жидкость и стертые накладки. Ойкава честно хотел их поменять, но из-за постоянной езды на электричке, все откладывал этот момент. Он ничего не сказал, позволив жене сесть в заведомо смертельную машину. Улыбнулся и попрощался. Крутой спуск с горы, перегрев тормозной жидкости, проваленная педаль и полная потеря управления. Авария. Тоору был совершенно не причем, на машине он не ездил несколько месяцев, знать не знал о ее неисправности, а Аяка постоянно была за рулем, да еще и любовнику своему давала кататься. Ойкава не убивал жену своими руками, не нанимал никого, чтобы намеренно испортить машину (хотя была такая идея), но простое молчание унесло две жизни. Он не жалел, не испытывал чувства вины, но до самого конца продолжал играть роль примерного супруга, даже разревелся на показаниях в прокуратуре. Единственный, кто не поверил, был брат Аяки. – Почему просто не удалил видео? Ойкава пожал плечами: – Что толку? Удалил бы то, она бы настрочила новый сценарий, лучше прежнего. Не знаю, что это везение или как, но повезло, что Аяка захотела, что геолокация была другой. – Ты псих, – вынесла свой вердикт Касуми. – Ты реально отправил свою жену на верную смерть из-за дурацкого поста? – Я спас нас, этого вполне достаточно. – Не думаешь, что взрыв и твои ноги – это плата за грехи? – Пусть так. Но я жив, здесь, с тобой. Этого вполне достаточно. – Ненормальный. Но все равно самый любимый.